Текст книги "Всегда есть год спустя (СИ)"

Автор книги: Ольга Рог

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Глава 15

– Мама приехала! – в нее впечатался Влад, обняв руками и положив голову на плечо, стоило только перешагнуть порог родного дома. С нее снег еще не стаял и пахнет морозной улицей.

Ванька подошел и в глазах его плясали слезы радости. Примкнул сбоку, помогая ей с шеи шарф стягивать. Комкал его в руках, ожидая свою порцию материнской теплоты. Дождался. Марина чмокнула его в щеку, не пытаясь отлепить младшего сына. Ее объятий на всех хватит. Сама жутко соскучилась.

Утирая руки об полотенце из кухни выплыла Светлана.

– Чего повисли, как гроздья щеглов на рябине? Дайте матери раздеться. Не видите, она с дороги еле на ногах стоит, – шикнула тетка на ребят. – Идите лучше чайник поставьте. Сейчас чай с пирогами будем пить.

– Уж больно ты к ним строга стала, а раньше постоянно сюсюкалась, – Марья проводила мальчишек ласковым взглядом. Присела на топчан, стягивая сапоги. Сгибом ладони и запястья потерла один глаз, другим разглядывая сестру.

Света похудела от переживаний, но ей это шло. На некогда щекастом лице проступили скулы. Носогубные складки стали отчетливо видны. Платье болтается, будто сестра оделась в колокол.

– Мы ждали тебя первым рейсом. Ребята бегали встречать, а потом вернулись понурые… Задержалась? – Светлана перекинула полотенце через плечо, шаря глазами по Марье, будто сейчас над ее головой загорится лампочка со всеми ответами.

– Зашла в одно место подарков вам прикупить. Извини, что не позвонила, – не стала вдаваться в подробности Марина. – Ты права, я что-то вымоталась. Пойдем попьем чаю, да твоих шикарных пирогов отведаем, пока я слюной не подавилась.

Сидели дружно. Влад и Ваня заметно повеселели и не спускали с матери глаз. Она рассказывала про город, как устала от его шума и нескончаемых улиц. Про Михаила и его марамойку ни слова. Нечего за столом о плохом вспоминать. Не хотелось.

– Наконец-то дом родной, здесь даже вода слаще, – Марина пригладила ладонью скатерть. – Главное, что все нашлись и больше никто сбегать не будет. Так ведь?

Влад повесил нос, понимая в чей огород камень брошен. Он всего лишь хотел найти отца и поговорить как мужчина с мужчиной… О многом расспросить. В невинной душе не умещалось, как можно так поступать с теми, кто тебя любит и почитает? Батя для мальчиков должен быть примером и опорой, а не наоборот.

Свидеться не получилось. Влад заблудился и сидел потерянный в проходе магазина у окна, грелся. Там его и заприметил дворник дядя Коля. Накормил лапшой заварной… А там уж тетка объявилась. Влад проснулся от того, что запахло родным, совершенно знакомыми с детства ванильными булочками. От крестной всегда шел приятный аромат сдобы.

Вдоволь наговорившись до позднего вечера, все разошлись по комнатам. Они успели обсудить, как через два дня справят Новый год. Елочку решено поставить старенькую, искусственную. Раньше Михаил приносил зеленых красавиц из питомника. Охо-хо-хокал с порога, стуча стволом как посохом по полу. Кричал: «Гляди, семья, кто пришел неодетый? Сейчас станем наряжать».

Без него и традиции пора менять. Светлана сказала, что не станет делать оливье к новогоднему столу. Будет «шуба» и сырный салат с курицей и маринованными опятами. Ванька и Влад выпросили запечь пиццу.

Вроде, уханькалась как савраска, а сон не шел. Марина лежала неподвижно на спине, продавливая матрас, прислушивалась к звукам дома.

Светка сходила в час ночи воды попить. Влад сбегал в туалет примерно в три. В четыре ночи мимо дома прошлась хмельная молодежь, возвращаясь с посиделок. Пели песню: «Под новый, под новый год мне Дед Мороз…»

В шесть тарахтел трактор, расчищая улицу между домами.

С семь загудел чайник и было слышно ворчание сестры: «Кого ж это принесло в такую рань?».

Действительно, кто-то стучался… Не сильно, будто не уверен был, что именно в ту дверь попал.

Глава 16

– Тетя Марина, вы сказали, что я могу… Если, – Алешка опустил глаза, словно это его вина…

Не тех взрослых, которым они не нужны, не тех тварей, что могли в мороз выставить детей на улицу в худенькой одежде, пахнущей чем-то затхлым. На девочке лет десяти вовсе демисезонные резиновые сапожки.

– Ты все сделал правильно, как настоящий мужчина, – Марья посторонилась, приглашая их в дом.

Скинула тонкие курточки на лавку. Осмотрела ноги девочки, убедившись, что она их не отморозила.

– Действительно, маленький мужичок, получше некоторых, – Света прикусила язык, понимая, что могут услышать дети. – Хорошие ведь ребятишки, а поди ж ты… беспризорники. Чего делать, Марин? Они без документов, без всего… Нас могут привлечь.

– Что помогли детям? – хмыкнула Марина с недоброй улыбкой.

Алешку и его сестру Катю накормили, помыли и переодели. Маринка выделила им комнату старшего сына, перестелив постельное белье. Спят, бедняжки, намаялись. Сестры решили их до Нового года не тревожить и никуда не звонить. Пусть дети отогреются в нормальной обстановке.

Ваня и Влад выслушали историю матери, переглянулись. Спорить не стали. Они видели эту девочку, сжимающую в заледеневшей руке «талисман». Ее глаза, что умны не по возрасту. Робкое молчание. Как она подъедала все крошки со стола, слюнявя палец. Лешка краснел, бледнел. Заикался. Смотрел на Марину полными глазами слез, как на Бога… И это было жутко, до щемящей боли в груди.

Глядя на них, все свои обиды и горести отошли на задний план.

– Мам! Теть Света? Чем помочь? Салаты порезать? – на табурет кухни уселся Влад и ручки на столе сложил, как примерный.

Влад! На минуточку, это тот парень, которого не особо допросишься и все нужно повторять дважды. А сейчас у них и в комнатах прибрано, кровати заправлены. В телефонах не сидят. Снег во дворе почистили.

– Ты, Вань, свеклу и морковь натри на терке для «шубы», а Владик пусть соленые огурцы кубиками строгает для оливье… Ой. Тьфу, ты! Забыла! Салат теперь называется: сырный с курицей, – Марина проговорила по словам для прищурившейся Светы, которая замешивая тесто на пироги, обернулась через плечо. – Но, огурчики туда тоже пойдут.

– И зеленый горошек… Но, это не оливье, – поддакнул Иван, толкнув брата в плечо, чтобы тот подтвердил.

– Ага, ничего папкиного любимого больше нет. Ушел и пусть там ему готовят! Другая, – повесил нос, и втихаря сунул кружок огурца в рот. Захрумкал. Носом зафырчал.

– Ой, Марин! Давай нашу любимую споем? – решила разрядить обстановку и массовое молчание семейства Светлана.

– Снова жду прихода твоего, а часы как будто не идут. Больше нет на свете ничего-о-о этих затянувшихся минут… – затянула крестная красивым грудным голосом, каким спевала в храме молитвы.

Если кто-то проходил мимо дома Семеновых, то останавливался, заслушиваясь на чистое звучание женских голосов:

«Буду я любить тебя всегда, жизнь с тобою разделю. На земле никто и никогда не любил… Как я тебя люблю».

(Песня группы «Сливки»)

Где-то в камере досиживал за хулиганство свои последние сутки Михаил Семенов. Заявление на него побитая любовница отказалась писать в обмен за отказ претензии по деньгам.

Ловко его обвели вокруг пальца.

Миша мечтал, что явится к жене с повинной, в ноги упадет. Умоется слезами, а выпросит прощение. Он усвоил урок. Осознал. Раскаивается. Пусть примут обратно. Ошибся человек. С кем не бывает?

Глава 17

У вас тоже бывало такое чувство на рубеже уходящего года и канун нового, что весь мир встал в ожидании на паузу? Вот-вот случится что-то важное. Вытолкнет в спину в неизвестность…

– Давайте, поднимем этот компот за нас! За то, что мы выдержали все трудности и не сдались, – Света, как самая старшая из присутствующих толкнула первый тост.

На крестной нарядное платье, перехваченное лентой под грудью, до пола. Волосы заколоты наверх в пучок. На груди бусы гранатовые в два ряда… Этакая румяная барыня с дореволюционных постеров и фотографий, ожившая воочию.

Чокаться не стали. Катюшка каждый раз вздрагивала от звона стаканов и пробовала сползти под стол. Навидалась всякой пьяни, которая вроде поначалу смирная, а после принятия на грудь начинает буйствовать. Включаются рефлексы: «бежать и прятаться!».

– Пей, это вкусный компот без градусов, – наклонившись к сестре, шептал Леха.

На парне болталась чистая рубашка Вани, уж очень он худ: кожа, да кости.

– Я водички хочу, – отвечала так же еле слышно девочка.

Марья и Света понимающе переглядывались: «Бедный ребенок! Слаще воды ничего не видал…».

Ребятам подкладывали еды, как только пустела тарелка. Влад подвигал к Катюше ближе самые вкусные бутерброды. Сам только смотрел, быстро насытившись «не оливье». А потом и вовсе гитару старую достал из кладовки, сдув пыль. Играть на ней младший сын давно научился, но год назад забросил это дело… Батя говорил, что настоящий мужик гвозди должен уметь забивать, а не на балалайке тренькать.

И где он этот «настоящий» мужик теперь? – вопрос остается не закрытым.

Почти.

Марина четко отслеживала статус своего заявления на развод на сайте госуслуг. Теперь он гласил с зеленой галочкой: «Ваше заявление принято».

На хозяйке сегодня любимое голубое платье в белый горошек, которое она не надевала с девичества. Наделось, как влитое, когда нет ни грамма лишнего жира. Откуда жиру взяться, если Марина схуднула так, что ребра торчат. Прическа как обычно, только голову помыть. Ей пряди и завивать не нужно, локоны сами завитушками от природы по плечам. Духи свои любимые растерты за мочками ушей и на запястьях, которые ей на восьмое марта Света дарила. Тонкий аромат жасмина и персика преследует по пятам.

Подперев кулаком щеку, Марья слушала как поет Владик, подражая голосом хрипотцу: «Товарищ сержант, два часа до рассвета. Ну что ж ты, зараза, мне светишь в лицо». Ваня в такт кивает головой. Остальные заслушались…

Взгрустнули маленькие гости на строчке: «Мерзнут в подвале бомжи. В мокрых мурашках река Нева».

Светлана выразительно маячит глазами на электронный циферблат настенных часов: «Скоро полночь! Пора телевизор включать».

– Владя, хорош в тоску вгонять. Новый год пропустим, – заметил Ванька на последних аккордах. – Пора желания успеть загадать.

– И любое сбудется? – мяукнула Катя, сделав губки бантиком.

– Если очень сильно захотеть, то сбудется, – заверил Ваня с серьезным выражением на лице. – Надо только загадывать не такое, что и так случится. Как, например, Венька из армии вернется по весне. Или хочу закончить школу… Глупо на такое использовать свой шанс. Главное, успеть проговорить про себя, пока куранты бьют двенадцать раз.

– Сам ты… глупый, – огрызнулся Влад. – У тебя с математикой нормально, ты уверен, что сдашь. А я не так уверен!

– Учи, чучело, формулы и зубри правила. На авось не надейся, – оттянул Ванька губу, вступая в спор не на шутку.

– А, ну цыц! Нашли, о чем спорить? – взмахнула Марина пультом, настраивая плазму на нужный канал.

Это был не тот разговор, который хотелось слышать в данный момент. «Если очень сильно захотеть» – резануло под ребра. Хотеть можно всякое в ее положении. Чтобы исчезли долги, которых как блох на дворняге. Чтобы дело всей ее жизни – сыроварня, не осталось на руинах разрушенного брака. Чтобы дети были живы-здоровы. Счастливы. Ведь главная задача настоящего родителя именно в этом. Разве нет?

Если Мишка окунул родных сыновей в горе добровольно, без принуждения… Можно назвать его после всех выходок отцом? Он сбросил родительство, как надоевший мундир и перешагнув, пошел дальше. Врал. Крал. Обманывал.

Она точно знала, что подобное предательство не простит Семенову никогда и ни за что.

Марина вздрогнула, когда все вокруг закричали «Ура-а-а!». Она так задумалась, что все свои желания упустила. Глоток компота скрасил горечь во рту.

За окном захлопали салюты, и дети прильнули к окну, выходящему на центральную сторону села.

– Не грусти, Маришка. Будет и на нашей улице праздник, – Светлана прижалась рядышком и тихо вздохнула. – Как думаешь, у меня получится оформить Лешу и Катю на себя?

Глава 18

Первого января в окно стучалась синица. Марина обхватила чашку кофе. Отпила еще глоток.

«Принесла какие-то новости» – подумала она про примету, еще сонно щуря глаза на зимнее восходящее солнце.

Света ушла в храм. Дети еще спят без задних ног. Вчера напрыгались как сайгаки, устроив дискотеку девяностых. Ваньке удалось расшевелить Алексея и Катю. Они устроили переодевашки, перевернув все шкафы с одеждой и кривлялись пародией на выступающих артистов по телевизору.

Катюха была забавная, вытапывая на единственных маринкиных туфлях на каблуках, заплетаясь в длинной юбке. Марина с сестрой на кухне строили осторожные планы…

Фигуру мужа стало заметно еще издали, поскольку из окна просматривается весь двор и метров пятьдесят дороги.

– Что ты забыл, Миша? – рыкнула она, и сердце забилось в тревоге.

Она застыла, наблюдая как Семенов оглядываясь по сторонам, словно кого-то опасаясь, закинул руку через изгородь, чтобы нащупать задвижку калитки. Протяжный скрип заржавевших петель. Под его тяжелым шагом хрустит снег.

Марья поставила чашку в раковину и покралась к двери. Открыла гардеробный шкаф, присев к самому низу. Нащупав рукой, вытянула обрез двустволки. Отогнула дуло. Всего один патрон крупного калибра. Им можно и медведя остановить, а от бывшего неверного говнюка и вовсе мокрое место останется.

Правы, наверное, те кто говорят, что если достать оружие, то оно обязательно выстрелит.

Стрелять Марина не хотела, а вот попугать, чтобы убрался туда, откуда пришел – да.

Заскрежетал ключ в замочной скважине. Дверь дернулась, но примерзшая конденсатом, открылась только со второго рывка.

– М-Марина? – он ей обрадовался, якобы ничего не случилось. Улыбался во всю небритую харю, будто вернулся из дальнего похода, как к себе домой… Ага.

– Еще шаг, и я тебе башку разнесу, – она навела дуло и взвела курок. – Семенов, шутки в сторону. Пошел вон! Здесь тебе не рады.

Радость сползла с лица. Михаил уставился на обрез и в глазах мелькнуло узнавание… Она готовилась. Жена оборонялась сознательно и «башку разнесу» – не метафора, а его реальность. Сказала, значит сделает.

– А стреляй! – раскинул руки и сполз на колени. – Стреляй, Марин. Все равно без вас мне жизни нет. Я знаю, что натворил и такое не прощается…

Он полз… Полз поближе, заглядывая ей по-собачьи преданно в глаза: «Смотри, Марин. Ради тебя и помереть нестрашно». Чуть вздрогнул, когда дуло обреза уперлось в его горло. Сглотнул, дернув кадыком. Если блефовал, то блефовал красиво…

– Маринка, я многое понял, пока там… Сидел. Всю жизнь нашу с тобой провертел, как киноленту. Я все понял, родная. Про тебя. Про себя. Про наших сыновей. Искуплю! Работать стану день и ночь. Жить буду в бане… Только не прогоняй.

Его холодные руки вцепились в ниже колена. Марина задышала часто. Руки и ноги свинцом налились. Бросило в жар и липкой дорожкой побежало между лопаток минутная слабость.

– На жалость давишь? Детей вспомнил? А когда оставил нас без копейки ты о детях думал, тварина? Я ж тебя ненавижу так, что зубы ломит. Ненавижу настолько, что ты хуже свиного помета для меня. Не смей меня пачкать и касаться! – пнула его ногой в живот и он, ухнув, согнулся в три погибели, быстро отцепившись.

Ее трясло, лихорадило. В глазах мушки белые пляшут от скачущего давления. Но, слова Семенова не трогают. Слова – просто пыль, если не доказаны делом. А он свое черное дело уже сотворил и убил в ней в ней веру в мужское достоинство и честность. Под крышу захотел, когда другого выхода не оказалось?

– Бей! Бей! Хоть убей… Заслужил, Марин. Что хочешь делай… Самому от себя тошно. Мразь я распоследняя. Все растерял, все на ветер пустил. Люблю только тебя одну, Мариш, – стал рвать на груди дубленку, распахивая, типа: «Стреляй в горячее партизанское сердце!».

Лучше бы он про любовь не заикался вообще. В принципе. Любящий человек так не поступает. Не изменяет и не кидает своих детей на произвол судьбы. Влад из-за него чуть в беду не попал. Она малыша потеряла… Что Михаил знает о боли?

Ее улыбка была завораживающей и страшной одновременно. Марина дулом ткнула в этот тугодумный лоб. Ложь. Самая наглая ложь, которой тянуло противненько от него. Тому не понять, кто не чувствовал животный страх, который выделяет вонь вместе с потом.

– Вставай и пошли, Миша. Грохну тебя не здесь… Много чести полы твоей паршивой кровью запачкать.

– К-куда? – заморгал Семенов, который прекрасно понимал, что в доме, где их сыновья ему ничего не грозит.

– Сам у заброшенной мельницы застрелишься. Посмотрим, насколько ты смел в обещаниях. За любовь, Мишаня… Любишь говоришь? Докажи!

Глава 19

Семенов любил жену по-своему. Пацанов обожал до рези в сердце… Но, себя он любил больше. Если такова цена возврата в семью, то в гробу он видал подобное возвращение. Мишка загнул, конечно, про «стреляй». Думал, женская жалость взыграет, Маринка одумается. Поплачет, растрогавшись до чертиков, поплывет как сливочное масло на бутерброде.

Кто эта женщина с колючим и чужим взглядом с двустволкой на изготовке? Он не знал. Такую Марину в страшном сне не увидишь. Что с ней стало? Одна дурость и осталась от прежней жены. Ни любви. Ни ласки. Ни сочувствия. Ожидал всякого: упреков, рыданий. Пусть бы по роже съездила или тарелку запустила в стену… От этого не умирают.

Михаил искренне раскаялся. На коленях ползал, чего никогда не делал. Мало? Марья ему самоубиться предлагает? Ну, уж дудки! Кишки от панического страха скрутило, чуть в штаны не наложил. К жене возвращаться что-то больше не хочется. Спать нужно будет с открытыми глазами, да постоянно оглядываться.

Стоит стервоза, ни один мускул не дрогнул. И с холодным спокойствием предлагает такое… Иди, Миша, к мельнице.

– Ты, Марин, всерьез? – попятился он к двери, жамкая руками полы дубленки. – Это же так… К слову сказал.

Развернулся и хотел открыть двери. Бежать хотя бы до старого школьного кореша. У него затихариться, пока ситуация не прояснится. Может, не нытьем, так катаньем получится? Через сыновей ее угомонить как-то…

– А ты думал, я тебя поругаю и прощу? – фыркнула Марина.

Смех ее дробный, будто кто-то закашлялся. Ее «ненавижу» поперек в горле встало, и не дает продохнуть, словно костью от сливы подавился.

Вся надежда, что в халате и тапочках за ним не побежит.

– Остынь! Потом поговорим! – успел выкрикнуть Мишка и выскочил на крыльцо.

Чуть не растянулся, поскользнувшись на ровном месте. Сматерился. Двери всеми руками придавил, ворочая головой: «Чем бы подпереть, чтобы дать себе фору?».

Светлана шла со службы просветленной, не чувствуя веса тяжелой сумки. Снежок новый выпал скрипучий. Стайка воробьев скачет за ней по частоколу, весело перечирикиваясь. Знают пичуги малые, что у Светы для них в кармане заготовлена горстка семечек или кусок хлеба.

– Нате, проглотики, – кинула россыпью угощение и пошла дальше, разглядывая свою юбку простую, заношенную… Как колышется при каждом шаге.

В Церковь она душу несет, там не перед кем красоваться, наряжаться. Только по великим праздникам, Светлана надевает белый платок.

В голове мысли простые, чтобы ребятишкам булочек напечь, да совместить свою заботу с тем, чтобы Леша и Катя к ней присмотрелись. Оттаяли. Захотели жить пойти в пустой дом, куда пока возвращаться не хочется. Нет там радости без детских голосов, одна тоска зеленая. Поэтому Света чаще у Маришки обитает, под предлогом помочь по хозяйству.

Копошащегося у дома Семенова она заметила сразу. Непонятно что делает… Доску какую-то к крыльцу тащит. Точно недоброе задумал, паршивец!

Хорошо у нее в сумке «сувенир» был. Чугунный.

Зятек был так занят, строя баррикады, что не почуял у себя за спиной настоящей угрозы.

Глава 20

– Чем это ты его? – спросила Марина, разглядывая Семенова, лежащего на досчатом настиле, заметенным снегом с вывернутой несуразно ногой и прикушенной губой. На небольшой ранке от следа зубов краснели пятна крови. Кончик языка торчит между зубов. Глаза прикрыты, будто спит.

– Да так, – пожала плечами Света. – Кое-что из храма принесла почистить.

Она совсем по-детски прятала за спиной маленький чугунок, в котором батюшка хранил всякие мелочи. В сумке еще несколько лампад, и кадило из серебра. Священника вызвали в соседнее село на крестины… Вот, Светлана и решила навести блеск на церковную утварь, пока Никодим отсутствует.

Ох, не понравится батюшке, как певчая использовала его добро. Без спроса, тем более.

– А тебе обрез на что? – вернула Света сестре замечание. – Плохо прячешь под полушубок, рукоять торчит снизу.

– Да, бли-и-ин! Не собиралась я его кончать… Просто попугать хотела, чтобы раз и навсегда отвадить от нашего дома. Пусть в город к своей беременной шмындре уезжает. Хотел кучеряво жить, припеваючи на наших слезах? Он свой выбор сделал... Дышит, – пригнулась Маринка, чтобы проверить, насколько забили «кабанчика». – Ты его нормально оглушила, Свет. Но, у него башка крепкая. И с крыши падал и в драках получал. Так просто захочешь, да не прибьешь.

– Давай, что ли, в баню его перетащим? Я там с утра подтопила, чтобы котел не замерз, – Светлана, положила орудие мести обратно в необъятную кошелку. Поправила шапку, сползшую на брови. – Ты за ноги, я за руки потяну.

Марья кивнула. Она быстро вернула обрез на нижнюю полку, заставив его летней обувью, что там хранилась. Прислушалась к звукам дома, очень надеясь, что дети после новогодней ночи еще не проснулись. Кивнула сама себе.

Кое-как они вдвоем доволокли здорового мужика до соседнего небольшого строения. Несколько раз Семенов получил по лицу ступенями. Один раз открытием двери предбанника.

Запыхавшись, бабоньки уселись на лавке, разглядывая Мишку, лежащего у них в ногах.

– Чего не жилось, паршивцу? Как сыр в масле катался с тобой, – вздохнула Света. – Ему же все село завидовало, что у него такая пробивная жена. Как бегал за тобой, все ворота с утра обоссыт, пока тебя не дождется, что выглянешь из окна…

– Время меняет всех. Кого-то в лучшую сторону, кого-то в худшую. Этапы были разные, Свет: ругались, мирились, бывало, что целый день могли не разговаривать. Так все живут, не бывает идеально ровного поля. Избаловала я его, сама лишний раз не дергала, не просила. Выкручивалась сама. На мне были дом, дети, сыроварня. Приедет с продаж из города и строит из себя жертву недоделанную, что весь умаялся, устал. Полежать бы… Знаешь, я его жалела. Не спрашивала, где от так сильно упахивался. На цыпочках ходила… Забыв, как сама в одиночку переворачивала пятикилограммовые головки сыра целый день. Потом готовила на всю семью, убирала. К вечеру канистры с молоком на тачке кантарила. Свет, я реально дура законченная. Думала, так и надо, выдюжу…

Марина всхлипнула, закусив ребро ладони передними зубами.

– Ничего, ничего, – обняла ее сестра. – В твоем случае: Мужик с воза – кобыле легче. Пойдем, чаю выпьем. Ты еще подробно расскажешь, что от тебя тот олигарх хотел.

Только звуки шагов стихли, Михаил открыл глаза. Принял положение сидя. Покряхтев, потер затылок пальцами. Стал переваривать то, что услышал, прикинувшись ветошью.