Текст книги "Новая жизнь"

Автор книги: Орхан Памук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

8

Мы ехали к Доктору Нарину. Джанан сидела на заднем сиденье длинного «шевроле» шестьдесят первой модели, словно испанская принцесса, нетерпеливо обмахиваясь, как веером, газетой «Почта Гудула», а я на переднем сиденье считал призрачные деревни, утомленные мосты и печальные городки. Водитель наш, благоухавший «ОПА», был неразговорчивым, ему нравилось крутить ручку радио и слушать одни и те же новости и отличавшиеся друг от друга прогнозы погоды. В центральных районах Анатолии ожидались дожди. Дождей не ожидалось.

В западных районах Анатолии идут грозовые дожди. Наблюдается переменная облачность. Ясно. Мы ехали шесть часов под этими проливными ливнями и переменной облачностью. И когда последний ливень, безжалостно молотивший по крыше «шевроле», закончился, мы, словно в сказке, очутились в совершенно иной стране.

Тоскливая музыка автомобильных дворников смолкла. Блистающее солнце в этом геометрически ровном мире вот-вот собиралось зайти за горизонт в левом окне в форме крыла бабочки. Прозрачная, как хрусталь, яркая и безмолвная страна, поведай нам свои тайны! Деревья в капельках воды сияли сочными красками. Птицы и бабочки – разумные и спокойные – пролетали перед нами, не касаясь лобового стекла. Мне хотелось спросить: где сказочный великан волшебной Страны Вневременья? И за каким деревом прячутся лиловая ведьма с розовыми карликами? Я только собирался сказать, что нигде не вижу никаких надписей и знаков, как вдруг мимо нас по сверкавшему асфальту беззвучно проехал грузовик, на кузове которого было написано: «Прежде чем обогнать слева, подумай!»Мы проехали через маленький городок, затем повернули налево и въехали на проселочную дорогу. Поднялись на холмы и проехали мимо затерянной, полустершейся в сумраке деревни, за темный лес, и остановились перед домом Доктора Нарина.

Деревянный дом походил на старый деревенский особняк, перестроенный в отель под названием типа «Люкс-Палас» или «Комфорт-Палас» после того, как из-за переездов, смертей и невзгод большая семья рассеялась по миру. Но рядом не было видно ни поливальных машин, ни пыльных тракторов, ни муниципальной пожарной башни, ни ресторанчика «Гриль», что характерно для таких отелей. Только одиночество… На верхнем этаже было четыре окна, вместо обычных для таких особняков шести, и из трех окон на нижние ветки платанов, растущих напротив дома, падал апельсиново-желтый свет. Только шелковица едва виднелась в полутьме. Занавески зашевелились, стукнуло окно, послышались шаги, звонок; тени зашевелились, отворилась дверь, нас вышел встречать сам Доктор Нарин.

Он был высокого роста, с величественной осанкой, в очках, и хорошо выглядел для своих шестидесяти пяти-семидесяти лет. У него было незапоминающееся лицо, бывает, иногда трудно вспомнить, носит хорошо знакомый вам человек усы или нет. Позднее, в комнате, Джанан сказала: «Я боюсь», но, по-моему, она сказала это от любопытства, а не от страха.

Мы поужинали вместе с семьей за длинным-предлинным столом при свете керосиновых ламп, бросавших длинные теки на стены. У него было три дочери. Младшая, Гюлизар, казалась мечтательной и скромной и, несмотря на зрелый возраст, была не замужем. Средней сестре, Гюлендам, видимо, ближе был муж-врач, сопевший напротив меня, а не отец. А старшая сестра, красавица Гюльджихан, [27]27
  Слово «гюль», вошедшее в состав всех трех имен, переводится как «роза».


[Закрыть] видимо, давно развелась с мужем, – это я понял из разговора двух ее послушных, тихих дочерей, двух маленьких розовых бутончиков шести и семи лет. Она была миниатюрной женщиной, невысокого роста, но от нее исходила некая угроза – всем своим видом она давала понять, что может устроить истерику в любую минуте Она словно говорила всем: «Смотрите, если вы расстроите меня, я разрыдаюсь». За другим концом стола сидел адвокат из города, который мы проезжали, – я так и не запомнил его название, – он рассказывал историю о некой земельной судебной тяжбе, в которой были замешаны и борьба партий, и политика, и взяточничество, и даже смерть. Он был рад, что Доктор Нарин оправдал его ожидания и слушает историю с любопытством, взглядом одобряя адвоката, хотя оба сокрушались из-за происходящего. Рядом со мной сидел старик. Он был из тех пожилых людей, кому выпала возможность прожить последние годы в счастье, с любовью наблюдая за шумной жизнью своей большой и крепкой семьи. Неясно было, кем он доводился этой семье, но счастье его было полным – рядом с его тарелкой лежал маленький транзистор. Я несколько раз замечал, как он прикладывал транзистор к уху – наверное, плохо слышал – и внимательно что-то слушал. Потом он поворачивался к Доктору Нарину и ко мне, сообщая: «Из Гудула новостей нет!» – и улыбался, демонстрируя вставную челюсть. Вдруг, ни с того ни с сего, старик заявил: «Доктору нравятся споры на физиологические темы. А еще он обожает молодых людей, как вы. Вы так похожи на его сына!»

Воцарилось долгое молчание. Я решил, что мать девочек сейчас заплачет, и заметил искорки гнева в глазах Доктора Нарина. Откуда-то из другой комнаты было слышно, как настенные часы пробили девять, напоминая, что жизнь и время быстротечны.

Рассматривая стол, комнату, предметы, людей и еду, я постепенно замечал, что нас окружали многочисленные знаки – следы зародившихся в особняке грез или воспоминаний о некогда пережитых событиях. Иногда долгой ночью, когда мы ехали в автобусе, стюард по прихоти увлекшихся пассажиров ставил в магнитофон второй фильм, и нас с Джанан на несколько минут охватывали усталость и безвольная зачарованность, какое-то осознанное, но бесцельное безволие; тогда мы предавались некой игре, не понимая ее случайного значения, и, сбитые с толку тем, что вновь приходится проживать некогда прожитые нами в других автобусах минуты, чувствовали, что вот-вот познаем тайну скрытой, никем не познанной геометрии, именуемой жизнью. Но всякий раз, когда мы стремились постичь скрытый смысл теней деревьев, бледных лиц людей с пистолетами и красных яблок, мы внезапно замечали, что раньше уже видели этот фильм!

Подобное чувство охватило меня после ужина. Некоторое время по приемнику старика мы слушали радиоспектакль – один из тех, что я слушал в детстве. Гюлизар принесла нам давно не выпускавшиеся конфеты с кокосовым орехом и карамельки «Новая жизнь» в такой же серебряной сахарнице, какую я видел дома у дяди Рыфкы. Гюлендам предложила кофе, а мама девочек спросила, не хотим ли мы еще чего-нибудь. На журнальных столиках и на полках зеркального шкафа с открытой дверцей лежали популярные комиксы. Доктор Нарин выпил кофе, завел стенные часы – он выглядел таким милым и таким нежным, что напомнил мне счастливых отцов семейств, изображенных на билетах Национальной лотереи. Налет этой патриархальной благости и порядка ощущался во всем – в занавесках с вышитыми по краям тюльпанами и гвоздиками, в старинных газовых печках, какими теперь никто не пользовался, в лампах, умерших вместе с погасшим светом. Доктор Нарин взял меня за руку и подвел к барометру, висевшему на стене. И попросил три раза постучать по тонко му стеклу. Я постучал. Стрелка дрогнула, и барометр мужским голосом произнес: «Завтра погода опять испортится!»

Рядом с барометром на стене висела старинная фотография под стеклом в большой раме – портрет молодого человека. Джанан упомянула о нем, когда мы пришли в свою комнату. Я не особо его рассматривал, поэтому спросил ее, чья это фотография. Спросил просто так, как человек, утративший интерес и вкус к жизни, который фильмы смотрит в полудреме, а книги читает невнимательно.

– Мехмеда, – ответила Джанан. Мы стояли в комнате, освещенной бледным светом керосиновой лампы. – Ты все еще не понял? Доктор Нарин – отец Мехмеда!

Помню, в голове у меня зашумело – так шумит в трубке таксофона, не принимающего жетон.

А потом все встало на свои места и я ощутил не удивление, а злобу, осознав непреложную истину. Так часто бывает: ты уже час смотришь фильм, вроде бы все понимаешь и вдруг замечаешь, что на самом деле – ты единственный дурень во всем кинотеатре, кто все понял неправильно. И тогда ты начинаешь злиться.

– И как его раньше звали?

– Нахит, что в переводе означает «вечерняя звезда», точнее Венера, – ответила Джанан с видом знатока астрологии.

Я хотел было сказать: «Если бы у меня было такое имя и такой отец, я бы тоже захотел стать другим», но вдруг заметил, что у Джанан текут слезы.

Оставшуюся часть ночи я не хочу даже вспоминать. Мне пришлось утешать Джанан, рыдавшую по Мехмеду – или Нахиту. Может, не стоило об этом говорить, но я вынужден был все время напоминать ей, что мы уже знаем о том, что Мехмед-Нахит не умер, что он лишь инсценировал свою гибель в автокатастрофе. И что мы обязательно найдем его где-нибудь в самом сердце степи, где он будет претворять в жизнь познанное в книге, а сейчас, наверное, он гуляет по прекрасному городу в волшебной стране, где течет новая жизнь.

Хотя Джанан верила в это больше, чем я, в душе моей красавицы взыграла буря сомнений и печалей, и мне пришлось долго убеждать ее в том, что наш путь до сих пор был правильным. Смотри, как мы удачно, без всяких приключений, убрались с этого собрания продавцов! А как мы благодаря скрытой логике случайностей смогли, в конце концов, попасть сюда, в этот особняк, где провел детство человек, которого мы ищем, – здесь, в этой самой комнате, испещренной его следами? Внимательный читатель, уловивший в моих словах сарказм, возможно, заметит, что у меня открылись глаза, завеса с них спала, а очарование, владевшее мной и наполнявшее душу светом, – как бы это сказать? – несколько видоизменилось. И пока Джанан убивалась по мертвому Мехмеду-Нахиту, я испытывал отчаяние, потому что сознавал – теперь наши путешествия на автобусе никогда не будут такими, как раньше.

Утром, позавтракав медом, творогом и чаем, мы вместе с тремя сестрами осмотрели что-то вроде музея на втором этаже особняка, который Доктор Нарин устроил в память о своем четвертом ребенке, единственном сыне, сгоревшем при аварии автобуса. «Отец хочет, чтобы вы это увидели», – проговорила Гюльджихан, поразительно легко вставляя огромный ключ в крошечную скважину.

За дверью стояла волшебная тишина. Пахло старыми журналами и газетами. Сумрачный свет пробивался сквозь занавески, освещая кровать Нахита с расшитым цветочками покрывалом. На стенах висели детские и юношеские фотографии Мехмеда, когда он еще был Нахитом.

Сердце заколотилось, как сумасшедшее. Гюльджихан тихонько указала на висевшие в рамках почетные грамоты и школьные табели Нахита. И шепотом добавила: «Он всегда получал только „отлично“». Грязные ботинки, в которых маленький Нахит играл в футбол, коротенькие штанишки на лямке.

Японский калейдоскоп из Анкары, купленный в магазине «Нарцисс». В полутьме комнаты я с трепетом отмечал и следы своего детства, и мне было страшно так же, как и Джанан. Но тут Гюльджихан раздвинула занавески и стала шепотом рассказывать, что когда ее любимый братишка изучал медицину, то летом, на каникулах, он по ночам читал и курил, а утром открывал окно и любовался шелковицей.

Стояла тишина. Джанан спросила, какие книги читал тогда Мехмед-Нахит. Старшая сестра загадочно умолкла, не решаясь ответить. Затем сказала: «Отец решил, что будет правильным убрать их отсюда, – и после этого улыбнулась, словно утешая себя: – Можно смотреть только на те книги, которые он читал в детстве».

Она показала нам маленький книжный шкаф у изголовья кровати, где лежало много детских журналов и комиксов. Я не захотел подходить ближе, так как побоялся, что стану еще больше отождествлять себя с ребенком, некогда читавшим эти журналы, а еще я испугался, что Джанан опять разнервничается и заплачет, поддавшись эмоциям в этом угнетавшем дух музее. И все же упорство мое было сломлено, когда я, сам того не замечая, погладил поблекшую, но такую знакомую обложку одного из журналов, аккуратно лежавших на полке.

На обложке был изображен мальчик лет двенадцати, стоявший среди крутых скал на краю отвесной пропасти. Он обнимал за ствол дерево с хорошо прорисованными листиками, но так как обложку отпечатали не очень качественно, краска растеклась. Другой рукой он ухватил за руку некоего светловолосого мальчика, падавшего в бездонную пропасть. У обоих детей на лицах был написан ужас. А за их спинами виднелась изображенная в синеватых и серых тонах дикая американская природа. В небе кружил гриф, ожидая, когда случится беда и прольется кровь.

Я, как в детстве, громко, по слогам, прочитал название на обложке:

«НЕБИ В НЕБРАСКЕ».

Я стал торопливо листать комикс, одну из первых работ дяди Рыфкы, вспоминая приключения мальчика, описанные на этих страницах.

Падишах поручил маленькому Неби представлять мусульманских детей на Всемирной выставке в Чикаго. А краснокожий мальчик по имени Том, с которым Неби знакомится в Чикаго, рассказывает ему, что с ним приключилась беда, и они вместе уезжают в Небраску выручать Тома. Белые положили глаз на земли, где деды Тома столетиями охотились на бизонов, и теперь они спаивали племя Тома, а юношам из племени, склонным к беспутствам, дарили пистолеты и бутылки коньяка. Неби и Том раскрывают безжалостный заговор: белые хотят напоить миролюбивых краснокожих, спровоцировать их на восстание, а потом подавить его силами федеральных войск и выгнать их с этих земель. Богатый хозяин отеля и бара, который пытался столкнуть в пропасть Тома, падает туда сам и гибнет. Так детям удается спасти племя.

Джанан листала комикс «Мари и Али», потому что название показалось ей знакомым. В нем речь шла о приключениях стамбульского мальчика в Америке. Он прибывает в Бостон на пароходе, на который он сел у Галатского моста, гонимый жаждой приключений; в порту он знакомится с рыдающей Мари, которая в слезах смотрит на Атлантический океан, потому что мачеха выгнала ее из дома; и они вместе отправляются в путешествие на Восток, чтобы найти ее отца. Они проходят по улицам Сент-Луиса, напоминавшего рисунки из комикса «Том Микс»; проходят белоснежные леса Айовы, где дядя Рыфкы нарисовал тени волков в уголках рисунков; и в конце концов попадают в солнечный рай, оставив позади всех бродячих ковбоев, всех разбойников, грабивших поезда, и всех индейцев, нападавших на караваны повозок. В зеленой, залитой солнцем долине Мари понимает, что счастье не в том, чтобы найти своего отца, а в том, чтобы постичь традиционные восточные суфийские добродетели – Покой, Смирение и Терпение, о которых она узнает от Али; а после этого, повинуясь чувству долга, она возвращается в Бостон к брату. А Али говорит сам себе: «На самом деле несправедливость и плохие люди существуют везде!» И, глядя на Америку с борта парусника и тоскуя по Стамбулу, он размышляет: «Важно жить так, чтобы сохранять добро в душе».

Как я предполагал, Джана,. вместо того чтобы грустить, развеселилась, листая пахшие чернилами страницы, напомнившие мне холодные и темные зимние вечера моего детства. Я сообщил ей, что тоже читал в детстве эти комиксы. Почувствовав, что она не уловила сарказма в моих словах, я добавил, что это еще один штрих, объединяющий меня с Мехмедом (то бишь Нахитом). Думаю, что я вел себя как навязчивый влюбленный, который, не получая ответной любви, полагает, что его возлюбленная ни о чем не догадывается. Но мне совершенно не хотелось говорить, что автор этих комиксов – близкий мне с детства человек, дядя Рыфкы. А вот дяде Рыфкы хотелось рассказать нам, читателям, почему он решил придумать эти истории и этих героев.

«Милые дети, – писал он в маленьком предисловии к одному из первых своих комиксов, – где бы я ни увидел вас с этими ковбойскими журналами в руках – у школьных ли дверей, в вагонах электричек или на улицах моего скромного квартала, я знаю, что вы читаете о Томе Миксе или Билле Киде. Я, как и вы, тоже люблю приключения этих честных, смелых ковбоев и техасских рейнджеров. И я подумал, что вам понравится, если расскажу вам о приключениях турецкого мальчика среди ковбоев Америки. К тому же вы познакомитесь не только с христианскими героями – благодаря приключениям ваших отважных турецких соотечественников вы крепче полюбите мораль и национальные ценности, завещанные нам отцами. И если вам понравится читать о том, что парень из бедного стамбульского квартала так же проворно владеет оружием, как Билли Кид, и что он такой же честный, как Том Микс, то ждите следующих историй».

Долго, терпеливо и внимательно, не говоря ни слова, словно Мари и Али, смотрящие на чудеса Дикого Запада, мы с Джанан рассматривали героев черно-белого мира, созданного дядей Рыфкы, его тенистые горы, страшные леса и города, где царят странные порядки и существуют таинственные предметы. В кабинетах адвокатов, в заполненных шхунами портах, на далеких железнодорожных станциях, на стоянках золотодобытчиков мы встречали головорезов, передававших приветы самому падишаху и всем туркам, чернокожих, спасшихся от рабства и обратившихся к Исламу, вождей индейских племен, учившихся у тюрок-язычников из Средней Азии строить юрту, простодушных и добрых, как ангелы, фермеров с детьми. После нескольких страниц кровавых приключений, где стрелки безжалостно убивают друг друга, где добро и зло сбивают с толку героев, меняясь местами, а мораль Востока смешивается с рационализмом Запада, добрый смельчак наконец получал предательский выстрел в спину и на рассвете, перед смертью, находясь на грани между двумя мирами, он чувствовал, что там, на этом рубеже, он обязательно встретится с Ангелом. Но дядя Рыфкы Ангела никогда не рисовал.

Я сложил стопкой несколько журналов, в которых рассказывалось о приключениях Пертева из Стабмула, подружившегося с Питером из Бостона и перевернувшего всю Америкиу вверх дном, и стал показывать Джанан свои самые любимые места: малыш Пертев с помощью Питера выводит на чистую воду карточного шулера, ободравшего как липку жителей города с помощью специально настроенных зеркал, и вместе с обманутыми жителями, зарекшимися играть в карты, выгоняет его из города; Питер, сказав просветительскую речь в духе Ататюрка, проникнутую идеями вестернизации, которой научил его Пертев, успокаивает жителей деревни в Техасе, в церкви которой вдруг забила нефтяная струя. Люди, разделившись на два лагеря, чуть не перегрызли друг другу глотки и едва не попались в сети нефтяных магнатов и благочестивых, набожных эксплуататоров. Но этим их выдающиеся дела не заканчиваются. Пертев наталкивает маленького Эдисона, тогда еще зарабатывавшего себе на жизнь торговлей газетами в поездах, на мысль о создании электрической лампочки, рассказав Эдисону, что ангелы сделаны из света и светятся благодаря волшебному электричеству.

Но именно в комиксе «Герои железной дороги» нашли отражение неиссякаемый энтузиазм дяди Рыфкы и его привязанности. Из этой истории мы узнавали, как Питер и Пертев помогали инициаторам строительства железной дороги, которая должна была связать Восток и Запад Америки. Железная дорога, которая соединила бы страну от побережья до побережья, была для Америки вопросом жизни и смерти, как, впрочем, и для Турции 1930-х годов, но множество людей – от владельцев автомобильной фирмы «Уэллс Фарго» до представителей нефтяной компании «Мобил»; от священников, не желавших, чтобы по их землям проходила железная дорога, до международных врагов страны, например России, – пытались подорвать просветительские усилия энтузиастов, провоцируя индейцев на бунты, подстрекая рабочих к забастовкам и заставляя молодежь резать сиденья в поездах ножами и бритвами, – совсем как в стамбульских электричках.

«Если строительство железной дороги закончится крахом,

– произносил нарисованные в пузыре слова взволнованный Питер, —

то развитие нашей страны остановится и то, что люди называют несчастливым совпадением и неудачей, станет нашей судьбой. Мы должны бороться до конца, Пертев!»

Как я любил эти огромные восклицательные знаки после заглавных букв, наполнявших большие пузыри! «Осторожно!»– кричал Пертев Питеру, и пока летел нож, брошенный одним из подлецов в спину, тот успевал отскочить в сторону. «Сзади!» – вопил Питер Пертеву, и тот, не оборачиваясь, бил за спину кулаком, попадая прямо в челюсть врага строительства железной дороги. Иногда вмешивался сам дядюшка Рыфкы и писал в маленьком пузырьке, среди рисунков, изящными буковками, такими же, как он сам: «И ВДРУГ», или «И ТОГДА», или «НО ВНЕЗАПНО» , вставляя огромные восклицательные знаки. Как мне было известно по собственному опыту, в этих случаях он привлекал к делу и Нахита (или Мехмеда).

Мы с Джанан читали предложения с восклицательными знаками и среди прочих прочитали следующее:

«Я давно опередил все то, о чем пишут в книгах!»

Эти слова говорил Пертеву и Питеру герой, который посвятил себя борьбе против безграмотности, когда они посетили его хижину, где он уединился, разочарованный своей неудавшейся жизнью.

Я постарался взять себя в руки и отвлечься, когда заметил, что Джанан стало неинтересно смотреть на страницы, где все добрые американцы были светловолосыми и веснушчатыми, а все плохие кривили рот, где все благодарили друг друга по любому поводу, всех покойников разрывали и съедали стервятники, а кактусовый сок всегда спасал жизни людей, умиравших от жажды.

Вместо того чтобы фантазировать на тему своей новой жизни в качестве другого Нахита, сказал я себе, я должен уберечь от ложных фантазий Джанан. Она горевала, разглядывая школьные табели Нахита и его фотографию на удостоверении. Но вдруг в комнату вошла Гюлизар – так к хорошему герою, зажатому в угол неудачами и врагами, поспевала подмога, вызванная магическим «И ВДРУГ!» дяди Рыфкы.

Я понятия не имел, что с нами произойдет потом, у меня и в мыслях не было никаких планов относительно дальнейшего сближения с Джанан. Когда я выходил тем утром из музея, где Мехмед вел жизнь Нахита, мне в голову пришла неясная, не очень осознанная мысль: я хотел сбежать отсюда, и я хотел стать Нахитом.