Текст книги "Птичка польку танцевала"

Автор книги: Ольга Батлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

* * *

На облетевшем мокром кусте краснели сочные ягоды. Анна не знала их названия. Она протянула к ним руку, чтобы сорвать, но передумала. В лесу снова было тихо, лишь высоко над макушками раздавался крик летевших к югу журавлиных стай. И можно было поверить, что нет никакой войны, если бы не израненная лошадь, которая стояла, прислонившись к дереву. Из ее глаз катились мутные слезы.

Дорога тянулась вдоль кромки поля, мимо речки, там чернела сгоревшая мельница и лежал убитый мельник. Анна добрела до деревни, но деревни больше не было. Остались печи с кирпичными трубами и дымящиеся обугленные бревна, из-под которых вырывались язычки пламени. Между пепелищами копошились в земле куры, бродили ставшие в одночасье беспризорными козы и свиньи.

Сохранилась только одна изба на отшибе. Пекарская зашла внутрь, потерянно посидела на лавке, потом бесцельно походила, задевая какие-то чугунки, деревянное корытце, спотыкаясь о кольцо на крышке погреба. Она увидела ведро с чистой водой, зачерпнула ковшиком, напилась, умылась и без сил упала на украшенную подзорами и горой подушек кровать.

Ее разбудили голоса. На улице красноармейцы затаскивали в сарай пулемет. Их товарищи направлялись к избе, неся на шинели раненого. Солдаты не удивились горожанке. Конечно же, они не признали актрису в измученной женщине с запавшими глазами и в кое-как отчищенном от грязи пальто. Уложив раненого на кровать, они лишь поинтересовались, одна ли она здесь, и попросили помочь с перевязкой.

У бойца на ноге зияла глубокая рана. Анне хватило одного взгляда на кровавое месиво, из которого торчала уцелевшая кость, чтобы, пошатнувшись, вцепиться в край стола. Красноармейцы поняли, что медсестра из нее никудышная, и поручили заняться другими ранеными.

Пекарская разорвала полотенце, стала неловко бинтовать руку пожилому ополченцу. Повязка никак не получалась.

– Давайте лучше я, – сказал молодой боец, которому надоело ждать своей очереди на перевязку. Он был легко ранен в голову, его стриженные ежиком светлые волосы были окрашены кровью.

Парень отобрал у Пекарской полоску ткани, ловко смотал ее. Одной рукой он разматывал бинт, другой придерживал его на руке пожилого, расправляя ходы.

– Снизу вверх надо. Вот так…

– Я с германцами воевал в Первую мировую, – сообщил им пожилой. У него были пшеничные усы, как у солдата царских времен. – Тогда Бог миловал, без ранений обошлось. Только в плен угодил. Три года в Германии прожил.

– Ну, и как они? – спросил молодой.

– Кто? Германцы-то? В бою упорные, крепкие. А в плену терпимо к нам относились.

Заметив, что молодой недоверчиво покачал головой, он добавил:

– А что… Мы христиане, они христиане… Мы под конец в Германии свободно жили. Некоторые даже на немках женились.

Молодой усмехнулся, закрепляя повязку на его руке.

– И кем же ты у них работал, дед?

– Кем-кем… По специальности работал, я портной, мастер мужского пальто, – с достоинством ответил пожилой. На его армейском котелке была выцарапана фамилия «Епифанов». – Я и зарплату получал. Меня хозяин уговаривал остаться, но мне Германия не нужна. Я и язык-то ихний не учил…

Молодой вдруг рассердился.

– Брешешь ты все!

– Да ты еще на свет не родился, когда я там был, – обиделся пожилой. – Историю по книжкам знаешь.

– Книжки тоже люди писали, – огрызнулся молодой.

Он разорвал еще одно полотенце и сам перебинтовал себе голову, соорудив из двух полосок ткани белый чепец.

На кровати заворочался тяжелораненый. Он попросил воды. Анна поднесла к его губам ковшик.

– Жарко… – пожаловался парень.

Пекарская намочила тряпку и положила ему на лоб.

Кто-то хозяйственный принес дрова, растопил печь, нашел чугунки, чтобы приготовить еду. В избе запахло тушенкой, которая варилась вместе с картошкой и пшеном из сухпайков.

Вошли еще несколько человек.

– Скоро станет тесно, как в трамвае, – пошутил кто-то.

Красноармейцы были все вчерашние гражданские из московского ополчения. Каждый хранил свое воспоминание о самом дорогом, что он оставил в Москве. Даже если их довоенная жизнь была не очень счастливой, они сейчас не признались бы в этом.

Прибыли двое новых солдат. Оба были навеселе, их никто не знал. Что-то в их упитанных лицах и повадке заставило Анну вспомнить слово «ряженый».

– Чего вы тут прячетесь? – спросили они. – Комсостав давно разбежался. Надо сдаваться.

– Да пошли бы вы, – покосился на них молодой.

– Не верите? Ну, дело ваше… Возьмите это хотя бы.

Один толстомордый вынул из кармана листовки, положил на стол. Уже на выходе из избы он значительно добавил:

– Наше дело предупредить.

На немецких листовках был изображен красноармеец, избивающий своего комиссара. Парень с забинтованной головой скомкал рисунок.

– Значит, так. Группа наша небольшая, засечь сложно будет. Прорвемся.

– На рассвете пойдем… Переночуем и пойдем, – не сразу откликнулись красноармейцы. Всем хотелось отдохнуть.

Они стали обсуждать, где бы раздобыть материю для теплых портянок. Армия не успела перейти на зимнее обмундирование. У них не было варежек, и шинели уже не грели.

Раненый слушал их на кровати, прикрыв глаза.

– Нет, сегодня же и уйдем, – решительно сказал молодой. Он уже вел себя как командир. – Только провиантом надо запастись.

– Конечно. Вон сколько на улице живности бегает!

Солдаты поели, их разморило, некоторые задремали прямо на полу.

Анна опять смочила компресс для раненого и поднесла ему воды. Парень сделал глоток.

– Вы ведь нездешняя?

Узнав, что она из Москвы, он обрадовался.

– Я из Апрелевки. Почти соседи. А кем вы работали?

Анна ответила.

– Настоящая актриса? – недоверчиво спросил он.

Пекарская шутливо ощупала себя.

– Вроде настоящая.

– А как ваша фамилия?

Анна назвалась.

– Вспомнил. «Поедем в Уругвай»… Вот повезло мне. А меня Сашей зовут.

Он работал на кирпичном заводе. Собирался поступать в институт, потому что пообещал своей невесте, что выучится на инженера. При воспоминании о ней свет озарил его простое лицо.

– Она у меня культурная. В доме книжек полно… И меня заставляет читать.

В окно громко постучали.

– Немцы у леса!

Лес находился с глухой стороны дома. Похватав винтовки, красноармейцы выбежали наружу. В избе остались только Анна и раненый. На улице застрочил пулемет, прозвучало несколько выстрелов и наступила тишина. Анна подошла к окну: возле плетня стояли немецкие солдаты, у их ног лежал убитый красноармеец. Раздался выстрел, и один из немцев медленно осел на землю, а другие бросились стрелять по сараю.

От удара разбилось стекло избы, в окне показался ствол карабина. Анна сползла на пол. Хлопнула дверь. Вошел, озираясь, немец. Нордический красавец жестом приказал Пекарской идти на улицу. Анна послушно взяла пальто, но замешкалась, глядя на Сашу.

– Шнелле, – спокойно поторопил немец.

Когда она переступала порог, за ее спиной прозвучал выстрел.

Пленных погнали в сторону Вязьмы. По дороге к ним добавили еще гражданских и красноармейцев, и еще… Набралась колонна человек в триста. Мужчины несли на шинели раненую медсестру.

Девушка повторяла:

– Не бросайте меня, ребята. Мне еще пожить хочется.

И тот молодой, с забинтованной головой, шагал перед Анной по скользкой грязи, из-под его белого чепца сочилась кровь.

Все сгрудились, пропуская идущие навстречу немецкие танки. Они проползли вразброд, с широким лязганьем, сотрясаясь и волоча свои подбитые гусеницы. Когда танки прошли, красномордый конвоир закричал, ударяя палкой по головам и спинам пленных:

– Рус, айда! Шнель!

Русские брели, мрачно поглядывая на обочины и не понимая, как вышло, что они, масса еще недавно вооруженных, сильных мужчин, оказались в этом унизительном положении.

В поле чернел перевернутый советский танк, а поблизости валялись котелки, бочки, какие-то ящики. Они принадлежали разбомбленной колонне грузовиков, которые замерли тут же. Из их искореженных кузовов и кабин до сих пор торчали воткнутые для маскировки ветки.

В канаве на краю дороги лежали убитые гражданские со своими убогими пожитками. У одной погибшей девушки были уложенные в аккуратную корзиночку светлые косы. Заплетая их утром, она не догадывалась, что делает это последний раз в жизни. Бесконечный дождь заливал эти хаос и смерть.

Когда пленные подошли к повороту, тот самый молодой парень с повязкой на голове неожиданно выскочил из колонны и помчался в лес, петляя за деревьями. Несколько товарищей побежали вслед за ним. Все произошло так быстро: крики, стрельба… Убитые остались лежать на земле, а живые пошли по грязи дальше, пригибаясь под ударами.

В следующей деревне крестьянки, стоя у обочины, высматривали своих близких среди бредущих мимо пленных. Губы женщин скорбно шевелились, по лицам текли то ли слезы, то ли капли дождя. Поравнявшись с ними, Пекарская отделилась от колонны, замерла рядом. От холода и страха у нее стучали зубы. Крестьянки отступили в сторону, но ничего не сказали.

Несколько следующих дней Анна одиноко шагала от деревни к деревне, закрываясь от дождя и ветра, кутаясь в серый крестьянский платок-кисейку. В голове крутилась закличка из детства:

 
Дождик, дождик, перестань, мы поедем на росстань
Богу молиться, Христу поклониться.
Я у Бога сирота, отворяю ворота
Ключиком-замочком, шелковым платочком…
 

Дождик наконец услышал ее просьбу. Вместо капель с неба полетели острые снежинки, они щекотали нос и губы. Холода той осенью пришли раньше обычного.

Ночлег и еду Анна находила у жалостливых крестьянок или в брошенных избах. В пути ей встречались не только беженцы, но и красноармейцы. Измученные, небритые, замерзшие в своем легком обмундировании, военные небольшими группами или поодиночке пробирались на восток.

А гражданские брели, сами не зная куда. Шли по грязи, сгорбившись под своей ношей, женщины, старики с детьми, испуганные дети без родителей. Ночью в полях горели костры – люди ели и спали там же под своими ватными одеялами.

В одной деревне Пекарская сидела на грядке, собирая мелкую подмерзшую картошку, когда ее позвала крестьянка.

– Ласынь! Подь сюды!

Она и ее беременная дочь стояли с лопатами на дальнем конце огорода. У их ног лежали два мертвых тела со скрюченными пальцами и запавшими глазницами – немца и красноармейца. Еще недавно в этих телах пульсировала молодая жизнь.

Женщина протянула Пекарской лопату.

– Поможи нам их поховать. Немцы усих своих подобрали, а этого не нашли, третий день лежав.

Оружия при убитых не осталось, его унесли с собой ополченцы, которые прорывались здесь из окружения.

Пекарская взяла лопату, стала копать. Перед тем как положить убитых в землю, крестьянка их обыскала. У немецкого солдата нашлись деревенские варежки из козьей шерсти, ножик, фонарик, листовка, на которой было нарисовано вступление вермахта в Москву, и письмо с вложенной в него карточкой с фигурными краями. На ней молодая женщина с накрашенными губами и красивой прической обнимала двух беленьких девочек в светлых платьях.

– Ишь, яка цаца, – сказала про нее хозяйка.

Анна развернула залитое кровью письмо, некоторые строчки можно было разобрать. В нем жена называла мужа зайчиком, «хезхеном» и просила подарки к Рождеству.

«…только не отправляй больше русскую одежду и обувь. Неужели ты думаешь, что я и девочки станем… Покрывала и простыни тоже… столько… можно открывать магазин.

Курт прислал Эмме кулон с большими бриллиантами и еще два тяжеленьких обручаль… у многих наших русские меха, каждая вторая в серебристой… отправлять золото и камушки, заделай их в кусок мыла…

…кинохронику с пленными. До чего тупые и больные лица! И вам приходится иметь с ними дело! Признаюсь, мне было их немного жалко. Но я подумала, что для них же будет лучше, если их скотская… упорствуют и убивают наших солдат. За это я ненавижу их еще больше.

Мой хезхен, в газетах пишут, что скоро вы будете в Москве… осторожно в этом большом городе, там много заразных проституток.

Хайль Гитлер. Твоя верная женушка Ирма и любимые доченьки Рози и Ева. Ты еще не получил мою посылку с печеньем?»

В углу листка немка нарисовала красным карандашом сердечко со словами: «После расставания следует свидание». Оно было не таким ярким, как залившая письмо кровь ее мужа.

– И чаво ж ты до нас прыперся, сидел бы со своей цацей, – вздохнула крестьянка, швыряя комья земли на лицо мертвого.

У красноармейца тоже было письмо, он тоже носил его у сердца. Вечером дочь хозяйки читала это письмо вслух. Она поднесла листок к желтоватому свету керосиновой лампы.

– «Дорогой папочка, скорей кончай войну и приезжай домой. Мы очень по тебе скучаем. Твой наказ я выполняю, маму слушаюсь. Маленький братик Ванечка здоров. Мама его укладывает спать, она опять плачет…»

Горло беременной сжали спазмы.

– Сейчас, сейчас… – пообещала она матери.

И, положив ладонь на свой большой живот, дочитала сдавленным голосом:

– «Дорогой папочка, пусть твои глаза будут зоркими, руки сильными, чтобы бить фашистов. Мы очень ждем твоего возвращения… Твой сынок Васята».

Лежавшая на печи Анна беззвучно плакала, зажимая рот трясущейся мокрой ладонью. В последние дни она не проронила ни слезинки, а теперь горевала обо всех сразу – о Васяте, о его убитом отце, об этих двух крестьянках и их пока не родившемся младенце, о себе, о сгинувших товарищах, о пленных. Даже об убитом немце и его дуре-жене.

На следующее утро Анна опять была в пути. На дороге она поравнялась с семьей беженцев. Женщина вела за руку мальца лет четырех. Старший мальчик в ушанке подгонял хворостиной навьюченную буренку, у которой с одного бока висел котел, с другой – мешки, а сверху была привязана укутанная в платки совсем крошечная пухлощекая девочка. За ними, что-то бормоча и посмеиваясь, плелась растрепанная старуха.

Они прятались на болоте, рассказала Анне молодая женщина. Корова, умница, в лесу вела себя тихо, совсем не мычала, и никто их не обнаружил. Вот повезло. А их дом, пока они сидели в лесу, был сожжен немцами. Только головешки остались. Теперь они шли к родственнику в деревню Соловушки, которая находилась совсем не близко, за десяток километров.

Старуха, услышав про пожар, схватилась за голову и стала выть, раскачиваясь.

– Ох, горюшки… Ох, миленьки… Разом уместе с хатой сгорел наш Черныш!

Старший мальчик успокаивал ее:

– Ну все, бабуль, ну хватит.

Его звали Григорием Петровичем, так он представился Анне. Он и вел себя как взрослый.

А женщина ласково обняла старуху, убрала седые космочки с ее лица, вытерла ей глаза уголком платка.

– Бабуля наша троху с разуму сошла, – объяснила она Пекарской. – Не может себя простить, что собаку забылася отвязать.

Скрытые за лесной чащей Соловушки показались непотревоженным маленьким миром. По деревенской улице ходили стаей гуси, а вокруг колодца с журавлем бегали ребятишки.

– Вона там наш дядя Антон живет. – Женщина показала на хату родственника.

Хата не отличалась от других – такая же крытая соломой, вросшая в землю, она стояла в окружении грядок. Рядом с ней раскинулась маленькая пасека. Дверь хаты открылась, и на пороге показался крепкий белобородый старик с ведром. Увидев его, женщина громко запричитала.

– То ж дядя Антон! Слава тебе, Господи, ён дома! А як бы не? Дядя Антон!

Вместе с ней закричала старуха. Но мальчик остановил их.

– Погодите.

Григорий подошел к старику, снял шапку. Неожиданные, как вспышка света, золотые кудри рассыпались на его голове.

– Дедушка Антон, принимай, погорельцы мы теперь…

Анне тоже повезло. Дед Антон въедливо расспросил, откуда она, зачем ищет раненого артиста, и, немного поразмышляв, показал на избу, где над соломенной, укрепленной березовыми ветками крышей вылетал из трубы дымок.

– Скажи, Антон Антонович тябе прислал.

Пекарская радостно поспешила туда, постучала в мутное зеленоватое окошко. Ей долго не открывали. Когда наконец вышла хозяйка – ею оказалась остроглазая, маленькая старушка в больших валенках, Анна от волнения забыла сказать про Антона Антоновича. Хозяйка с подозрением оглядела незваную гостью.

– Якой раненый? Про такого не ведаю. Сын у меня хворый тольки. Больше никого в хате.

Из глубины дома раздался слабый голос Полотова.

– Вава, я здесь…

– Ну, коли так, заходь, – не слишком гостеприимно сказала Анне старушка, – чего уж на всходцах тут стоять.

Вскоре Пекарская сидела на кровати Полотова. В хате были земляной пол и низкий темный потолок над огромной двухъярусной печью. Ситцевая занавеска у печки была сдвинута в сторону, там валялась овчина.

Из деревянного лаза под печью появились две любопытных пестрых курочки. Они нервно задергали головами, поглядывая на Пекарскую. Старушка (ее звали Евфимией, или просто бабой Химой) погнала их.

– Девоньки, да не крутитеся вы под ногами! Вось якие пытливые!

Хозяйка шустро повозилась с чугунком.

– Есть будешь? – спросила она Анну.

Пекарская энергично закивала.

Баба Хима вздохнула.

– Усе нашему козырю масть. – И пошла за дополнительной картошкой.

Дождавшись, когда хозяйка отойдет подальше, Анна спросила Полотова:

– Ниша, где ваш паспорт?

Он не понял, зачем это нужно, но показал на свое висевшее на гвозде пальто.

– Там… в подкладке…

Она нащупала в пальто прямоугольник паспорта, надорвала подкладку и раскрыла серую тканевую обложку с черным гербом СССР.

– Даниил Моисеевич Гликберг. Еврей… Ниша, с этим вам больше жить нельзя.

И, распугав курочек, Анна бросила паспорт в огонь.

Полотов успел только потрясенно выдохнуть:

– Но как же…

Он замолчал, потому что вернулась старуха. Она принесла еще две картофелины. Хима поскребла их, порезала, пошуровала в печи кочергой, добавляя картошку в чугунок, и снова вышла.

– Но как же я без паспорта буду?

– По крайней мере, будете живым.

Снова появилась Хима, на этот раз у нее в руках были пучки сухих трав.

– Я яво этими трауками лечила, – сказала она Пекарской. – Заваривала… Тяперь ты лечи, ласынь. Он табе здоровый потребней, чем мне.

В проеме между окнами почти под самым потолком висело зеркало в раме. Заметив, как Анна, вытянув шею, пытается рассмотреть себя в этом наклоненном зеркале – голова казалась непомерно большой, ног почти не видно, – старуха насмешливо спросила:

– У Москве-то небось у цабе целый гардероб со стеклом имелси?

У Химы были подвижный нос уточкой и быстрые ноги ухватиком. Хитринка в ее острых карих глазах никуда не исчезла.

Вечером Анна делала Полотову примочки на раны. Оба молчали, слушая, как потрескивает в светце лучина и с шипением гаснут, упав в кадку с водой, ее угольки. Под печкой сонно кудахтнула курица, и опять наступила тишина. Полотов шепотом подозвал Анну поближе, взял ее ладонь, положил себе на глаза.

– Благоуханная Вава в венке из петрушки, поцелуй меня.

Шутить, как прежде, стало невозможно. Анна наклонилась и, не отнимая ладонь от его лба, поцеловала Полотова в губы. В ту ночь они заснули под одним одеялом. Теперь их стало двое в этом хаосе. Какое горькое счастье…

Немцы приходили в Соловушки только однажды. Местные назвали их «набежными», потому что они пограбили, но не разорили. И, хотя в деревне из-за войны осталось мало мужиков, жизнь пока пыталась идти своим чередом.

В середине октября отмечали престольный праздник Покров. Хима вернулась домой пьяненькая, озорная. В одной руке она держала миску с темным студнем, хлебом и вареными яичками, в другой – бутылку с остатками мутноватой бражки.

– Антон Антонович вам прислал. – Она поставила угощение на стол и, перекрестившись на икону в углу, торжественно поклонилась своим постояльцам. – И будьте здоровы! И укрытия вам от усех негод! Ты чему у церкву не пошла? – строго спросила она Анну. – Надо было порожек переступить: «Мати Наисвятейшая Богородица, покрой землю сняжком, а мене женишком».

Она уже знала, что Полотов и Анна – не муж и жена.

Пригубив бражки, старуха рассмеялась:

– Это тяперь я уся морщеная, а ранее, как вы, молодая была, тож забавилась! И платье носила бодрое, усе у брындах!

Она вдруг озорно запела:

 
Высоко голубь летает, крылом неба достает!
Хорошо милый ласкает, тольки замуж не бярет!
 

У нее оказался неожиданно сильный голос. Анна затруднялась его обозначить: сопрано, колоратурное, меццо-сопрано?

Подбоченившись, Хима пошла кругом, пританцовывая, с лукавством поглядывая на Пекарскую и Полотова. Эх, белый платочек, лучистые морщинки, огневая бабуля! Лет пятьдесят назад была она заводилой игр, да и сейчас оставалась бедовой частушечницей. Она могла спеть обо всем на свете: о бескрайних просторах, о том, что у какой-нибудь разини уведет миленочка, о сердце своем разбитом.

Но оживление длилось недолго. Посмотрев на висевшие на стене фотографии, старушка замедлила свой танец. На одной карточке солдат в фуражке с царской кокардой придерживал винтовку. Муж Химы прошел Первую мировую, а умер от того, что простудился на сенокосе. На другой трое степенных деревенских парней с глазами такими же острыми, как у Химы, стояли в кепках и белых косоворотках на фоне нарисованного моря и бутафорских кипарисов.

Старушка бросилась к иконе.

– Дево Богородице! Спаси дятей моих! Заховай под кровом Твоим… Петра, Ляксея, Федора и усих хлопчиков, крыщеных и безыменных!

Ее сыновья воевали, она ничего не знала о них.

Горе с новой силой накрыло бабу Химу. Она рухнула на лавку и заголосила, вытирая слезы праздничным передником – то разговаривая, то затягивая печально:

 
Ох, что б мне мылоденьки
Посконей не бра-а-ать.
Посконей не брать,
По лугу не сла-а-ать…
 

Голосом Химы сейчас пела малознакомая Анне страна. Коренные горожане так не умеют. Эту песню словно сама природа в ненастный день сочинила.

– Петюшка, Ляксеюшка, Феденька… Миленькия вы мои, где же вы тяпе-е-ерь…

Через деревню часто проходили группы выбирающихся из окружения красноармейцев. Одним поздним вечером в Химино окно негромко постучали. Хима, никого не разглядев на улице, подошла к двери.

Снаружи прозвучало:

– Свои… Нам бы только поесть и погреться.

Щелкнув железной клямкой, Хима открыла дверь. Перед ней стояли двое ополченцев.

– Надолго не останемся.

– Заходьте, сыночки. У мяне у самой трое воюють. Можа, и их хто обогреет.

Ополченцы были в пилотках с опущенными на уши краями, у одного на голове громоздились сразу две. Он был в подвязанном веревкой ватнике, его товарищ – в крестьянском тулупе. Мужчины протянули бабе Химе мешочки, в которых оказалась гречневая крупа.

– Сварите для нас, пожалуйста.

У обоих были осунувшиеся, обросшие щетиной лица и воспаленные глаза.

Хозяйка замахала на них руками.

– Оставьте себе, хлопцы! Вы лепше идите к Антону Антоновичу за колхозными продуктами. Вон, Аня вас проводить. А я потом сготовлю.

Она выдала им бидон и пустой мешок.

Ополченцы оказались неразговорчивыми. Наверное, они сберегали силы для долгого пути на восток. Анна только узнала от них по дороге, что оба были москвичами, один раньше преподавал сопромат в институте. Его голос стал глухим от гнева и с трудом сдерживаемой боли, когда он рассказывал, как красноармейцам пришлось сжигать свои машины и танки, чтобы они не достались врагу.

Антон Антонович отвел всех троих в сарай. Там при свете керосиновой лампы он, позевывая, налил бойцам молока, отсыпал и взвесил картошки.

– Три кило!

Возле него стоял, помогая с весами, золотоволосый Григорий Петрович – такой же хозяйственный и ничего не упускающий из вида.

– Подай-ка им расписаться! – приказал дед мальчику.

Григорий взял с полки покрытую масляными пятнами школьную тетрадь, аккуратно раскрыл и разгладил на чистой странице, протянул мужчинам вместе с карандашиком.

Дед объяснил ополченцам:

– Мне потом отчет сдавать. Вы у расписке усе это покажите.

Преподаватель сопромата потер глаза, послушно склоняясь в полумраке над тетрадкой, а дед начал диктовать:

– У колхозе имени Калинина нами, такими-то, получено то-то и то-то… Пиши аккуратно.

Антон Антонович отдернул угловую занавеску – за ней оказалась висевшая на крюке половина коровьей туши. Он отрезал для ополченцев большой шмот мяса.

– Дед, отрежь мне печенки, – вдруг глухо попросил другой боец.

Антон Антонович зыркнул на него своим хитрым глазом и быстро задернул шторку.

– Щаз! Печенки ему яшчо! Печенка у коровы всего одна, а вас тут еньший раз по нескольки чаловек приходить…

Выговорившись, он взял лампу, снова исчез за шторой и появился оттуда с довольно большим лилово-коричневым шмотом печени. Сидевший над листком преподаватель вдруг рассмеялся. Все посмотрели на него.

– Нет, немцы нас не победят, – сказал он. Мрак в его глазах уже не был таким беспросветным.

В избе бабы Химы ополченцы свалились на соломенные тюфяки и сразу заснули. Сон был для них важнее еды. Хима приготовила им поесть, высушила их одежду на веревке над печью. Она разбудила обоих, едва зарозовело небо. Поев, они сразу ушли. Останутся ли живыми? Анна долго лежала с открытыми глазами.

Полотов выздоравливал. Вскоре он уже ходил по двору, опираясь на самодельную сучковатую палку и осторожно наступая на скользкие темные листья, оттаявшие после ночных заморозков. Упрямый хохолок, который Хима называла «корова лизнула», придавал его облику решимости. Обе женщины наблюдали за первыми шагами Полотова. Возле их ног курочки безуспешно разыскивали червяков в мерзлой земле.

Старушка потерла свои коленки.

– Ох, охоньки мене, уси кости знобять к снегу… А что, женка у него есць у Москве? – вдруг спросила она у Анны, по-прежнему глядя на Полотова.

Пекарская кивнула и обхватила себя за плечи, ожидая неодобрения, но Хима просто сказала:

– Ну неш, война нам усим проверка… У кажного свой крест.

Старушка вытащила из-за ворота веревочку с медным нательным крестиком, перекрестилась и поцеловала его.

– Вось коли этот с шеи снять – яще простят… А який крест невидзимо несешь, тот и есць самый главный, яво скидывать нельзя. … А Данила твой, – она опять посмотрела на Полотова, – ен пока квелый цмыгает, но скоро поправицца. Ему мои лесные трауки помогають.

Насчет травок Хима знала, что говорила. Уже через неделю Полотов набрасывал вместе с Пекарской солому на грядки огорода, укрывая их для посадок будущего года.

Старушка командовала ими:

– Больше, больше кладите, ребяты, землицу надо добро угноить к вясне.

И, довольная, посмеивалась:

– Вось як Хима таперь живет! На столичных артыстах пашет!

Они провели в Соловушках почти месяц. Пекарская уже оставила деду Антону четыре продуктовых расписки. Принимая последнюю, он вдруг объявил, что «досюль» продуктов хватало, но теперь продовольствие будет только для бойцов.

Как жить дальше? Анна с двумя полными ведрами медленно шла от колодца. В каждом ведре плавало по большому капустному листу. Хима посоветовала класть их, чтобы не расплескивать воду. А Химу научила этой крестьянской хитрости ее бабушка.

Вдали темнела тоскливая ноябрьская гуашь: низкое небо над рябым болотцем, черный лес, мелкий кустарник за полем. Все выглядело как сто или двести лет назад. В таком месте легко было подумать, что не случались на свете ни революции, ни триумфальные пятилетки. Сколько поколений гуляли, кружили в хороводах на этих лугах.

Хима рассказывала Пекарской и Полотову, она хорошо это помнила, как в весенние праздничные дни народ, взяв в церкви образа и хоругви, ходил крестным ходом от деревни к деревне. Впереди ступали мужики без шапок, за ними следовали бабы. А в пасхальную ночь крестьяне из ближайших деревень плавали на своих лодках к заутрене. «Сильно пригоже то было!»

Да, красиво… Анна представляла огоньки лодочных фонарей на черной глади широко разлившейся реки и попеременное пение: мужчины начинают, женщины продолжают своими тонкими голосами – «Христос воскресе!». Все это происходило на памяти еще живого поколения, и все это исчезло безвозвратно.

Хима приняла у Пекарской ведра, дождалась, когда Анна переведет дух.

– Ласынь, не злуйтеся на мене, но вы тяперь лучше уходите… А то вы уси мои харчовья зъили. Не вздолим мы уместе.

Анна растерялась, но понимающе закивала. Конечно… Как можно обижаться? Пора было и честь знать.

На следующий день баба Хима собирала их в дорогу. Она сунула Полотову теплые варежки-вязенки, Анне дала мешочек с вареными яйцами, картофелинами и лепешками.

– Куды пойдете?

– В Вязьму. Уже решили.

– Что ж, ходите в Вязьму, – вздохнула старушка. – Там еды поболе. Вязьма у пряниках увязла.

Она перекрестила обоих.

– Бох не бяз милости, казак не бяз доли.

Только весной они узнают о беде, которая случилась с Соловушками. Немцы назначили Антон Антоновича старостой, не подозревая, что Соловушки уже стали партизанской деревней. Колхозники отправляли в лес продукты, брали к себе раненых. Партизаны даже приходили к крестьянам помыться – в такие дни над всеми баньками кучерявились нежные белые дымки. Но кто-то донес на соловушкинцев. Нагрянули с карательной акцией немцы, и над деревней взвился черный дым.

Первой загорелась изба деда Антона – солдат поднес факел к ее соломенной крыше. Пламя взбежало вверх, из него полетели искры, отсветы упали на стожки сена и разграбленные ульи – немцы уже забрали у пчел зимний запас меда. На снегу, раскинув руки, лежал сам убитый дед Антон.

Вскоре вся деревня была охвачена огнем. Пламя сначала тихо, потом с треском пожирало дома, стога, сараи. Оно то делалось ниже, то поднималось, словно плясало вприсядку. Носились испуганные собаки, из дворов выбегала скотина, вылетали, теряя перья, с насестов куры. Вдалеке на фоне снега и краснеющего неба двигались танки, машины и нескладные фигуры уходящих карателей в длиннополых шинелях.

А на улице дрожали женщины и дети. У некоторых крестьянок на руках плакали завернутые в платки и тряпки груднички. Химы среди женщин не было, она сгорела вместе со своей хатой. И золотоголового Григория Петровича нигде не было видно, он убежал к партизанам…

Это горе случилось в конце зимы. А пока что стоял ноябрь. Пекарская и Полотов шли мимо бескрайних полей и перелесков по вековому пути, не раз проверенному чужими армиями. Этой земле не внове было впитывать кровь.

Навстречу медленно брели древние старик и старуха с перекинутыми через плечи котомками.

– Скажите, там Вязьма? – спросил их Полотов, показывая на дальние шпили храмов и белые маковки куполов.

Нищие остановились, опершись на свои посохи, и молча кивнули. У старухи были очень светлые, почти белые глаза и скорбное доброе лицо. Анне показалось, что это на нее смотрит сама поруганная Россия.

Издали вяземские домики под деревьями выглядели очень уютно. Можно было представить уездную атмосферу, которая царила в городе до революции. Вязьма оправдывала свое название изгибами реки, узорами храмов, вязями ближних болот.

А вблизи… На улице, задрав свою коротенькую пушку, кособочился давно брошенный легкий советский танк, и повсюду были указатели на немецком. Столб со стрелками направлений сообщал, что до Москвы вермахту остается всего двести шестьдесят шесть километров. Возле колонки было написано: «Вода только для немецких солдат. Русским расстрел на месте».