Текст книги "Дочь палача и ведьмак"

Автор книги: Оливер Пётч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Палач удовлетворенно кивнул. Монахи, видимо, до такой степени боялись этого нечестивого места, что никто не удосужился запереть и опечатать дом для последующего расследования. А может, так случилось из-за того, что странные происшествия в монастыре пока прекратились. Куизль надеялся найти здесь что-нибудь связывающее воедино все эти события: пропажу облаток, убийства и исчезновение часовщика вместе с автоматом. Он уже догадывался, кто украл святыни из сокровищницы, но вот причина кражи пока оставалась для него загадкой. Внутреннее чутье подсказывало ему, что решение крылось в мастерской. Иногда у него начинало вдруг пощипывать в носу, и это значило, что подсознание опережало разум.

Вот и теперь в носу нестерпимо защекотало.

Палач бесшумно прокрался в дом. Он приоткрыл светильник настолько, что тонкий луч света хоть немного озарил комнату. Внутри, похоже, ничего не изменилось с тех пор, как Симон с Магдаленой обнаружили здесь четыре дня назад труп послушника. Столы и стулья, частью разбитые, валялись на полу, всюду лежали осколки пробирок и обугленные куски металла. Из угла на Куизля таращилась оторванная кукольная голова.

Что-то скрипнуло, и палач испуганно взглянул наверх. Под потолком покачивался на веревке набитый «дракон», про которого уже рассказывал Симон. Секунду-другую Куизль и крокодил смотрели друг на друга, как два единомышленника: страшные, овеянные легендами существа, перед которыми люди испытывали страх и о которых рассказывали ужасные истории.

«И что же такое довелось тебе лицезреть, страшилище немое? – подумал палач. – Что же, черт возьми, здесь произошло?»

Он посветил вокруг себя и отыскал наконец пятно сажи возле двери, на том месте, где ужасная гибель постигла юного послушника. Следующее, почти с человека размером, горелое пятно находилось посреди комнаты – там огонь прожег дощатый пол. Доски предостерегающе заскрипели под тяжестью Куизля. Он прищурился, чтобы лучше видеть в блеклом свете, и попытался восстановить ход событий.

Кто-то обсыпал беднягу Виталиса фосфором. Он попытался сбежать и бросился к двери, и вот тогда-то по затылку ему пришелся смертельный удар. Примерно так все произошло. Но куда подевались автомат и его создатель? Что сделали с ним? Может, он убит?

Якоб осторожно обошел комнату в поисках чего-либо могущего ему помочь. У дальней стены стоял большой закоптелый камин, в его трубе свистел ветер. Справа к нему примыкала еще одна комнатка с узкой кроватью – вероятно, постель подмастерья. Оттуда вела лестница на второй этаж, где находились, как полагал палач, комнаты часовщика.

Куизль поднялся по узким стоптанным ступеням и оказался в коридоре с двумя дверьми. За одной располагалась спальня с кушеткой и ночным горшком. А вот другая комната была интереснее: там располагалась на нескольких полках хорошо отобранная домашняя библиотека.

Якоб присвистнул сквозь зубы. В Шонгау у него у самого имелась внушительная коллекция книг, но то были в основном работы, связанные с медициной. А здесь собраны книги скорее технического уклона.

Палач взял несколько тяжелых фолиантов и задумчиво полистал. Среди них были греческие работы на пергаменте, сочинения Герона Александрийского, Гомера и Аристотеля – все в переводе на латынь; но нашлись также и новые книги Декарта, Кардано и некоего Саломона де Косса.

Работа последнего оказалась особенно зачитанной, многие места были помечены красным. Наскоро перелистав книгу, палач заключил, что этот Саломон де Косс, вероятно, экспериментировал с силой пара и с его помощью пытался приводить в действие технические устройства. Куизль даже пожалел, что уже не сможет побеседовать с братом Виргилиусом. Этот часовщик оказался бы весьма интересным собеседником.

«Или был таковым, – подумал Якоб. – Тот, кто предается еретическим знаниям вроде этих, в монастыре быстро наживает себе врагов».

Палач задумчиво поставил книгу на место и спустился обратно на первый этаж, при этом его не покидало чувство, что он что-то упустил. Куизль снова оглядел разгромленную комнату: разбитые стулья, осколки, кукольная голова в углу, «дракон» под потолком…

Что, черт побери, здесь не так?

Снаружи внезапно послышались шаги, и палач вздрогнул. Кто-то подходил к дому! Якоб спешно погасил светильник и встал у стены, так что его полностью поглотил мрак.

Шаги быстро приближались к двери, но потом резко остановились. Неизвестный, похоже, засомневался.

«Дьявол меня раздери, совсем мозгов у меня не осталось! – пронеслось в голове у Куизля. – Я же дверь не захлопнул, она теперь приоткрыта!»

Тишина затягивалась, и палач слышал лишь собственное приглушенное дыхание. Но через некоторое время снаружи снова донеслись шаги. Они громко прошаркали по гравию в палисаднике, а затем стали быстро удаляться. Кто-то убегал прочь.

Ни секунды не раздумывая, палач бросился к двери, распахнул ее и уставился во тьму. Но на улице никого не оказалось, лишь какая-то кошка зашипела на Куизля с ограды. Где-то во мраке прошуршали шаги по утоптанной глине, неясная тень скрылась за поворотом. И снова воцарилась тишина.

Бранясь вполголоса, Якоб закрыл за собой дверь и отправился домой. Это каким же надо быть идиотом, чтобы так себя выдать! Куизль не сомневался: кто-то вынашивал те же мысли, что и он сам, и вознамерился поискать след в мастерской часовщика. Вот только кто? Настоящий ведьмак? Или же просто любопытный монах? Либо парень из соседнего селения решил испытать свое мужество? Что ж, теперь он этого никогда не узнает… И палач с угрюмым видом зашагал по пыльному переулку в направлении Эрлинга.

А в это время холодный, исполненный ненависти взгляд буравил ему спину. Белки глаз сверкали во тьме призрачным блеском. Потом незнакомец отвернулся и растворился во мраке.

9

Четверг 17 июня 1666 года от Рождества Христова, утро, в Эрлинге

Экипаж из Вайльхайма прибыл раньше, чем ожидалось.

Почти сразу после утренней службы в Эрлинг прикатил из долины обоз из трех повозок. В первой из них сидели полдюжины солдат с мушкетами и надменно взирали на жителей. Далее следовала подрессоренная карета с навесом; тащили ее два вороных жеребца, а справа и слева ехали верхом еще четверо мушкетеров. Третья же повозка представляла собой простую воловью упряжку, в кузов которой установили крепкий, высотой в человеческий рост ящик.

В этом ящике солдаты собрались везти колдуна в Вайльхайм.

– Проклятие, Симон! Ты был прав! – прорычал Куизль и сплюнул прямо под ноги одному из многочисленных зевак.

Палач по-прежнему ходил в монашеской рясе; его внушительный рост и хмурый взгляд привлекали внимание окружающих.

– Теперь с Непомуком никто церемониться не будет, – ворчал Якоб. – И почему я не поговорил с ним еще раз!

После разведки прошлой ночью палач уединился в лесу. Но не в пример обычной своей находчивости, в этот раз он так и не смог ни до чего додуматься. В итоге Симон разыскал его на рассвете у ручья неподалеку от дома, угрюмого и с трубкой в зубах.

И вот лекарь стоял рядом с тестем и Магдаленой посреди толпы зевак, пытаясь разглядеть повозку из-за множества голов. Он был на две головы ниже Куизля, и увидеть хоть что-то стоило ему большого труда. В довершение всего прочего на плечах у него сидел маленький Пауль и постоянно драл отца за волосы. Петер в это время гонялся с другими ребятами за перепуганной курицей; он крайне неохотно позволил матери взять наконец себя за руку.

– Судя по всему, судья действительно приехал сам лично! – перекричал Симон громкие голоса вокруг. – Кто бы мог подумать?

Он показал на карету, в окне которой виднелось теперь белое, обрюзгшее лицо с бородкой. Морщинистая рука с множеством золотых колец на пальцах благосклонно махала толпе.

– Вот так щеголь напыщенный, – продолжил Фронвизер, понизив голос. – Я уже видел графа в Шонгау на встрече с нашим секретарем. Старик весь год проводит за благородной охотой, но суд над колдуном его превосходительство, конечно, не пропустит. Об этом и через несколько лет будут судачить.

Граф фон Чезана и Колле и вправду большую часть времени проводил в Мюнхене, а работу в Вайльхайме перепоручал управляющему. Обстоятельство это не слишком-то и огорчало жителей, но сегодня селяне прямо-таки впитывали роскошь и славу. Не так уж и часто в маленькой деревушке появлялись высокопоставленные дворяне с солдатами и свитой. Да к тому же чтобы арестовать андексского колдуна, как окрестили бывшего аптекаря, брата Йоханнеса.

– В Вайльхайме целый праздник устроят, если и в самом деле дойдет до казни, – пробормотала Магдалена. – Столько народу!

Куизль пренебрежительно оглядел орущую толпу. Он никогда не понимал, почему люди находили столько радости в казни человека, хотя сам зарабатывал этим на жизнь.

– Даже если бы настоятель захотел, – проворчал наконец палач, – он не смог бы помешать суду. Дела вроде этих разбирают в Вайльхайме. А в Эрлинге сами они разве что бродяг каких-нибудь вешают.

Между тем процессия уже принимала характер народного гулянья. Наряду с местными жителями повозки обступили и многочисленные паломники, так что возницы с трудом прокладывали себе путь сквозь толпу. Метр за метром обоз взбирался по склону к монастырю; впереди бежали дети и визгливые собаки, а люди показывали на деревянный ящик и уже расписывали в своем воображении участь колдуна.

– В Аугсбурге как-то колдуна сварили раз в кипящей воде, – заговорщицки прогнусавил старый крестьянин. – Он орал несколько часов, а потом пробормотал проклятие и отправился с громом и молнией в ад.

– Если они сразу признаю́тся, то их просто сжигают, – отозвался какой-то батрак с таким важным видом, словно каждый день бывал на таких судах. – Иногда палач душит их заранее или навешивает на них мешочек с порохом. Но только если он в хорошем настроении.

Старуха рядом засмеялась:

– Значит, нашему колдуну не повезло. Палач в Вайльхайме – тот еще стервец. У него за всю жизнь ни одного хорошего дня не было. Уж если кто и угодит к нему на дыбу, то орет бедолага так, что в Зеефельде слышно.

В толпе засмеялись, а Симону стало немного дурно. Притом что ему несколько раз довелось присутствовать на публичной казни, большинство из которых вершил его собственный тесть. Но предстоящее судилище обещало быть особенно жестоким. Лекарь знал, что колдунов и чародеев наказание ждало самое страшное. Он слышал об одной казни в Мюнхене, во время которой предполагаемого еретика сначала пытали раскаленным железом, затем колесовали и под конец сожгли на костре. Ведьмаков четвертовали, варили, заживо хоронили, а в прежние времена даже сажали на кол. Считалось, что лишь полное уничтожение тела могло разрушить злые чары.

Процессия добралась между тем до площади перед церковью. Солдаты соскочили с повозки и выстроились в коридор, чтобы судья Вайльхайма беспрепятственно прошел к церкви. Его превосходительство, видимо, пожелал сначала отсидеть мессу и только потом заняться обременительной переправкой заключенного. С важным видом, хотя и не без дрожи, шестидесятилетний граф выбрался по небольшой лесенке из кареты. Вся его внешность излучала взращенную с годами власть. Раздавшийся на дичи, вине и пиве живот стягивал бархатный сюртук, увенчанный жестковатым кружевным воротом, из-за которого приходилось властно вытягивать подбородок. Возле входа в церковь престарелого господина приняли молодой граф Вартенберг и приор. Брат Иеремия сказал ему несколько приветственных слов.

– А разве это не обязанность настоятеля? – спросила Магдалена. – И где он вообще?

Симон нахмурился:

– Очевидно, власть в монастыре сменяется быстрее погоды. Я вот думаю, расскажет ли приор судье о пропаже облаток или он все-таки надеется, что все прояснится до праздника?.. Смотрите, вон там!

Из церкви вышли трое монахов и один за другим поклонились графам.

– Ты посмотри, библиотекарь, келарь и наставник, – прошептала Магдалена. – Один краше другого! Теперь совет в полном сборе, если не считать настоятеля. По мне, так по меньшей мере у одного из них руки нечисты. – Она покачала головой. – Все как один ученые люди, но скверна проникает даже в университеты. Более того, чем человек начитаннее, тем совесть гаже.

Отец рядом с ней вдруг оцепенел, а потом хлопнул себя по лбу и злобно фыркнул.

– Остолоп! – выругался он. – И почему я раньше не додумался! Мне нужно еще раз повидаться с Непомуком, пока еще не поздно.

– Сейчас? – Симон в ужасе уставился на палача. – Но ведь солдаты!.. Некоторые из них наверняка уже возле сыроварни. Они спросят, кто вы, и тогда…

– Я должен! – резко перебил его Куизль. – Непомука, наверное, сегодня же переправят в тюрьму Вайльхайма. Тогда ему уже никто не поможет. Я знаю тамошнего палача. У мастера Ганса любой заговорит, даже если сказать нечего.

– Но что тебе еще нужно от Непомука? – спросила Магдалена. – Попрощаться решил?

– Хватит чушь нести! Мне нужно спросить у него кое-что. И молите Бога, чтобы Непомук смог ответить. Мне сразу надо было расспросить его об этом.

Симон с беспокойством взглянул на тестя.

– О чем расспросить? – Лекарь, на две головы ниже Куизля, ткнул его пальцем в грудь. – Вы говорили, что знаете, кто украл облатки. Ну, так кто же? Черт возьми, почему у вас каждое слово нужно выпытывать?

Палач ухмыльнулся, но в глазах у него читалась грусть.

– Слова выпытывать – это по моей части, – ответил он тихо. – Когда вы мне понадобитесь, я все вам расскажу. А до тех пор чем меньше вы знаете, тем лучше. Иначе додумаетесь до какой-нибудь глупости.

Без лишних слов палач растолкал стоящих рядом паломников и двинулся прочь стремительным шагом – словно корабль рассекал беспокойные волны. Симон с Магдаленой провожали взглядами его массивную фигуру, пока он не смешался с толпой.

– Куда ушел дедушка? – спросил Петер и недовольно дернул Магдалену за руку. – Почему он опять ушел, мама?

Женщина вздохнула.

– Дедушка твой – тот еще упрямец. Уж если вобьет что-нибудь себе в голову, то сам папа римский его не остановит… – Она наклонилась к старшему сыну и задумчиво погладила его по волосам. – Можешь сделать мне одолжение? Когда вырастешь, не становись таким же самодуром. – И невольно улыбнулась. – Хотя боюсь, что это у нас семейное.

* * *

Куизль проталкивался среди многочисленных зевак и паломников, а сам при этом бранился себе под нос и в который раз уже называл самого себя тупицей. Он понял наконец, что его так смутило прошлой ночью в доме часовщика. Оставалось только надеяться, что еще не слишком поздно.

Но у сыроварни его ждало разочарование: на посту действительно уже стояли несколько солдат из Вайльхайма. Внушительного роста молодчики в мундирах, вооруженные алебардами и мушкетами, внушали куда больше уважения, чем охотники, сторожившие до недавних пор аптекаря. И все-таки Куизль должен был попытаться проникнуть к Непомуку. Он подумал немного и принял самое наглое из возможных решений.

Палач надвинул капюшон на лицо и с латинскими молитвами на устах двинулся к солдатам; те встретили его недоверчивыми взглядами.

– Эй ты! Черноризец! – гаркнул один из них в посеребренном панцире; вероятно старший в карауле. – Чего здесь забыл?

– Здесь ли содержится монах Йоханнес, называемый также андексским колдуном?

Куизль старался говорить в как можно более властном тоне, он выпрямился во весь свой рост и строго взглянул на каждого из солдат.

– Э… а с кем имею честь? – ответил бригадир, несколько оробев.

– Генрикус Инзисторис из доминиканского монастыря Святой Магдалены в Аугсбурге. Настоятель поручил мне расследовать это дело в интересах церкви.

Ложь была столь очевидная, что лишь своим уверенным видом Куизль надеялся сбить с толку солдата. Вообще-то доминиканцы носили белые туники под черными рясами, и имя палач позаимствовал у одного известного инквизитора. Чтобы не вызвать лишних вопросов, Куизль бодро шагнул к двери.

– Ну, что еще? – спросил он резко. – Оглохли или колдун вам уши уже заговорил?

– Но… но… судья… – замямлил бригадир.

– Его известили. Не беспокойтесь, церковь лишь поможет советами Верховному суду, а все прочее…

Палач резко остановился перед солдатом и уставился на большое родимое пятно на его небритой щеке.

– Этот знак… – с явным беспокойством спросил он. – Давно он у вас?

Бригадир побледнел, поднял дрожащую руку к пятну, а товарищи смотрели на него с любопытством и перешептывались.

– Ну… с детства, то есть… всегда, можно сказать…

Куизль медленно обвел пальцем вокруг пятна.

– Он напоминает во́рона, не находите? Я знавал как-то одну ведьму, у которой был похожий знак. Мы сожгли ее пару лет назад в Ландсберге.

Лицо у бригадира стало теперь белее мела.

– Господи, вы же не думаете… – залепетал он, но Куизль уже протиснулся мимо него.

– Когда речь заходит о дьявольском промысле, о Господе лучше не заговаривать, – сказал он походя. – А теперь открывайте дверь, мне нужно расспросить подозреваемого. Или, может, мне сначала с вами поговорить?

В следующую секунду бригадир откинул засов и отворил дверь. Куизль вошел внутрь и прищурился; потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к полумраку. Наконец он разглядел у противоположной стены Непомука. Узнав друга, монах со стоном поднялся.

– Якоб! – прохрипел он. – Я уж думал, ты меня бро…

– Тсс! – Куизль прижал палец к губам и бросил через плечо: – Я позову, если мне потребуется грубая сила при допросе. А до тех пор оставьте нас одних.

Солдаты с готовностью захлопнули дверь. Затем послышались приглушенные голоса, но бригадир приказал всем замолчать. Палач усмехнулся.

– Всегда хотел наговорить что-нибудь заумное, как ученые, – прошептал он. – Не так уж и трудно оказалось. Пустые, напыщенные словечки, а люди-то как притихают! – Куизль откинул капюшон и утер пыль с лица. – Теперь эти четверо только и знают, что родимые пятна свои рассматривать. Надеюсь, что никто из них не додумается сбегать к судье.

Непомук в ужасе поднял глаза:

– К судье? Хочешь сказать, это солдаты земельного судьи?

С лица Якоба сошло все веселье.

– Боюсь, у меня для тебя плохие новости, Непомук. Тебя сегодня же хотят перевезти в Вайльхайм. Прости, но я не смог этому помешать.

Непомук привалился к стене и спрятал лицо в ладонях.

– Тогда все пропало! – прошептал он. – В Вайльхайме меня начнут пытать. Господи, Якоб, знал бы ты, как мне страшно! Я боюсь не смерти, а боли. Ты сам знаешь, что теперь будет. Дыба, каленое железо, сера…

– Заткнись и слушай меня! – резко прервал его Куизль. – Ты кто, сын палача или мышь какая-нибудь? – Он схватил друга за воротник и посмотрел в глаза. – Вспомни войну, Непомук. Вспомни Брайтенфельд! Надежда есть всегда!

Непомук кивнул и уставился перед собой. Он понимал, о чем говорил Куизль. В битве под Брайтенфельдом шведы уничтожили почти всю армию Тилли: от некогда сорокатысячного войска осталось всего шесть сотен. Куизль и Непомук выжили лишь потому, что спрятались в куче трупов. И всю ночь им пришлось слушать крики раненых, которых добивали вражеские солдаты.

– Ты пережил Брайтенфельд, – прорычал Куизль, – переживешь и это. Нас, палачей, крестил сам дьявол, и чтобы отправить нас в ад, нужно что-нибудь посерьезнее этого балагана.

Затем он рассказал Непомуку о пропаже облаток из сокровищницы и там же подслушанном разговоре. Аптекарь слушал с разинутым ртом.

– Если у судьи есть хоть капля мозгов, он поймет, что между убийствами и кражей существует какая-то связь, – продолжал палач. – А ты не мог украсть эти облатки. Иначе тебе пришлось бы вылететь сквозь решетку.

Непомук угрюмо кивнул.

– Именно так все скажут.

Повисло молчание, и лишь мухи да шепот солдат в коридоре нарушали тишину. Оба понимали, что Непомук прав. Им самим слишком часто приходилось убеждаться, что логика и здравый смысл в судах над колдунами теряли всякий смысл.

– Якоб, пойми, – прошептал аптекарь. – Это не война, тут все хуже. На войне правит жестокость. Но вера, она как бешеный бык: стоит только отпустить, и уже не остановишь.

Снова воцарилось молчание. Затем Куизль со злостью врезал по одной из корзин; раздался такой грохот, что солдаты за дверью на время притихли.

– Плевать. Тебе нужно терпеть, слышишь? – прошипел палач, убедившись, что караульные ничего не заподозрили. – Хотя бы пару дней! Сначала тебе только покажут орудия пыток, а потом будут постепенно наращивать обороты. Ты сам знаешь, как все происходит. Не признавайся ни в коем случае! Если признаешься, то все пропало!

Непомук отчаянно рассмеялся:

– И как же ты меня оттуда вытащишь? Колдовать будешь?

– Чепуха! Я разыщу для судьи настоящего ведьмака. Но для этого мне нужно еще кое-что прояснить. И ты можешь мне в этом помочь.

И без того выпученные глаза монаха стали еще больше.

– Так ты знаешь, кто этот колдун? – просипел он.

– Пока я догадываюсь, кто украл облатки…

Куизль усадил друга на один из ящиков у стены, сел рядом с ним и рассказал в двух словах о том, что сумел выяснить. Когда он закончил, Непомук задумчиво кивнул и прошептал:

– Это… невероятно. Хотя можно предположить и такое… И что же я могу для тебя сделать?

Палач понизил голос и озвучил свою просьбу. И очень вовремя – снаружи уже поскрипывала телега с деревянным ящиком.

* * *

Немногим позднее Куизль поднялся в полумраке подвала и снова посмотрел Непомуку в глаза.

– Держись, – прошептал он. – Все будет хорошо. Dum spiro spero. Пока дышу, надеюсь. – Палач смущенно улыбнулся. – В Шонгау так иногда писали на стенах приговоренные к казни. Меткие слова, хотя толку от них обычно никакого. Будем молиться, чтобы хоть в этот раз им нашлось подтверждение.

Палач развернулся и постучал в запертую дверь.

– Эй, снаружи! – крикнул он властно. – Допрос окончен. Можете открывать!

Бригадир сдвинул засов и распахнул дверь, при этом он старался встать так, чтобы родимое пятно не бросалось в глаза палачу. Другие солдаты тоже держались немного позади. Видимо, у каждого из них имелась на теле какая-нибудь необычная родинка.

– Господь да озарит тернистый путь наш, – проворчал Куизль и перекрестился. – В Вайльхайме допрос придется продолжить. Но впечатление такое, что тут, к сожалению, не обошлось без колдовства. Быть может, все хуже, чем мы предполагали.

Он заговорщицки наклонился к бригадиру.

– Дьявол нередко принимает обличье монахов. Монахов или солдат, знали вы об этом?

И, расправив плечи, мнимый инквизитор стремительно зашагал прочь, а к сыроварне с шумом подкатил обоз из Вайльхайма. Солдаты неторопливо слезли с повозки и направились к трактиру, выпить по заслуженной кружке пива. Похоже, с перевозкой заключенного не слишком-то и торопились: как это – отправляться в путь, не утолив перед этим жажду? Никто из стражников не обратил внимания на высокого монаха, молча прошедшего мимо них.

За первым же поворотом Куизль стянул с себя рясу и, точно одержимый, бросился в Эрлинг, к дому живодера. Он уже придумал, как изобличить вора; его предположение оказалось верным. Теперь осталось только заманить негодяя в ловушку.

– У тебя есть бумага и чернила? – спросил Якоб у родича, с трудом переводя дыхание.

Михаэль как раз стаскивал с телеги мертвого теленка. Он оскалился и кивнул на зловонный труп:

– Если подождешь пару недель, получишь от меня тончайший пергамент. Тебе повезло! Я как раз…

– Хватит вздор нести и дай мне клочок бумаги, – перебил его палач. – Я не Библию писать собираюсь, а письмо.

Михаэль вскинул брови.

– Письмо? И кому, интересно? – Он вдруг просиял. – А, Анне-Марии, конечно! Не забудь только передать привет от меня.

– Да… да, хорошо. Теперь бумагу, быстрее.

Куизль вздрогнул, когда ему напомнили о жене. Полегчало ей, интересно, или нет? А что, если кашель только усилился? Но затем мысли его вернулись к Непомуку. Если палач не ошибся, то, возможно, скоро он сможет освободить друга и вернуться в Шонгау, к Анне-Марии. Он молча проследовал за живодером в дом, и Михаэль с гордостью вручил ему листок бумаги, перо и чернильницу.

– Вот, возьми, – сказал он при этом. – Это Маттиаса. Он пишет иногда что-нибудь, если я его не понимаю. Сам-то я только и могу, что имя свое начеркать. Чтоб со скотины кожу снимать, больше и не надо. Не то что вы, палачи, хотя и вам кожу сдирать приходится… с людей…

Он рассмеялся и вышел обратно к мертвому теленку.

Якоб тем временем сел за шаткий стол и вывел несколько строк ровным почерком. Послание было коротким и написанным на клочке бумаги, но Куизль надеялся с его помощью выманить получателя из норы.

Палач аккуратно сложил листок несколько раз и снова отправился к монастырю, чтобы оставить письмо в нужном месте.

Это письмо предназначалось ведьмаку.

* * *

Преследуемая ревущим чудовищем, Магдалена мчалась с детьми по полю недалеко от Андекса.

Симон запихал себе в рукава колосьев, и они торчали теперь, как длинные щупальца. Он мотал головой, время от времени приглушенно рычал и с ревом продирался через низкий кустарник на краю поля.

– Медведь! – визжал трехлетний Петер и запутался в собственных ногах. – Папа – злобный медведь!

– Скорее уж глупый мишутка, – ответила Магдалена и помогла сыну подняться. – К тому же до медведя ему немного роста не хватает.

Маленький Пауль смотрел на отца, словно сомневался еще, действительно ли тот превратился в чудовище, и показывал на него перепачканным в бузинном соке пальцем. Симон между тем уже присел перед детьми.

– Папа добрый медведь? – спросил Пауль испуганно.

Симон кивнул и с улыбкой раскинул руки.

– Самый добрый медведь во всем лесу. Тебе нечего бояться.

После приезда судьи из Вайльхайма они отправились вчетвером на прогулку и вышли к полям вокруг Андекса. Впервые за долгое время их семья была в сборе – без паломников и ворчливого тестя, который снова преследовал ему одному известные цели. Мягко светило июньское солнце, в воздухе стоял запах дыма отдаленных костров, и над полями кружил канюк в поисках неосторожных мышей. До сих пор дети резвились среди маков на краю поля, но когда отец их разъяренным чудовищем выскочил из кустов, настроение у всех упало.

– Разве можно детей так пугать! – вскинулась Магдалена на мужа. – Посмотри только на Пауля! Он онемел от страха!

– Прости… я… я думал, дети развеселятся, – пробормотал Симон и вытряхнул колосья из сюртука.

– Медведь? Папа медведь? – снова спросил Пауль и вцепился в мамину руку.

– Ну, похоже это на веселье? – не унималась Магдалена. – Опять он ночью уснуть не сможет.

Симон вскинул руки к небу.

– Я все понял. Больше такого не повторится! – Он покачал головой. – Что с тобой вообще такое? Я никогда еще тебя такой напуганной не видел.

– Думаю, ты бы тоже напугался, если б какой-то сумасшедший пытался тебя прикончить.

Лекарь вздохнул:

– Так ты до сих пор думаешь, что тот человек в башне и рикошет в лесу – не совпадения?

– Проклятие, это не рикошет был! – снова вскинулась на него Магдалена. – Сколько раз тебе повторять можно! И тот мешок… тоже мне предназначался.

– Что еще за мешок?

Магдалена помедлила. Она так и не рассказала Симону о мешке с известью, которым ее едва не пришибло позапрошлой ночью. Может, у нее просто мания преследования? Когда она во всем призналась, Симон помолчал немного, глядя на малышей, а потом решительно повернулся к жене.

– Не знаю еще, как это все воспринимать, – сказал он тихим голосом, – но если тебе действительно страшно, вернемся в Шонгау. Сегодня же. Там ты будешь в безопасности.

– И оставить отца одного? – Магдалена покачала головой. – Об этом и речи быть не может. Он понемногу стареет, и мы нужны ему больше, нежели он сам хочет признать. К тому же ты сам ведь говорил, что должен написать этот чертов отчет для настоятеля, чтобы нас самих не заподозрили. Так что придется пока остаться… – Она оторвала колосок и расщипала его на части. – Хотя ты бы очень мне помог, если бы хоть иногда присматривал за детьми. Почему нельзя рассказать малышам сказку на ночь, вместо того чтобы копаться в книгах и совать нос в чужие дела?

Симон яростно пнул по булыжнику на краю поля.

– Тебя послушать, так мне это все в радость, – вспылил он. – Притом что я твоему же отцу и помогаю!

– Если бы только сейчас так было… – Магдалена уставилась на ласточек, что кружили над полем. – Но в Шонгау происходит то же самое. Ты целыми днями возишься с больными и забываешь о здоровых. Бывает, что дети и вовсе забывают, как ты выглядишь. Мне иногда кажется, что тебя вообще не существует.

– Это моя работа, Магдалена, – огрызнулся Симон. – Ты вышла за цирюльника, а не за крестьянина, не забывай об этом. Тот всю зиму напролет может детям сказки в тепле рассказывать, но люди всегда болеют. Днем и ночью, в любое время года. – Он упрямо скрестил руки на груди. – Но пожалуйста, можешь остаться с этим немым Маттиасом. Я так смотрю, он детям больше, чем я, понравился. И ругаться безъязыкий тоже не будет.

– Господи, и откуда в вас всех столько злобы! – Магдалена с отвращением отвернулась. – Ты даже не представляешь, сколько он пережил ребенком на войне! И если он немой, это еще не значит, что он дурак. На отца моего посмотри. Тот тоже говорит, только когда есть что сказать. Не то что вы, мозгляки-ученые, – болтаете, лишь бы рта не закрывать.

– Я сто раз тебе говорил, не сравнивай меня со своим упрямым отцом! Я лекарь, а не палач!

– А я дочь палача.

Магдалена с грустью посмотрела на детей, изучавших пустое гнездо. Издали они казались еще меньше и беззащитнее, чем были.

– И мои дети – внуки палача, – прошептала она. – Это как проклятие, никогда от него не избавиться. Никогда.

В этот момент по ту сторону поля показался дрожащий силуэт. Поначалу из-за слепящего солнца он был едва различим, но по мере приближения постепенно приобретал очертания. Через поле, приминая колосья, шагал внушительного роста монах. Магдалена невольно подумала о косаре-смерти, что скашивает, не глядя, стебли людских жизней.

Когда Куизль подошел ближе, глаза у него сверкали. Магдалена очень хорошо знала этот блеск: то была гордость вперемешку с упрямством и отвращением. Так отец обычно выглядел перед казнью.

– Я поговорил с Непомуком и кое-чего придумал, – проворчал палач и рассеянно раздавил пальцами несколько колосьев. – Вот и всё. Сегодня ночью мы изловим настоящего колдуна.

* * *

Дверь в подвал с грохотом распахнулась. Внутрь ввалились сразу четыре солдата из Вайльхайма и с отвращением взглянули на дрожащий комок под ногами.

– Поднимайся, ты, кусок дерьма! – прошипел старший по званию. – Хватит дрыхнуть. Повезем тебя в тюрьму Вайльхайма, на поруку палачу. Перед входом тебя дожидается твой благородный экипаж.

Остальные засмеялись. Монах плакал и отбивался, но солдаты выволокли его наружу, к воловьей упряжке. Чуть поодаль дожидались повозка для солдат и карета судьи.