Текст книги "Прощание"
Автор книги: Паскаль Кивижер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
22
Голубевод ходил как голубь, кивая на каждый шаг головой. Сходство довершали черные любопытные глаза, бородавка на носу, плотное тело, серый костюм, белая рубашка и черный галстук в зернышках. Он знал своих птиц по именам и по гнездам. Знал, кто из них чемпион по скорости, кто по выносливости, кто силен на средней дистанции, кто в производстве потомства, и для каждого подбирал свой рацион, мечтая доверить им все государственные тайны.
В тот день он держал в руках клетку, в которой ворковал крупный голубь с привязанным к лапке посланием. Клетка украшена была всеми королевскими знаками, а также большой буквой «Т» с завитками. Голубеводу ее передал стражник, дежуривший у арки, а тому вручил ее шедший с рынка рыбак, который получил ее от неизвестного наездника. Словом, голубевод не имел ни малейшего представления, откуда она.
Птицу же, напротив, он знал прекрасно: жилистая, с ясными внимательными глазами, – в апреле он доверил ее королю, когда тот поехал в усадьбу Ис, где ее и украли. Король подозревал госпожу Доре, Бенуа подозревал Сигмунда, но никто не знал, куда она подевалась. И вот голубь внезапно возник снова. И то, что он прибыл в клетке, а не на собственных крыльях, могло значить только одно: он обосновался в чужой голубятне и уже не нашел бы дороги до дворца. Смертельное, личное оскорбление для голубевода.
Исчезновение, внезапное появление, тайна. Одно было ясно: и голубь, и клетка, и послание предназначались королю. И уж теперь-то он не обойдется одним пожиманием плеч. Зная, что по понедельникам король выслушивает жалобы и прошения своих подданных в Тронной зале, голубевод явился в мозаичную галерею, служившую залом ожидания, и поставил клетку к ногам статуи Элоизы.
Лакеи, дежурившие перед бронзовыми дверями, всегда колебались, стоит ли впускать тех, кто явился без назначенной аудиенции. Тем более в день похорон господина Блеза де Френеля, которые займут у короля все время от обеда до вечера. Пока они справлялись у Тибо, впускать ли голубевода, голубь лихорадочно тянул сквозь прутья голову, пытаясь попить из фонтана. Голубевод открыл клетку и, ловко взяв птицу, поднес ее к чаше. Маленький клюв как будто целовал Элоизе ноги; эту сцену и застали вернувшиеся лакеи: аудиенция была одобрена.
Голубевод проскользнул в залу, держа в одной руке клетку, в другой птицу, и не заметил на красной дорожке складку. Он растянулся во весь рост. Над головой прохлопали крылья, а сзади громко хлопнули двери. Король, сидя на троне, почесывал подбородок.
– Ты мне что-то нес?
Голубевод поднялся, стараясь не упускать из виду ни птицы, ни короля, ни ковра.
– Скорее не я, а этот голубь, сир, принес что-то для вас.
– Его привезли сегодня утром, сир, вот в этой прелестной клетке.
– И откуда его привезли?
– Не могу знать, сир.
Тибо поднял глаза на капитель колонны.
– Мы можем его как-то достать?
– Безусловно, ваше величество, он голоден. Я могу приманить его зерном.
– Сходи за ним, я подожду.
Голубевод тут же протиснулся между дверей, открыв их на узкую щелку. Мозаичная галерея не имела крыши: если птица вдруг вылетит из залы, она тут же отправится к своей новой голубятне, и больше они ее не увидят. Тибо отложил следующие аудиенции и стал ходить взад и вперед вдоль колонн. Он остановился возле клетки. Прекрасная, искуснейшая работа, изысканные узоры. Взгляд его задержался на разукрашенной букве «Т». Не нужно было далеко ходить, чтобы найти кое-кого на эту букву. К тому же ему было нетрудно представить себя в клетке.
Он открыл дверцу, потом отпустил ее, дав захлопнуться. От легкого щелчка голубь перелетел на другую колонну. Ища его взглядом, Тибо подумал, что, по сути, Тронная зала – всего лишь очень большая клетка для очень крупной птицы. Он ведь тоже тоскует по воле. Воле просто сделать свою жену счастливой, – как самый обычный мужчина. Пьер, его предок, некогда передал трон Бержерака своему младшему брату и отправился в добровольное изгнание со своей пастушкой в Краеугольный Камень. Может, и Тибо последовал бы его примеру, не будь Жакар Жакаром.
Голубевод прибежал, запыхавшись, и устроил для голубя настоящий пир. Тот долго разглядывал яства сверху, не снисходя до того, чтобы слететь. Он мог позволить себе промедление: король явно не покушался на его зерна. Однако, стоило ему спуститься, Тибо рванулся к нему, так что голубевод едва успел остановить короля. Нужно было выждать, пока птица выбирает клювом нужные зерна, разбрасывая остальное по всем углам залы.
– Голуби те еще транжиры, сир… Ну а этот, ох, подумать только…
Тибо слушал его вполуха, пристально глядя на привязанное к лапке послание.
Голубь переключился на другое блюдце, где его ждало пшеничное изобилие. Голубевод знал, что, наевшись, он снова взлетит как можно выше, и потому стал понемногу приближаться, съежившись и воркуя. Его сходство с птицей поражало. А серый костюм невероятно походил на голубиное оперение. Голубь безразлично глянул на него, не прерывая трапезы. Он прекрасно его знал и потому не видел причин бояться.
Тибо стоял не дыша, пока маленький, еще теплый сверток вощеной бумаги не оказался у него в руках. Из свертка к ногам выпала прядь светлых волос. Он прочел: «Виктория в обмен на Сири. Сегодня, в полночь, мыс Забвения».
На миг все исчезло перед глазами; потом он помахал посланием перед голубеводовой бородавкой.
– И где доказательства, что она правда у них?
– О ком вы говорите, ваше величество?
Вместо ответа Тибо смял записку в кулаке. Голубевод не знал, уйти ему или остаться. Затем бронзовая дверь приоткрылась, и один лакей шепнул что-то на ухо другому. Тот подошел к королю и неохотно объявил:
– Непредвиденный посетитель, ваше величество.
Это был старый сапожник, которого Ирма Сильная наняла следить за Сири. Вчера он упустил ее из виду, когда зашел пропустить стаканчик в трактире. Раз – и ее уже нигде нет. Ирма и ее скалка живо погнали сапожника во дворец, чтобы он сам все рассказал королю. Пока он искал на спящем Плоскогорье лошадь, пока седлал ее, пока спускался по бесконечному склону вниз к опустевшим фруктовым садам, пока ехал через Центр с заворотом в Приморье, его лошадь уже обессилела. Он сделал привал и поспал под деревом.
Вот почему он появился во дворце позже, чем клетка с голубем.
23
Вощеная бумага оплывала на углях. Эма следила окаменелым взглядом за тем, как она прогорает.
– Жакар спешит на помощь любовнице, – пробормотал Тибо у нее за спиной. – Даже поверить трудно.
– Это потому, что она у нас, сир, – заметил Гийом. – Он боится, что она заговорит.
– Я не отдам ему Викторию.
– И что скажут о короле, который оставляет в беде ребенка? – спросила Эма с вызовом.
– Ничего хорошего, госпожа, и будут правы, – ответил Гийом.
– Виктория – слишком жирный кусок по сравнению с Сири, – размышлял Тибо вслух.
Эма вскинулась как волчица.
– Что-что?! И что ты хочешь этим сказать? Что не все человеческие жизни равноценны?
– Разумеется, все люди равноценны, но…
– Но что, Тибо? Ты готов пожертвовать беззащитным ребенком ради злой женщины? Оставишь Сири с незнакомыми людьми, которые с ней… сделают с ней… что? Что они с ней сделают?
Сейчас она разрыдается, или ударит, или и то, и другое. Тибо, не зная, как быть, шагнул ей навстречу, потом отступил. Гийом, смутившись, спрятался за креслом на львиных лапах.
– В чем именно ты обвиняешь меня, Эма?
– В жестокости!
– Что, прости?
– В несправедливости!
– Но…
– В злоупотреблении властью!
– Эма…
– В дискриминации!
– Ты точно обо мне говоришь?
– О ком же еще?
– Я как-никак женился на рабыне!
Просторный королевский кабинет вдруг сделался невыносимо тесным. Тибо закусил щеку до крови. Он не должен был. Эма довела его до черты, но он не должен был. Она повернулась к камину и – невероятно – опустила голову. Гийом в крайнем смущении шагнул к двери.
– Я ТЕБЯ НЕ ОТПУСКАЛ, ЛЕБЕЛЬ, СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИСЬ!
Гийом вернулся обратно за кресло, прямой, как оловянный солдатик. Тибо протянул вперед руки.
– Эма. Прости. Посмотри на меня.
Она все глядела в огонь. Рабыня, рабыня. Вдобавок мысль о том, что Сири распоряжаются как разменной монетой, будила в ней горькие воспоминания, одно за другим.
– Эма… – взмолился Тибо.
Она не двигалась, только ворошила кочергой угли. Капитан невольно искал глазами ближайший выход. Окно – правда, его пришлось бы разбить. Так что он остался стоять, прокручивая в голове ситуацию. И поскольку Тибо обратился к нему на «ты» в присутствии Эмы, он ответил тем же, рискнув предложить компромисс:
– Вытяни из Виктории как можно больше сведений, Тибо. До полуночи еще есть время.
Эма повернулась к нему.
– Она высокомерна. И сильна. Взять ее можно только измором.
– На это уйдет целая жизнь… – вздохнул Тибо.
Он заходил кругами, глядя в ковер, и вдруг поднял голову, будто его осенило.
– Знаю, – сказал он, – знаю! Жакар сам придет за Викторией.
Капитан разнял скрещенные руки. Он чувствовал, что за этим последует какая-то опасная идея.
– Почему?
– Потому что я повышу ставку. Я предложу ему кусок еще жирнее.
– Какой еще кусок?
– Себя.
Слово повисло в тишине; так падает в воды пруда свинцовое грузило.
– А взамен пусть он лично приведет мне Сири.
– Ты задумал… поединок? – ошеломленно догадался Гийом.
– Очевидно, того же хочет Жакар. Мыс Забвения… Четко очерченное, ограниченное пространство, вдали от всех, в такой безумный час. Классика. То, что надо.
В ужасе Гийом напряг мозг, чтобы срочно придумать возражения.
– Тебе нужно будет послать ему вызов, Тибо. А ты ничего не можешь ему послать – ты даже не знаешь, где он.
– Голубь знает. Он живо туда долетит.
Тибо был прав: почтовые голуби знают лишь одно направление – к своей голубятне. И откуда ни летят, всегда ее находят. Жакар сам устроил все так, чтобы получить ответ.
– Чтобы оправдать поединок, нужно оскорбление, – продолжал возражать капитан.
– Оскорбление, Гийом! Да их не перечесть. Само его присутствие на острове – уже оскорбление короны.
– Дуэль – тоже оскорбление короны.
– Ничего, корону я с собой не возьму.
– Это противоречит законам и нравственным устоям королевства, Тибо. Что ты скажешь на это?
– Чрезвычайные обстоятельства.
– Это недопустимый ход.
– Допустимый.
– Недопустимый.
– Допустимый, только на этот раз.
– Ты порочишь обычаи.
– Разве порок – стремиться защитить свой народ?
– Ну и как ты будешь биться, Тибо, с твоим-то больным запястьем и без лучевой артерии?
– У меня, представь себе, две руки. И назови еще кого-нибудь, кто владеет мечом?
– Мастер Бове.
– Забудь про Бове. Я или никто.
– Жакар прекрасный фехтовальщик.
– Я знаю его слабости.
– Но ночью, в темноте, Тибо… Вы же ничего не увидите.
– Поставим факелы.
– Факелы! То-то зрителей набежит.
– Я сам их зажгу, когда будет нужно.
– Он придет не один.
– Никто не приходит один на дуэль, Гийом, ты сам знаешь. Нужно по свидетелю с каждой стороны.
– И кто станет твоим?
Тибо на секунду запнулся и сказал наугад:
– Овид.
– Овид? Почему Овид?
– А почему бы и не Овид?
Тон его становился все тверже. Гийом, исчерпав доводы, вцепился в спинку кресла. Он видел на лице короля знакомую решимость, которая означала: для него эта мысль – уже свершившийся факт. Но Эма знала главное возражение:
– Ты не сможешь его убить, Тибо. Ты мне сам говорил.
– Поединок не всегда кончается смертью.
– Поединок для удовольствия – да, но это будет дуэль до победного конца.
– Но не обязательно смертельного.
– И как тогда быть с победой?
– С победой? То есть с «Викторией», а? – улыбнулся Тибо, – ей-то я и займусь.
И, не давая им что-либо прибавить, он вышел, оставив их в огромном пурпурном кабинете. На Эму было больно смотреть. Гийом раздумывал, как бы ее утешить, но и смущался как никогда.
– Госпожа, я…
– Снова прямо к волку в пасть… – перебила его Эма.
– Что вы имеете в виду, госпожа?
– Капитан, вы правда считаете, будто Жакар боится, что Виктория заговорит? И потому спасает ее только сейчас, когда мы ее поймали?
– Да, госпожа, так я и думаю.
– Вы ошибаетесь. Совсем наоборот. Жакар ждал, когда Виктория попадется. Ему нужна была разменная монета, чтобы приманить Тибо.
– Но ведь не Жакар вызывает короля на поединок, госпожа.
– Жакар не может сам требовать поединка. Он надеялся, что это сделает Тибо. Они поняли друг друга с полуслова.
Она тяжело вздохнула.
– Как братья.
24
Виктория очнулась от липкого сна: щека пристала к камню, волосы мокрые от сочащейся из ночного горшка жижи. «Встать!» – раздавался в голове повелительный голос. «Встать!». С тех пор как она оказалась в этой мерзкой комнате, в дверь постоянно стучали кулаком. Но никто не входил. Они мешали ей спать, они изматывали ее. Однако на этот раз – «Встать!» – в комнате был голос, настоящий голос. Нужно было сделать усилие, открыть глаза.
Она подняла свинцовые веки и увидела желтый свет. День? Ночь? Как узнать? Затем она разглядела сапоги на толстой подошве, прекрасно скроенные, с крепкой шнуровкой и аккуратной двойной строчкой.
– Встать, я сказал.
Она с трудом подняла голову. Затылок болел, от запаха мочи ее мучил стыд, от холода ломило кости. Высоко-высоко над ней – как ей казалось – возвышался король, подбоченившись одной рукой и держа в другой факел. Она невольно залюбовалась его статностью и удивилась седине волос. Тогда, в колодце, она плохо его разглядела. В колодце. Ха-ха. Заваленный помоями туннель. По ее же приказу. И никакого Жакара в колодце. Только отбросы. Она сказала: «Жакар, тебе надо уходить». И он ушел. По ее приказу. Ха-ха. Король в помойке! Она захохотала как безумная и стала кататься по полу.
Тибо наблюдал за ней, опасаясь, не перестарался ли он. Он устроил ей пытку, сам того не желая?
– Встать! – повторил он сурово.
Виктория поднялась на корточки, потом проковыляла на босых подкашивающихся ногах к стене и привалилась к ней. Руки бессильно висели, зато она высоко подняла голову и бросила на него полный презрения взгляд.
– Король-неудачник, – сказала она.
Значит, в своем уме. Тибо шагнул вперед.
– Ну а ты? Ты теперь – никто, Виктория Доре.
– У меня будущего больше, чем у вас.
Тибо отметил, что она не решается говорить ему «ты», как говорила вчера Эме. Возможно, он еще имел в ее глазах какую-то власть.
– Поговорим о твоем будущем. Оно существует лишь в том случае, если ты поможешь схватить моего глупого брата.
– Он в изгнании.
– Я знаю, что это не так. Ты знаешь, что я это знаю. Не будем терять время даром.
– Будь он глупым, вы бы его уже нашли.
– Так я его и нашел.
Ногти Виктории впились в стену. Он лжет. Он ведь лжет? Там, где прячется Жакар, никто и не подумает его искать.
– Но если я пошлю людей взять его штурмом, будут лишние жертвы. Я хочу выманить его из норы, и для этого мне нужна приманка. Он, конечно, не стал тебя искать, но мало ли? Вдруг ты его еще интересуешь.
Всю ночь Виктория выстраивала защиту от этого довода. Да, возможно, Жакар ее бросил. Но этого еще недостаточно, чтобы сдавать его Тибо. Несмотря на всю ее порочность, у нее был собственный кодекс чести. Своя любовь и свое самолюбие. И они сияли, несмотря на грязную комнату и полное унижение, сияли как камни той сказочной подвески, которую Жакар рискнул ей подарить. Честь и любовь, нетронутые, переливающиеся: всю ночь она начищала их до блеска, чтобы они сверкали в темноте. Даже отгороженная от мира, униженная, она продолжала жить в победоносном сиянии, будто предначертанном ее именем.
Тибо заметил ее безучастность и сменил тактику:
– Ты послужишь мне приманкой. А взамен я смягчу наказание, которое, к слову, может стать для тебя трагическим. Государственная измена – это серьезно.
Виктория думала быстро. Она видела в роли приманки три преимущества: во-первых, так она узнает, лжет король или нет. Во-вторых, если король сказал правду, тайная встреча выгоднее Жакару, чем лобовая атака, в которой у Тибо будет превосходство и в числе людей, и в вооружении; и сама она, если повезет, сможет подстроить какую-нибудь заминку, чтобы помочь своему любовнику выйти сухим. А в-третьих – и это главное – теперь она может торговаться.
– Я хочу помилования, не меньше.
Тибо мрачно рассмеялся, сам удивляясь своему смеху. Разумеется, этой же ночью он отпустит Викторию на волю в обмен на Сири. Но эти несколько часов она остается его пленницей, и он не будет дарить ей надежду.
– Помилования? Исключено.
– Тогда ничего не будет.
– Ты пропала, Виктория.
Он развернулся к двери. Видя, что ее последний шанс вот-вот покинет комнату, она резко сменила курс.
– Хорошо.
Тибо подошел снова.
– Хорошо, ваше величество, – поправил он.
– Хорошо, ваше величество, – повторила она безучастно.
– Нет-нет. «Хорошо, ваше величество», с чувством и почтительно.
– Хорошо, ваше величество.
Вид у нее был, будто ей скормили лимон.
Тибо высунулся в коридор, потребовав перо, чернила и бумагу. Бумага была обычная, а не вощеная, для голубиной почты, и Виктория поверила, что король правда знает, куда нужно доставить письмо.
– Я диктую, ты пишешь: «Король лично приведет меня сегодня в полночь на мыс Забвения. При нем будет один свидетель и холодное оружие. Приходи так же, таково условие».
– Дуэль? – воскликнула она, и глаза ее заблестели.
– Молчи. И пиши.
То, что вызов написан рукой Виктории, могло выглядеть малодушием со стороны Тибо, но если у Жакара есть сердце, то так он не уклонится.
– Я хочу, чтобы он был уверен, что письмо – от тебя. Настаивай. Прибавь, что нужно.
Она дописала: «Приходи, Жак, умоляю. В.»
– Жак? Ладно…
Он вырвал у нее из рук письмо и вышел, хлопнув дверью.
Письмо Жакару было сложено в несколько раз, чтобы уместиться в небольшую капсулу, которую прикрепили к лапке голубя. Голубевод откормил его, не жалея льняных семян и рыбьего жира, вымыл теплой водой с яблочным уксусом, высушил на солнышке. И отпустил голубя скрепя сердце. Чемпион исчез за пару взмахов крыльев; своей новой голубятни он достигнет в два счета.
Тибо закрылся в кабинете и запретил себя беспокоить. Ему тоже нужно было написать пару писем. Во-первых, он не мог дольше откладывать последний совет Блеза де Френеля. Страшный совет. И рука его дрожала не столько из-за незажившего запястья, сколько из-за того, с каким трудом он заставлял себя выразить мысль на бумаге. Клеман де Френель всегда называл его плохой почерк одной из множества загадок природы, но сейчас он был хуже, чем когда-либо.
Он рвал черновик за черновиком и скоро был вынужден попросить еще бумаги. Манфред принес новую стопку, заметив мимоходом, как множество бумажных комков расправляется на углях в камине. Внутри поднялось неодобрение: Бумага – дорогой товар, во времена экономии следовало бы взвешивать слова получше. Но поскольку сам он умел взвешивать слова, он промолчал.
Минул еще час.
«Ваше величество король Фенелон,
С тяжелой душой пишу я это письмо, надеясь, что оно никогда не пригодится. Оно касается будущности моего королевства.
Мы с вами оба, и Вы, и я, вышли из одной великой семьи, но ветвь Краеугольного Камня можно объять в немногих словах. Единственная моя прямая наследница, принцесса Мириам, ныне находится не под моей опекой по причинам, о которых я умолчу. Из прочих родственников остается лишь моя двоюродная бабушка, которая всегда избегала политики. У меня есть также два дяди по отцовской линии: один живет в Сириезе и по причине слабого здоровья не может вернуться на родину; второй – давно почил. Единственный его сын, мой двоюродный брат, стал отшельником, и никто не видел его уже десять лет. Другие двоюродные брат и сестра из семейства Отой приходятся мне родней по материнской линии и не имеют кровной связи с Альбериком.
Если я стану жертвой роковой случайности, корона по праву перейдет моему брату Жакару. Он повергнет наш остров в жестокую диктатуру. Будучи в ответе за свой народ и его благополучие, я прошу Вас о нижеследующей милости: считать моим посмертным желанием, чтобы возглавляемое Вами отеческое королевство Бержерак помешало Жакару воцариться, в том числе и силой, ибо иного способа не будет. Я хочу, чтобы Краеугольный Камень на необходимый срок перешел под Ваше покровительство.
Если один монарх просит другого захватить его земли, то делает он это без радости в сердце. Моя просьба – следствие крайней необходимости.
Я смею также надеяться, что моя супруга, королева Эма Беатрис Эхея Казареи и мой приемный сын Лисандр, рожденный в Бержераке, найдут приют под Вашим крылом.
Пусть единственным ответом на это письмо станут слова посыльного.
Преданный Вам крестник,Король Краеугольного Камня Тибо».
Послание будет доверено капитану первого отплывающего в Бержерак корабля. Поскольку Фенелон и без того был втянут в войну на два фронта, с таким же успехом можно было запечатать его в бутылку и кинуть в море, но другого выхода у Тибо не было.
Теперь же ему предстояло составить второе письмо. И хотя было оно очень кратким, на него ушло в три раза больше времени и в четыре раза больше бумаги. Запечатав конверт, он в изнеможении убрал его подальше в стол.
Письмо было для Эмы.
