Текст книги "Ксеноцид (др. перевод)"

Автор книги: Орсон Скотт Кард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

«Демосфен настолько хитер, что на протяжении многих лет избегает ареста, несмотря на поиски полицейского департамента Конгресса. Демосфен неуловим, равно как и разгадка исчезновения флота. Если он повинен в одном, может быть, он же замешан и во всем остальном? Может быть, если я найду Демосфена, тогда узнаю, куда подевался флот? Да, но я даже не знаю, откуда начинать поиски. Что ж, по крайней мере, это свежий взгляд на решение проблемы. Во всяком случае, мне теперь не придется раз за разом перечитывать одни и те же пустые, бесполезные сообщения».

Внезапно Цин-чжао сообразила, что ей уже намекали на этот выход всего несколько минут назад. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, щеки запылали. «Какую самоуверенность проявила я, так унижая Ванму снисходительным покровительством, когда бедняжка Ванму вообразила вдруг, что сможет помочь мне справиться с труднейшей задачей! Однако и пяти минут не прошло, как мысль, которую она заронила в мой разум, расцвела, превратившись в стройный план. Даже если из него ничего не выйдет, именно Ванму подкинула мне эту идею или, во всяком случае, навела на нее. Таким образом, посчитав ее глупышкой, я сама оказалась в дураках». Слезы стыда навернулись на глаза Цин-чжао.

И тогда она вспомнила знаменитые строки из одного стихотворения, написанного ее славной прародительницей:

 
И зову я
цветы куманики,
что давным-давно опали,
тогда как груша едва зацвела.
 

«Поэтесса Ли Цин-чжао познала боль сожаления о словах, которые уже слетели с наших губ и никогда больше не вернутся. Но она была достаточно мудра, чтобы понимать, что, пусть эти слова навсегда потеряны для нас, осталось еще много других слов, которые ждут, чтобы их произнесли, подобно тому как бутоны груши ожидают поры расцвета».

Чтобы немножко смягчить стыд за проявленную самоуверенность, Цин-чжао решила повторить все стихотворение и начала декламировать его вслух. Но когда она добралась до строчки:

 
Лодки-драконы плывут по неспешной реке…
 

ее ум обратился к флоту на Лузитанию. Она вообразила космические корабли в виде небольших лодочек, раскрашенных во все цвета радуги и несомых сильным течением, которое увлекло их далеко от берега, и теперь, как бы громко они ни звали, их уже никто не услышит.

С лодок-драконов мысли Цин-чжао перекинулись на воздушных змеев, сделанных в виде миниатюрных дракончиков. Теперь она представила флот на Лузитанию в виде воздушных змеев, чьи нити оборваны, их терзает и мечет ветер, ничто больше не привязывает их к малышу, который отправил их в полет. Какая красота, как гордо и вольно они парят, но в то же время какая ужасная участь постигла их – их, которые никогда не жаждали этой свободы!

 
Я не боюсь страшных ветров
и дождей проливных…
 

Слова стихотворения вновь зазвучали в ее голове: «Я не боюсь. Страшных ветров. Дождей проливных. Я не боюсь».

 
Пьем мы за добрую славу
жаркий кубок вина куманики,
и теперь не мучаюсь я, как вернуть былые времена.
 

«Моей прародительнице удалось утолить вином страхи, – подумала Цин-чжао, – потому что ей было с кем выпить чашу. Но и по сей день,

 
…Одиноко сидя на циновке с кубком в руках
и глядя печально в ничто…
 

поэтесса вспоминает своего ушедшего друга. «А мне кого вспоминать? – размышляла Цин-чжао. – Где скрывается предмет моей любви?» Что за времена царили на земле, когда Ли Цин-чжао еще жила и мужчины и женщины могли быть вместе, не заботясь о том, кто из них беседует с богами, а кто – нет. В те времена женщина могла прожить такую жизнь, что даже в пору одиночества ей хватало воспоминаний. А я не помню даже лица своей матери. Только плоские картинки. Я не помню, как ее лицо поворачивалось ко мне, глаза с теплотой любовались мной. У меня остался один отец, который подобен божеству; я могу почитать его, повиноваться его приказам и даже любить его, но я никогда не смогу пошутить с ним, рассмеяться; когда я поддразниваю его, я каждый раз прежде убеждаюсь, что он не против, чтобы его поддразнили. И Ванму – я заявила ей, что мы будем друзьями, а сама обращаюсь с ней как с прислугой, я ни разу не забыла о том, кто из нас двоих может говорить с богами. Эту стену никогда не разрушить. Я одна и останусь одинокой навсегда».

 
Холод проникает сквозь
занавеси на окнах,
полумесяц плывет за золотым решетом…
 

Цин-чжао поежилась. «Я луна. Даже греки считали луну холодной девственницей, охотницей. Разве я не такая? Шестнадцать лет в неприкосновенности…

 
И флейта звучит,
будто кто-то идет.
 

А я все прислушиваюсь, но никогда мне не заслышать музыки незнакомых шагов…»

Нет. До ее слуха донеслись отдаленные звуки с кухни, где готовилась еда, – звяканье бокалов и ложек, смех кухарок и поварят. Печальные думы испарились, Цин-чжао вытерла рукой глупые слезы, катящиеся по щекам. Как могла она счесть себя одинокой, когда живет в огромном доме, где каждая живая душа любит ее и будет заботиться о ней на протяжении всей жизни? «У меня полно работы, а я сижу здесь и цитирую себе строки древних поэтов».

Она вызвала на дисплей все сведения, касающиеся расследования тайны личности Демосфена.

На миг у нее создалось впечатление, что она забрела в очередной тупик. Более трех десятков писателей на стольких же планетах были арестованы по обвинению в публикации пропаганды, подписанной этим именем. В конце концов Межзвездный Конгресс пришел к наиболее очевидному выводу: Демосфен – это не что иное, как обыкновенный псевдоним, которым может воспользоваться кто угодно, в основном мятежники, пытающиеся снискать популярность. Настоящего Демосфена никогда не существовало, никакая тайная организация не скрывается под этим именем.

Но Цин-чжао усомнилась в справедливости этого вывода. Демосфен продемонстрировал немалую сноровку в организации бунтов на населенных людьми мирах. Не может быть, чтобы на каждой планете нашлось по человеку, равному своими талантами таланту Демосфена. Не может быть.

Кроме того, вернувшись в памяти к временам, когда она сама увлекалась Демосфеном, Цин-чжао припомнила, что заметила тогда определенное сходство между всеми его трудами. Его стиль был индивидуален, постоянство и логичность мировоззрения – вот что делало его таким опасным. У него все всегда сходилось, и казалось, все должно быть именно так, как он говорит.

Разве не Демосфен разработал систему Иерархии Исключения? Утланнинги, фрамлинги, рамен и варелез. Да нет, она была создана много лет назад – наверное, то был другой Демосфен. Возможно, именно Иерархия Демосфена и натолкнула бунтовщиков на мысль воспользоваться этим именем как прикрытием. Они писали в поддержку независимости Лузитании, единственной планеты, где была обнаружена разумная нечеловеческая раса. Ничуть не удивительно, что неизвестный автор избрал себе псевдоним того, кто первым сумел разъяснить человечеству, что Вселенную нельзя разделять на людей и нелюдей, на разумные расы и неразумные.

Одних, как утверждал ранний Демосфен, можно назвать фрамлингами – это люди, которые прилетели с другой планеты. Другие были рамен – иная разумная раса, которая, однако, могла вступить с человечеством в контакт, чтобы общими усилиями покончить с расовыми различиями и вместе выносить решения. И наконец, варелез, «умные животные», обладающие разумом, но неспособные прийти к соглашению с человеком. Война оправданна только с варелез. С рамен люди могли заключить мир и честно поделить сферы влияния. Это было особое мышление, исполненное надежды, что абсолютно отличные друг от друга расы способны стать друзьями. Люди, считающие так, никогда бы не послали флот, оснащенный Маленьким Доктором, чтобы уничтожить населенную разумными существами планету.

Ей стало слегка неудобно при мысли, что и Иерархия Демосфена не одобряет флот на Лузитанию. Но тут же Цин-чжао пришлось возразить самой себе. Какая разница, что там думал себе древний Демосфен? Новый Демосфен – предатель. Это не прежний философ, который пытался сплотить разные разумные расы. Напротив, он старается посеять семена вражды и непонимания между мирами – провоцирует раздоры и даже войны между фрамлингами.

И Демосфен-предатель не есть нечто аморфное, состоящее из населяющих разные миры мятежников. Ее компьютерные изыскания скоро подтвердят это. Да, верно, многих бунтовщиков поймали на том, что на своей планете они публиковались под именем Демосфен, но их статьи всегда оказывались незначительными, малоэффективными и бесполезными писульками. Они ни в какое сравнение не шли с теми действительно опасными документами, которые способны одновременно всплыть на половине обитаемых планет. Однако местные полицейские власти только и ждали подходящего случая, чтобы во всеуслышание объявить, будто их собственный Демосфен самый что ни на есть подлинный, а затем раскланяться и закрыть дело.

Межзвездный Конгресс тоже изрядно обрадовался, когда ему представилась возможность покончить с этим расследованием. Набрав несколько десятков случаев, когда местная полиция арестовывала и сажала за решетку мятежника, который что-то там опубликовал под псевдонимом Демосфен, следователи Конгресса удовлетворенно вздохнули, сделали вывод, что псевдонимом Демосфен пользуются все кому не лень, и закрыли дело.

Короче говоря, они избрали самый простой выход из положения. Какой эгоизм, настоящее предательство! Цин-чжао почувствовала, как внутри ее зарождается возмущение при мысли, что все эти люди по-прежнему занимают высокие посты. Их следует наказать, и наказать сурово, ведь именно их лень и жажда почестей привели к тому, что расследование дела Демосфена было прекращено. Неужели они не понимают, что Демосфен действительно представляет опасность? Что его статьи цитирует обычный люд по крайней мере одной планеты, а где одна, там и все остальные? Сколько человек на скольких мирах возликовали бы, узнав о том, что флот на Лузитанию бесследно исчез? Полиция посадила за решетку чуть не полсотни мнимых Демосфенов, а его работы продолжают появляться, и в каждой присутствуют прежняя мудрость и логичность. Нет, чем больше официальных сообщений просматривала Цин-чжао, тем больше убеждалась, что Демосфен – это один человек и его пока никто не нашел. Один-единственный человек, который умело хранил свои тайны.

С кухни донеслась трель флейты: всех созывали на обед. Цин-чжао неподвижным взглядом уставилась на дисплей, над терминалом мерцал текст – последние документы дела Демосфена; имя этого писаки повторялось и повторялось.

– Я знаю, что ты существуешь, Демосфен, – прошептала она, – и я знаю, ты очень умен, но я найду тебя. Когда я сделаю это, твоя война с правительством подойдет к концу и ты скажешь мне, что случилось с флотом на Лузитанию. Тогда я разберусь с тобой, Конгресс тебя соответственно накажет, а отец станет богом Пути и обретет вечную жизнь в бесконечных просторах Запада. Мне с самого рождения было предначертано разрешить эту проблему, боги избрали меня для ее исполнения; ты можешь сдаться сейчас или потом – не важно, ведь все мужчины и все женщины когда-нибудь смиряются перед волей богов.

Флейта продолжала выводить тихую мелодию, отвлекая Цин-чжао от раздумий и соединяя ее с домашними. Для нее этот полушепот-полумузыка превратился в песню сокровенного духа, в тихую беседу деревьев, склонившихся над замершей гладью пруда, в воспоминания, непрошено вторгающиеся в сосредоточенность погруженной в молитву женщины. Так в доме благородного Хань Фэй-цзы призывали к трапезе.

Услышав вызов Цин-чжао, Джейн подумала про себя:

«Так вот каков на вкус страх смерти. Человеческие существа постоянно ощущают его, однако им как-то удается справиться с ним и продолжать жить, а ведь они отлично понимают, что в любую секунду могут перестать быть. Но это потому, что они умеют помнить, даже забывая; а я не могу забыть, не лишившись полностью знания. Я знаю, что Хань Цин-чжао близка к раскрытию тайн, которые оставались тайнами только потому, что никто всерьез не занимался ими. А когда эти тайны раскроются, я умру».

– Эндер, – прошептала она.

Интересно, сейчас в колонии день или ночь? Бодрствует ли он или погружен в глубокий сон? Для Джейн не существовало риторических вопросов – она либо знала, либо не знала. Поэтому она сразу узнала, что в Милагре сейчас ночь. Эндер спал, но сразу проснулся, как она поняла. Он все еще отзывается на ее голос, несмотря на то что за последние тридцать лет не раз бывали времена, когда они подолгу не общались.

– Джейн, – в ответ прошептал он.

Рядом с ним сонно заворочалась его жена, Новинья. Джейн услышала ее, почувствовала вибрацию ее движений, заметила тень, упавшую на передатчик, который Эндер носил в ухе. Хорошо, что Джейн так и не научилась ревности, иначе она бы возненавидела Новинью за то, что она лежит там – теплое тело рядом с телом Эндера. Но Новинья, будучи человеком, не раз испытывала это чувство, и Джейн знала, как бурно реагирует Новинья, когда видит, что Эндер общается с женщиной, которая живет у него в серьге.

– Тсс, – шепнула Джейн. – Не разбуди никого.

Эндер ответил ей движением рта, языка, лишь легкое дыхание слетело с его губ.

– Как поживают наши враги? Полет проходит успешно? – спросил он.

Таким образом он приветствовал ее уже много-много лет.

– Не лучшим образом, – ответила Джейн.

– Может быть, тебе не следовало блокировать их. Мы бы нашли какой-нибудь другой способ. Валентина…

– …Находится на грани разоблачения. Скоро весь мир узнает, кто скрывался под псевдонимом Демосфен.

– Скоро вообще все откроется.

Ему следовало добавить: «Из-за тебя».

– И все из-за того, что Лузитанию приговорили к смертной казни, – ответила она. Но не стала добавлять: «Из-за тебя». Переваливать вину друг на друга можно до бесконечности.

– Значит, о Валентине уже узнали?

– Одна девочка что-то нащупала. На планете Путь.

– Не знаю такую.

– Сравнительно недавно организованная колония, возраст – пара сотен лет. Население – китайцы. Предназначение – сохранить весьма нелепую и странную смесь древних религий. С ними якобы разговаривают боги.

– Я посетил не один мир с китайским населением, – заметил Эндер. – И на каждом из них люди верили в древних богов. Боги существуют на каждой планете, они присутствуют даже здесь, в самой маленькой человеческой колонии из всех известных. Они все еще исцеляют у гробницы ос Венерадос. Корнерой недавно сообщил, что где-то в глубинке возникла ересь. Появились пеквениньос, которые могут общаться со Святым Духом.

– Никогда не могла понять этой суеты вокруг богов, – хмыкнула Джейн. – Неужели никто до сих пор не понял, что боги всегда говорят только то, что хотят от них услышать?

– Не совсем так, – возразил Эндер. – Очень часто боги требуют от нас исполнения вещей, о которых мы даже не помышляли, настаивают, чтобы мы пожертвовали ради них всем. Не стоит недооценивать богов.

– Твой католический бог говорит с тобой?

– Может, и говорит. Только я никогда его не слышал. А если и слышал, то не понимал, что слышу голос самого Господа.

– А когда вы умираете, неужели боги каждого народа всех по отдельности собирают и отправляют куда-то на вечную жизнь?

– Я не знаю. Оттуда писем не приходит.

– А когда я умру, меня заберет к себе какой-нибудь бог?

Эндер помолчал немного, а затем начал рассказывать ей древнюю историю:

– Есть одна старая сказка о столяре, у которого никогда не было детей. Поэтому он сделал себе куклу, которая точь-в-точь походила на маленького мальчика. Он носил деревянного мальчика на руках, говорил с ним и всячески притворялся, будто это его сын. Столяр не был сумасшедшим – он отлично понимал, что это всего лишь кукла, поэтому и назвал ее Пиноккио. Но в один прекрасный день с небес спустился бог и вдохнул в куклу жизнь, и когда столяр обратился к ней, Пиноккио ответил ему. Столяр не стал никому ничего говорить. Он не выпускал сынишку из дому, но рассказывал ему много разных историй, описывал все чудеса, какие только существуют под небесами. Однажды столяр возвращался домой с верфи, спешил рассказать Пиноккио о далекой-далекой, только что открытой земле, как вдруг заметил, что дом его охвачен пламенем. Он попытался прорваться в горящую хижину, крича: «Сынок! Сынок!» Но соседи помешали ему, сказав: «Ты что, с ума сошел? Нет у тебя никакого сына!» Так он стоял и смотрел, пока дом не сгорел дотла. И тогда столяр вне себя от горя зарылся в еще дымящиеся уголья, начал посыпать себя пеплом и горько рыдать. Он отказывался слушать утешения. Он отказывался заново строить мастерскую. Когда люди спрашивали у него почему, он отвечал, что сын его погиб. Он жил только тем, что выполнял для людей всякую мелкую работенку, а они жалели его, потому что считали, что после пожара он свихнулся. Но прошло три года, и как-то утром к нему вдруг подошел маленький мальчик-сирота, потянул его за рукав и сказал:

«Папа, расскажи мне что-нибудь еще».

Джейн ждала продолжения истории, но Эндер замолк.

– И что, все?

– А тебе мало?

– Но зачем ты рассказал мне эту притчу? Это все мечты и желания. При чем здесь я?

– Мне просто пришла на ум эта сказка.

– А почему она тебе пришла на ум?

– Может быть, ее поведал мне Господь, – ответил Эндер. – Или просто я очень хочу спать и у меня нет ничего, что удовлетворяло бы твоим желаниям.

– Да даже я сама не знаю, чего хочу.

– Зато я знаю, – сказал Эндер. – Ты хочешь ожить, получить человеческое тело, стать независимой от филотической сети, которая объединяет ансибли. Если бы я мог, я бы подарил тебе свободу, о которой ты так мечтаешь. Если ты придумаешь, как это сделать, я пойду ради тебя на все что угодно. Но, Джейн, ты ведь даже сама толком не знаешь, кто ты есть. Возможно, когда ты выяснишь, как ты появилась на этот свет, что создало тебя, мы сможем что-нибудь сделать, если тебя, отключив ансибли, попытаются убить.

– Ага, значит, вот в чем суть твоего рассказа? Может быть, я сгорю вместе с домом, но потом моя душа вдруг переселится в тело трехлетнего мальчика-сиротки?

– Выясни, кто ты есть, чтоты есть, и мы подумаем, нельзя ли переселить тебя куда-нибудь в более надежное место, пока все это не закончится. У нас есть ансибль. Может быть, нам удастся снова вернуть тебя.

– На Лузитании слишком мало компьютеров, чтобы вместить меня всю.

– Этого ты не знаешь. Ты не знаешь, что ты такое.

– Ты отправляешь меня на поиски души. – Произнося это слово, она подпустила в голос насмешку.

– Джейн, чудо состояло не в том, что кукла переродилась в мальчика. Чудом было то, что кукла ожила. Что-то произошло – и бессмысленные компьютерные связи вдруг превратились в разумное создание. Что-то создало тебя. Вот где отсутствует всякий здравый смысл. После того как ты справишься с этой задачей, все остальное тебе покажется незначительным.

Его речь превратилась в бессвязное бормотание. «Он хочет, чтобы я ушла, он не может бороться со сном», – подумала она.

– Я поработаю над этим.

– Спокойной ночи, – прошептал он.

И почти сразу отключился. Джейн еще подумала: «А он вообще просыпался? Вспомнит ли он утром, о чем мы говорили этой ночью?»

Но тут она почувствовала, как закачалась кровать. Новинья – ее дыхание изменилось. Только тогда Джейн осознала. Новинья проснулась во время их с Эндером беседы. «Она знает, что означают эти почти неслышные причмокивания и выдохи-вдохи, – Эндер шевелит губами, разговаривая со мной. Эндер, может быть, и забудет, что сегодня ночью мы о чем-то говорили, но Новинья запомнит. Это словно она застукала его в постели с любовницей. О, если б она могла относиться ко мне иначе! Как к дочери. Как к внебрачной дочери Эндера, появившейся на свет в результате одной давно забытой связи. Как к его ребенку, возникшему из сказочной игрушки. Интересно, продолжала бы она ревновать меня к нему?

Неужели я действительно дитя Эндера?»

Джейн начала рыться в собственном прошлом. Она стала изучать свою природу. Начала потихоньку открывать, кто же она на самом деле и кто породил ее.

Но все-таки, еще не успев обратиться в человека, она оставалась прежней Джейн, поэтому одновременно занималась несколькими делами. Помимо этого, она следила, с каким упорством Цин-чжао хватается за любую подробность из жизни Демосфена. Девочка все ближе и ближе подбиралась к разгадке.

Однако перво-наперво Джейн должна была отыскать способ, как заставить Цин-чжао отказаться от расследования проблемы исчезновения флота. Вот это было труднее всего сделать, ибо, несмотря на весь опыт, который приобрела Джейн, сталкиваясь с человеческим мышлением, несмотря на долгие беседы с Эндером, человек все еще оставался для нее загадкой в загадке. Джейн сделала один-единственный вывод: даже если ты прекрасно знаешь, что совершил данный человек, что он думал, пока делал это, и что он думает о содеянном сейчас, ты никогда не сможешь предсказать, как он поступит дальше. Но у нее не было выбора. Она должна была попробовать. Поэтому она начала следить за домом Хань Фэй-цзы так, как наблюдала только за действиями Эндера и с недавнего времени за поступками его пасынка Миро. Она не могла больше ждать, пока Цин-чжао и ее отец введут соответствующую информацию в компьютер, и разбираться с последствиями. Теперь ей пришлось взяться за домашний компьютер, чтобы превратить аудио– и видеорецепторы, встроенные в разбросанные по всему дому терминалы, в свои глаза и уши. Она внимательно наблюдала за обитателями дома. Бо́льшую часть своего внимания она посвятила только им, изучая и анализируя их слова, поступки, пытаясь понять, что они значат друг для друга.

Вскоре Джейн обнаружила, что на Цин-чжао не стоит давить напрямую, закидывать ее аргументами. Лучше сначала убедить ее отца, а затем устроить дело так, чтобы он, в свою очередь, убедил Цин-чжао. Это было свойственно всему Пути. Хань Цин-чжао никогда не пойдет против воли Межзвездного Конгресса, если только Хань Фэй-цзы не настоит на этом, и тогда она волей-неволей сделает, что ей прикажут.

В некотором роде это облегчало задачу Джейн. Убеждать Цин-чжао, переменчивую, несдержанную девчонку, которая еще сама в себе толком не разобралась, будет в высшей степени рискованным делом. Но Хань Фэй-цзы спокоен и уравновешен, он глубоко чувствующий человек и прежде тщательно взвесит все обстоятельства дела. На нем можно испробовать силу доводов, в особенности если Джейн убедит его, что, противореча Конгрессу, он оказывает услугу не только своему миру, но и всему человечеству в целом. Теперь ей оставалось отыскать информацию, которая подтолкнула бы его к подобному решению.

К этому моменту Джейн разбиралась в социальном устройстве Пути ничуть не хуже ученых. Она впитала каждый исторический фактик, проштудировала антропологические отчеты и все документы, произведенные на свет населением Пути. То, что она узнала из них, было в высшей степени необычно и странно: народ Пути находился под куда большим влиянием богов, чем какая-либо община за всю историю развития человечества. Более того, боги общались с людьми крайне необычными способами. Налицо было присутствие широко известного заболевания головного мозга, в медицине именуемого маниакально-побудительным синдромом – сокращенно МПС. В самом начале существования колонии на Пути – семь поколений назад, когда мир был только-только заселен, – доктора пробовали лечить проявления этого синдрома. Но вскоре они обнаружили, что Говорящие с Богами Пути не поддаются известным средствам лечения, которые в остальных случаях заболевания МПС восстанавливали химический баланс «самодостаточности» пациента, то есть то самое чувство, которое присуще каждому нормальному человеку и которое сообщает, что работа завершена, что нет больше нужды беспокоиться о ней. Говорящие с Богами обладали всеми признаками МПС, но хорошо изученное нарушение функций головного мозга само по себе отсутствовало. Здесь проявился иной, неизвестный медицине случай.

Тогда Джейн углубилась еще дальше в эту историю и обнаружила некоторые записи в архивах других миров, никоим образом не связанных с планетой Путь, которые пролили некоторый свет на происшедшее. Исследователи, работающие над проблемой Пути, немедленно заключили, что, должно быть, здесь имеет место новая мутация, которая и явилась причиной ограниченного дефекта мозга, обладающего сходными с МПС характеристиками. Но стоило только ученым попробовать опубликовать отчеты об исследованиях в этой области, как все работы немедленно прекращались, а самих «экспериментаторов» быстренько высылали на другую планету.

На другую планету– просто невероятно! Это означало отлучить их, полностью изолировать от своего времени, принудив расстаться с друзьями и близкими, которым не было позволено следовать за ними. И никто из ученых не посмел протестовать – эти факты свидетельствовали о том, что и огромное давление, и распоряжение о высылке исходило откуда-то сверху. Все эти исследователи покинули Путь, и ни один из них не осмелился в будущем продолжить работу в этом направлении.

Первое предположение Джейн заключалось в том, что здесь замешана какая-то правительственная организация Пути, которая сама и выслала исследователей, лишив их всех связей. Вряд ли последователи Пути с радостью восприняли бы весть, что вера их и беседы с богами проистекают из какой-то несостыковки в мозгах. Но Джейн не обнаружила ни одного свидетельства того, что местное правительство было поставлено в известность о постигшей планету напасти. Единственное, что было когда-то оглашено на Пути, – это что разговоры с богами относятся к симптомам НЕизвестного и НЕобратимого МПС. Из этого сообщения население Пути вынесло самую суть, что несколько успокоило людей: разговоры с богами не имеют ничего общего с физиологическим нарушением в организме. Наука «доказала» существование богов. Но что самое интересное, не нашлось ни единого свидетельства в пользу того, что кто-то из правительства Пути нарочно подавлял дальнейшее распространение слухов или препятствовал исследованиям. Все приказы исходили сверху. От Конгресса.

Должно быть, существовала еще какая-то – ключевая – информация, которая была недоступна даже Джейн, чей разум без труда проникал в память любого электронного устройства, подсоединенного к сети ансиблей. Вывод напрашивался сам: те, кто знал тайну, настолько опасались ее раскрытия, что не осмелились доверить ее даже сверхсекретным и сверхзащищенным правительственным компьютерам.

Но это Джейн не остановит. Она все равно доберется до правды, по кусочкам соберет информацию, разбросанную по всяким не относящимся к делу документам и базам данных. Ей придется отыскать другие события, которые помогут восполнить отсутствующие части картины. Если говорить откровенно, то человеческие существа просто не способны ничего скрыть от Джейн, обладающей бесконечным запасом времени и терпения. Она выяснит, что сотворил Конгресс с планетой Путь, и, собрав всю информацию, воспользуется ею, если успеет, чтобы помешать Хань Цин-чжао открыть гибельные для многих секреты. Ведь, по сути дела, она занималась тем же, чем и Джейн, – пыталась докопаться до древних тайн, которые уходили в прошлое аж на три тысячелетия.