Текст книги "Желания боги услышали гибельные... (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Но Бог с ними, с дамами, что ж поделать… Однако сказанное о Рокальмуто и Бьянко шокировало его до нервной оторопи. У него не было сестёр, но как же можно-то? Исчадья ада, исчадья ада… Господи, как это происходит, что душа погружается в такие бездны мерзости? Опьянённые грехом – сыновья ночи и тьмы, они не могут отрезвиться от этого пьянства…

Воистину, нет ничего страшнее человека. У всякого, имеющего силы думать о нём, начинает кружиться голова. Размышления эти тягостны для ангельских умов, скорбны и для херувимских сердец. Человеку нигде нет предела. Если же он и имеется, то предел этот – беспредельность. Где границы человеческого существа? Что есть человек? Мешок кровавой грязи, и в нем – закваска всех бесконечностей. Возводя себя на высоту, он исчезает в божественной беспредельности, низводя себя в пучину, тонет в демонических безднах.

Человек… Нет более естественного принципа: будьте совершенны, как Бог! И нет более страшной реальности, чем влюблённость человека во зло и в пучины греха. Грех постепенно умаляет душу, стирает ее в смерть, претворяет из непреходящей – в бренную. Чем больше грехов, тем более человек смертен, он весь в недалёких мыслях, в пустых и блудных ощущениях, в жутких, леденящих кровь, деяниях.

Джустиниани чувствовал себя усталым и больным. Завтра он развезёт всю эту дрянь её владельцам и уедет… в Иерусалим… в Бари… куда-нибудь. «Дьявольские дары не даются тому, кто уже принадлежит сатане…» «Это Богу нужна ваша вера. Дьявол в ней не нуждается…» «Дьявольские миражи, утверждает Альберт в Комментариях на сентенции, результат его господства над формами, но не над сущностью вещей…» Обрывки услышанных фраз роились над ним, как пчелы, убаюкивая и усыпляя.

Веки его слиплись, и Джустиниани в бессилии откинулся на спинку кресла.

Глава 8. Гроза

На скользких путях поставил Ты их, и низвергаешь их в пропасти. Как нечаянно пришли они в разорение, исчезли, погибли от ужасов! – Пс.72.18

Дон-дон-дон… Часы мерно отбивали удары. Джустиниани проснулся в гостиной и резко поднялся. Тело затекло, а перед глазами мелко переливались крохотные серебристые искорки, разлетаясь, как мошки. Винченцо потряс головой, чтобы прогнать чёртову мошкару. За окном было темно, из столовой доносились ароматы снеди. В зал робко заглянул слуга. Луиджи всё ещё не мог простить себе, что подвёл господина и, застав того после визита донны Леркари спящим, не осмелился будить. Теперь он тихо доложил, что кучер давно вернулся, ужин подан. Джустиниани не чувствовал голода, он помнил, что собирался поехать с наследством Гвидо к Массерано, Чиньоло и прочим, но, схватив сундучок и выйдя в зал, остановился. Из столовой доносился божественный аромат пирога с ревенем, и Джустиниани подумал, что полчаса ничего не решают – в принципе, избавиться от содержимого сатанинского ларца можно даже и завтра утром.

Аппетит проснулся неожиданно, тем более, Джустиниани вспомнил, что не обедал. В столовой появилась Джованна, давно поужинавшая, она взяла со стола забытую книгу и молча удалилась, по крайней мере, не хлопнув дверью.

По окончании ужина Винченцо решил всё же съездить к Массерано, жившему неподалёку, велел закладывать, но тут Луиджи вновь доложил о визитёре. На пороге залы уже стоял пожилой человек со встревоженными глазами. Джустиниани подумал, что где-то видел его, а стоило Луиджи представить гостя как Микеле Одескальки, Винченцо вспомнил, что тот увозил дочь после вечера у Чиньоло. Ему было далеко за шестьдесят, Джустиниани слышал, что он поздно женился и имеет только одну дочь. Слышал и о его слабом сердце. Сейчас старик был бледен.

– Простите, мессир, а… Джованна… Ваша воспитанница… она дома?

Джустиниани удивился, но бросил быстрый взгляд на Луиджи, тот понял и исчез.

– Да, сейчас её позовут. Но что случилось?

Старик, прислонясь к двери, тяжело дышал и, кажется, просто не услышал Винченцо. Джованна спустилась быстро, перескакивая через ступени.

– Мессир Микеле?

– Джованна… Вы… вы не видели Катарину? Не договаривались встретиться? Она к пяти ушла к портнихе на примерку, но её до сих пор нет. Я был у мадам Леже, но она сказала, что Катарина давно ушла. Я думал, она у вас.

Джованна на мгновение растерялась, но тут же предположила, что подруга у Елены Бруни, однако мессир Одескальки покачал головой. Он уже был в доме Вирджилио Массерано, Катарина там не появлялась.

Джустиниани медленно поднялся, остановился у стола, ибо почувствовал слабость в ногах. Он бросил взгляд на календарь. Девятнадцатое мая. На часах было десять с четвертью. Господи! Записка! «Девятнадцатое мая. Десять сорок, дом Батистини». Сегодня.

«…Пинелло-Лючиани и молодые адепты пытались заискивать перед Князем мира сего, но – не вышло, Бьянко совратил свою сестрицу – но инцест ничего не дал. Рокальмуто принёс в жертву свою сестрицу – но бедняжка Франческа, оставленная в подземелье, просто сошла с ума, но толку не было. Сейчас Берризи пытается…»

Он тогда не дослушал, не придал значения этой фразе, но сейчас она проступила во всей своей убийственной чёткости. Джустиниани помнил о предположении Тентуччи, что Берризи влюблён в Катарину, но сам он, зная дружка, сомневался в этом. Оттавиано мог украсть девицу, обесчестить её ради пятидесяти тысяч приданого. Это было мерзостью, но сам Джустиниани опасался худшего.

«Девятнадцатое мая. Десять сорок, дом Батистини». Почему он совсем забыл о записке? Это Кампо-Марцио. Джустиниани сердцем чуял беду, в глазах мутилось, мысли разбегались. Он схватил ларец и ринулся к только что выехавшей с внутреннего двора карете. Вслед раздались какие-то крики, он слышал голос Джованны, но не обернулся. Швырнул ларец на сидение и крикнул кучеру:

– Палаццо Берризи, Беппо!

Не исключалась вероятность и того, что он ошибся. Оттавиано мог быть и на месте. Но Катарина – разумная особа, к тому же, зная о слабом сердце отца, она едва ли стала бы волновать его, а уж бродить по городу после наступления темноты – тем более.

Через десяток минут они были у дома Оттавиано. Сердце Джустиниани сжалось: ни одно окно не горело. На его яростный стук дверь открыл только заспанный лакей, сообщивший ему, что мессир Берризи отбыл во Флоренцию. Джустиниани понял, что ему лгут, ибо в жизни не видел столь неискренних глаз. Но что это давало?

Он торопливо вернулся в карету, вынул часы. Время приближалось к половине одиннадцатого. Что было делать? Ехать к дому Батистини? До Кампо-Марцио – сорок минут езды, а главное, осмыслил он только сейчас, – он не взял оружия. В своём безотчётном порыве он и не вспомнил о пистолетах. Зачем-то схватил чёртов ларец, с которым хотел ехать к Массерано. Глупец. Несколько минут он сидел в карете, стоявшей у фонаря, просто пытаясь собраться с мыслями. Вспомнилось милое личико Катарины, синие глаза, локон чёрных волос на ветру…

В бездумной досаде он ударил пальцами по крышке ларца, тот, словно верный пёс, слушавший даже не команды, но желания хозяина, снова услужливо распахнулся. Джустиниани посмотрел в ларец и увидел сверху вольт Берризи.

Он вытащил его и сжал в руках. В жёлтом свете фонаря лицо куклы показалось лицом арлекина из комедии масок. Джустиниани померещилось, что Берризи издевательски улыбается ему.

– Оттавиано, – Джустиниани чувствовал, что ненависть и злость клокочут даже в его сбивающемся дыхании, – я не могу тебя остановить. Я не в силах помешать, – Винченцо с трудом сглотнул, – я бессилен, – он в ярости уставился на куклу, чьё сходство с оригиналом сейчас особенно злило. – Но есть Бог, и Бог поругаем не бывает, запомни. И как ты изломал и изурочил чужую жизнь, так и Господь-мститель изломает и изурочит тебя! Вот так, – Джустиниани в бешенстве переломил игрушку пополам.

Как ни странно, это глупое действие чуть успокоило его. Винченцо почувствовал, что может рассуждать логично. Надо ехать к дому Батистини, в Кампо-Марцио, решил он. Пусть он опоздает, зато своими руками удушит Оттавиано и всех мерзавцев иже с ним. Оружие? Возле дома и в заброшенной часовне Сан-Доменико он найдёт либо прут из ограды, либо…

Тут Винченцо напрягся и стал шарить по карманам. Слава Всевышнему! Нож, оброненный мерзавцем на Понте-Систо, с его инициалами, сложенный пополам, был с ним, в кармане сюртука. Он высунулся из кареты и крикнул Беппо:

– Выезжай на виа дель Корсо, оттуда – в Кампо-Марцио!

Беппо спросил, ехать ли через Треви или Монти, но Джустиниани махнул рукой:

– Как быстрей и короче!

Он откинулся на спинку сидения, пытаясь представить, где сейчас Катарина. В подземелье? В крипте? В подвале? Господи, спаси и сохрани. В окне мелькали огни фонарей, откуда-то слышались слова непристойной песни, карета покачивалась на рессорах, чуть успокаивая его. В памяти мелькали сцены вечера у герцогини, танцующая с ним Катарина, смех девушки, её сияющие глаза. Какой подлец… Хладнокровно и бездумно принести в жертву своим прихотям чужую жизнь. Подлинно, исчадье ада.

Джустиниани старался не думать, что могут мерзавцы сделать с Катариной, размышлял о том, что предпринять, если в доме Батистини всё-таки никого не будет, и вдруг осознал, что экипаж стоит.

Он снова высунулся из кареты. Они стояли посредине узкого проулка с уютными домами, украшенными висящими на стенах горшками с рассадой, в светящихся окнах мелькали идиллические сценки семейных ужинов и играющих детишек. В тридцати шагах от них тускло горел фонарь.

– Беппо, почему стоим?

– Проехать не можем.

Джустиниани против воли усмехнулся. Ему всегда казались забавными реплики кучеров, отвечавших на любой вопрос абсолютно правильно и на удивление бестолково. Он распахнул дверцу, спрыгнул с подножки кареты. Позади них проулок успели заполнить подъехавшие экипажи, развернуться было негде. Винченцо пошёл к большому дому, где рядом с фонарём собралась толпа. У большой красной кареты стоял какой-то ражий детина, судорожно икавший через равные промежутки времени. Джустиниани наконец разглядел, что впереди столкнулись две кареты, точнее, на одной из лошадей переднего экипажа перекосило супонь, в итоге из узла крепления выскочила оглобля и влетела в окно едущей навстречу кареты. От столкновения саму карету перекосило, кучер слетел с козел на верхний угол встречного экипажа, оглобля переломилась, а несчастного зажало между каретами.

Тут появились ещё несколько человек с факелами и стали осторожно извлекать беднягу. Освещённый, он казался основательно придавленным, но крови было немного. Толстый лавочник бережно перевернул несчастного, и тогда стали видны последствия столкновения.

– Похоже, у него хребет переломан, – хрипло бросил он.

– Я не давил его! Я не давил! Он упал с верхних козел! Прямо на угол кареты! – истерично взвизгивая, оправдывался стоявший рядом кучер. – Это он виноват, это он…

Он не лгал: высокие козлы стоявшей рядом кареты пустовали, и виновником столкновения подлинно был погибший.

Наконец беднягу положили на мостовую. «Мертвец», уверенно сказал кто-то. Спина была переломана, часть лица – содрана до крови. Но на голове отчётливо виднелись залысины почти до макушки, до синевы выбритый подбородок, родинка возле глаза.

Джустиниани вздрогнул всем телом: он узнал Оттавиано Берризи.

Глава 9. Падучая

Ибо взгляд его и изменившийся цвет лица обличал в нем душевное смущение. Его объял ужас и дрожание тела, из чего явна была смотревшим скорбь его сердца. – 2. Мак.3.16

Джустиниани покачнулся, однако нашёл опору в тротуарной ограде. Опершись на неё, перевёл дыхание, но кровь продолжала стучать в голове, а по вискам струился холодный пот. Винченцо казалось, что он просто чего-то не понимает, и надо только успокоиться, смирить сердце и дух, и понимание придёт, всё прояснится. Это ж надо такому случиться-то? Падение с верхних козел – дело нечастое, но при отсутствии опыта… Джустиниани сунул озябшие руки в карманы и вздрогнул: пальцы его наткнулись на сломанный вольт Берризи. Фигурка было переломана им пополам, по спине. У лежащего же на булыжной мостовой был сломан позвоночник. Ну и что? Это же пустое совпадение, дурная нелепость, несчастный случай!

Винченцо поймал себя на том, что не хочет признать связи между смертью Берризи и сломанным им вольтом. Разум отталкивал от себя эту безумную мысль, просто не мог вместить. Тут, однако, его встряхнуло. Катарина! Она-то где? Логика подсказывала, что в карете, и он, стараясь не попадать в полосы света, протиснулся к двери экипажа Берризи, выходившей к тротуару. Винченцо открыл дверь и понял, что надо торопиться: девица со связанными руками и кляпом во рту была в полуобморочном состоянии. Ножом он быстро перерезал верёвки, развязал полотенце, затянутое на затылке, сунул всё это в карман и осторожно вытащил девицу из кареты. Он успел вовремя: из бокового проулка появились полицейские. Винченцо поставил Катарину на ноги и нырнул в темноту соседнего дома, под прикрытием которого добрался до угла, молясь, чтобы никто его не заметил. За углом торопливо подхватил девицу на руки, и, обежав квартал, осторожно вышел к своей карете. Тем временем экипажи, загораживавшие дорогу сзади, разъехались. Джустиниани, протиснув девицу внутрь салона и с досадой заметив, что с ноги девушки спала туфелька, положил Катарину на подушки сидения. Потом велел кучеру развернуться и ехать домой. Напоследок выглянул в окно: на улице было темно, все скучились у столкнувшихся карет, из-за темноты ему удалось проскочить незаметно.

По дороге Винченцо, пощупав пульс девушки, убедился, что опасности нет, и стал методично обдумывать, что рассказать мессиру Одескальки о своём приключении. Как объяснить, почему он поехал в Кампо-Марцио? Впрочем, зачем вообще упоминать об этом? В итоге Джустиниани быстро сочинил рассказ, представлявший собой тряпичное одеяло лжи, сшитое из лоскутков правды. Винченцо вообще-то не любил лгать, но он просто не представлял себе правдивый рассказ о сломанном вольте. Он не хотел верить себе сам – кто же тогда поверит ему?

…Джустиниани в юности читал о триумфаторе Камилле, когда тот, облачённый в вышитую пальмовыми ветвями тунику и пурпурную тогу, стоя в лавровом венке на позолоченной колеснице, вступил на Марсово поле. Римляне смотрели на него как на живого бога. Почти также смотрели на него мессир Одескальки, Луиджи, Джованна и Доната, когда он внёс в дом Катарину, зажимая под локтем дядюшкин ларец. Девица начала уже подавать признаки жизни, а нюхательная соль привела её в чувство. Перепуганная Джованна суетилась возле подруги, Доната принесла что-то ароматное в чугунке, а Микеле Одескальки, совсем изнемогший от беспокойства, попросил Джустиниани рассказать о случившемся. Где он нашёл дочь? С ней ничего не сделали? Старик от волнения еле выговаривал слова.

Джустиниани, понимая, что смерть Оттавиано завтра станет известна всем, коротко рассказал, как побывал в палаццо Берризи, потом решил обратиться в полицию, по дороге неожиданно увидел столкновение карет и погибшего Оттавиано. В его карете нашёл синьорину и, понимая, что скандал не в её интересах, привёз обратно. Винченцо сам удивился, как правдоподобно и гладко звучала эта подвергшаяся цензуре здравого смысла история.

Пришедшая в себя Катарина мало что помнила. Оттавиано Берризи встретил её возле Палаццо Нуово, сказал, что в аллее рядом видел Елену Бруни, предложил проводить к подруге, потом они прошли мимо какой-то кареты, было ещё не темно, он вдруг впихнул её внутрь, там был другой мужчина, ей что-то зловонное поднесли к лицу…

Больше она не помнила ничего.

Время приближалось к полуночи, Микеле Одескальки, не зная, как благодарить Джустиниани, и пошатываясь от пережитого волнения, наконец попрощался и увёз дочь. Луиджи робко заикнулся, что для господина готова ванна, и никогда ещё расторопность Молинари не была для Джустиниани так кстати. Винченцо хотел покоя и тишины, нужно было всё продумать. Но ванна, успокоившая его растревоженную душу и натянутые нервы, совсем расслабила. Он добрался до кровати, укрылся тёплым одеялом и решил, что утро вечера мудрёнее, он всё обдумает завтра, на свежую голову.

* * *

Винченцо вдруг очутился в крипте Сан-Лоренцо и увидел озадаченного отца Джулио. Тот стоял на возвышении между двумя гробами и объяснял ему, что похоронить господина Берризи в одном гробу не получается: он состоит из двух обломков и не укладывается в один гроб. Винченцо понимал, что Джулио говорит что-то не то, но подойдя к гробам, увидел, что в одном из них под прозрачной крышкой лежат ноги мессира Берризи, причём на подушке покоятся босые ступни покойного, облачённого в дамские туфельки, а во втором гробу тоже лежит нижняя часть туловища, на сей раз – обнажённой задницей на подушке. Джустиниани никогда не видел Берризи голым, но задницу его почему-то узнал. «В один гроб он не вмещается, придётся хоронить в двух, понимаешь?» – услышал он голос монаха.

Да, теперь Винченцо и сам это понял, конечно, в один гроб две пары ног не поместятся. «Он сделал себя вместилищем дьявола, а тот не иначе проникает в тела одержимых ими, как овладев наперёд их умами и помышлениями» – услышал Джустиниани слова отца Джулио, доносящиеся с амвона. «А ты помни, сын мой, что диавол завладеть нами всецело не может, разве только по нашему собственному произволению…» Джустиниани понял, что тот цитирует апостола Иакова, но самого его неотступно преследовала мысль: как же быть с могилой-то? В двух похоронят или одну длинную выкопали? Этот вопрос был почему-то важен, даже насущен, и Джустиниани задавался им даже тогда, когда в глазах его проступили очертания полога кровати, подсвечник на столе, уши Трубочиста за бугром одеяла и игра теней на портьерах. Он проснулся.

Сейчас, на рассвете, когда дом ещё спал, можно было спокойно поразмышлять о вчерашнем происшествии. Но Джустиниани поймал себя на том, что не хочет думать об этом. Да и о чём думать-то? «Это Богу нужна ваша вера. Дьявол в ней не нуждается. Вы можете не верить в грозу – ваше неверие не помешает ей разразиться…» Ну, допустим, старуха права. Стало быть – он убил Берризи? Причём самым любопытным было то, что он не мог оправдаться непреднамеренностью. Он хотел остановить Оттавиано – любой ценой. Был готов на поединок, но вот предположить, что излом кукольной фигурки переломает спину живому Берризи – эта мысль по-прежнему не вмещалась в него. Джустиниани подтянул к себе ларец, открыл и снова внимательно рассмотрел спрятанную им туда перед сном сломанную безделушку. Фигурка внутри, к его удивлению, оказалось полой, и была набита чем-то вроде воска или мыла.

Нет, всё вздор.

Незадолго до завтрака Доната сообщила ему неприятную новость: синьорина Джованна слегла. Всю ночь бедняжка металась по постели в жару, сейчас даже не смогла подняться. Это все история с Катариной, девочка так нервничала, переволновалась. Джустиниани пожал плечами и приказал пригласить доктора, сам же не счёл девичьи недомогания серьёзным поводом для волнения и велел подавать завтрак.

В полдень Винченцо принесли извещение о похоронах мессира Оттавиано Берризи. Погребение предстояло на следующий день, отпевание было назначено в церкви Сан-Лоренцо, Джустиниани снова вспомнил свой несуразный сон и чуть не прыснул. Сам он распорядился послать в дом Одескальки – справиться о здоровье синьорины Катарины.

Винченцо внутренне успокоился и теперь думал о произошедшем без вчерашнего трепета. Стало быть, Берризи вёз девицу отнюдь не к венцу, и то, что карета ехала по виа дель Корсо, ведущей к Кампо-Марцио, это подтверждало. Катарину, стало быть, ждала судьба Франчески Рокальмуто.

Но странно. Пропавшую девицу все равно стали бы искать, и Берризи нужна была полная уверенность, что её не найдут. В противном случае, он смертельно рисковал… значит… значит, девице предстояло исчезнуть без следа. Но где бы он спрятал труп?

Впрочем, гадать об этом было пустым делом.

Однако привычка к анализу вынуждала Джустиниани при размышлении просчитывать и невероятное. И тут для него самого неожиданно стало кое-что проясняться: если это не совпадение, и можно допустить, как уверяют эти чернокнижные трактаты, что существует подлинно дьявольская зависимость между фигуркой и человеком, коего она изображает, тогда становилась понятна и астрономическая сумма, предложенная Глорией за чёртов ларец, ясен был и страх Канозио, и слова донны Леркари. Да, заполучи ларец Пинелло-Лючиани, он сможет диктовать свою волю всем этим людишкам, станет подлинным владыкой их судеб, будет держать в руках истоки их жизни и смерти. При этом донна Мария и Глория Монтекорато, а также Марко Альдобрандини и граф Массерано, все они в один голос предостерегали его самого. Почему?

Его же вольта там нет!

Постой… Джустиниани ринулся в спальню, где на столе чернел проклятый ларец. Он, затаив дыхание, открыл его и лихорадочно стал перебирать кукол. Вот оно. Перед ним лежал вольт Пинелло-Лючиани. Ясно. Стало быть, тот хотел обезопасить себя, получить вольт назад, а после – расправиться с ним? Но зачем, чёрт возьми?

Ответа на этот вопрос не было. Не было и подлинной уверенности в том, что Берризи, не доверившись своему кучеру, сел на верхние козлы и случайно, на резком толчке, не слетел вниз. Крови Оттавиано был патрицианской, ремеслу кучерскому явно обучен не был. Чего же удивляться? Просто не справился. Всё могло быть тривиальным несчастным случаем. И было таковым. Разум Джустиниани всё ещё упорно отталкивал мистику, цепляясь за естественные объяснения случившегося, как за соломинку.

День прошёл в тишине и закончился спокойным вечером у камина. Джованне приглашённый врач запретил вставать с постели и прописал несколько микстур, уверив Джустиниани, что большой опасности нет: лёгкая простуда да нервы. Винченцо кивнул, потом отдал Луиджи распоряжение подготовить к утру чёрный фрак и новый цилиндр – на похоронах надо выглядеть пристойно. До ночи работал в библиотеке, разбирая под тихое мурлыкание Трубочиста интереснейший ассирийский манускрипт десятого века.

Наутро, после завтрака, с сожалением взглянув на половину уже переведённого отрывка, который не закончил накануне, велел подавать фрак, несколько минут размышлял, стоит ли вставлять цветок в петлицу? Он взял выигранные на вечере у Чиньоло деньги, поискал глазами свой портсигар, в котором держал расчёску и зубочистки, и нашёл его на столе, рядом с вольтом Пинелло-Лючиани, который накануне забыл заложить в ларец.

– Ваше сиятельство будет брать трость или зонт? – неожиданно прозвучавший рядом голос Луиджи заставил Джустиниани вздрогнуть. Винченцо торопливо сунул портсигар в карман, затем задумался над вопросом.

– Лучше зонт, – наконец решил он, – небо хмурится. Может быть дождь.

Джустиниани решил выехать раньше назначенного срока – повидаться с отцом Джулио Ланди. К этому времени Винченцо совсем успокоился, гибель Берризи воспринималась им уже как обычный несчастный случай. Однако, разыскав в крипте Джулио, он весьма точно и последовательно рассказал тому о произошедшем. Даже коротко поведал о своём забавном сне.

– Я не думал… и сейчас не думаю, что это сделал я.

Отец Джулио поднял на него глаза и вздохнул.

– Ну, что ты молчишь? Я – убийца?

Монах почесал за ухом.

– Пожелание Церковь приравнивает к деянию, но ты спасал человека, Ченцо.

– А что это у тебя с плечом? – внезапно перебил Джустиниани. – Вот тут, – он ткнул пальцем чуть выше ключицы монаха.

– Синяк там, впотьмах вчера сослепу на дверь налетел. Очки опять потерял. А ты откуда знаешь?

Джустиниани пожал плечами, ему просто показалось, что плечо Джулио чуть заметно светится. Он тряхнул головой. Что за чёрт? Винченцо отдал монаху выигранные три тысячи лир на благолепие храма, рассказав, как получил их. Монах закусил губу и посмотрел на него с тревогой и странной тоской. Однако тут вверху послышались шаги множества ног и раздались звуки органа. Винченцо поднялся и направился в церковь. Его появление было замечено, все расступились. Граф Массерано поклонился ему, его племянница Елена – улыбнулась и шепнула, что он настоящий герой, спасший Катарину. Винченцо через силу улыбнулся ей. Рядом стояла Джованна в чёрном платье, как ни странно, очень шедшем ей, и немигающим взглядом озирала гроб Берризи. Винченцо хотел было спросить, зачем она, больная, поднялась с постели, но вспомнив, что у него не очень-то получается читать проповеди юным барышням, махнул рукой.

Рядом стоял Элизео ди Чиньоло, он, закрыв глаза, молился.

Гроб возвышался на постаменте, на передней скамье сидели, к немалому удивлению Джустиниани, Альбино Нардолини, оказавшийся кузеном Берризи, и толстый человек с крупным носом на лоснящемся лице, которого ему потом представили как Гаэтано Орсини. Рядом с ним стояли костыли, и Джустиниани понял, что передвигается тот с трудом.

Джустиниани выбрал место в углу боковой апсиды и оттуда оглядел толпу. Ничего не напоминало его сон, но увиденное странно двоилось в глазах, пламя свечей мерцало и носилось по храму, вокруг стоявших людей роились тёмные тени, сами люди были словно одеты бледным светом. Потом всё исчезло – осталось лишь слабое свечение на телах. Винченцо вздрогнул. Вирджилио Массерано был болен – катар желудка и застарелый люэс, маркиз Чиньоло страдал ревматизмом и почечуем, герцогиня Поланти имела все признаки грыжи, а в груди её расползался смертельный недуг, донна Леркари страдала от бледной немочи. Винченцо в ужасе отвернулся, прижавшись лбом к мраморной колонне. Нет, только не это, нет, нет, мерещится, мерещится, мерещится!

Джустиниани почувствовал головокружение, осторожно прошёл между стульями к боковой скамье, он хотел обойти её и выйти в притвор, рассчитывая, что свежесть воздуха прогонит недомогание. Навстречу ему по центральному проходу шёл Андреа Пинелло-Лючиани со странным свечением на голове. Винченцо хотел было обойти его, но ему снова стало дурно. Не приветствуя Пинелло-Лючиани, он вцепился в подлокотник ближайшей скамьи и почти без чувств упал на неё, отвернувшись к колонне. Несколько мгновений сидел, закусив губу, потом в глазах его чуть просветлело, он бросил взгляд между колонн, увидел в нефе обеспокоенного отца Джулио.

Вдруг в тишине храма раздался жуткий звенящий крик.

Джустиниани, испуганно повернувшись, вздрогнул, вжался в скамью и увидел, что Пинелло-Лючиани внезапно упал лицом вперёд. К нему было бросились, но тут же и расступились: судороги, пугающие и беспорядочные, потом более резкие и равномерные сгибания его рук и ног отпугнули всех. Голова несчастного откинулась назад и судорожно дёргалась, перекашивалось лицо, глаза вращались, конвульсивно двигались челюсти.

– Он эпилептик, осторожно, – пробормотала донна Леркари, прячась за спины мужчин, – это быстро проходит…

Однако не проходило: в горле мессира Андреа слышалось клокотание, появилась пена изо рта, окрашенная кровью, а судороги всё не ослабевали.

Господи, падучая… Винченцо закусил губу: несчастный был столь жалок, что у него сжалось сердце. Тут Джустиниани почувствовал на своём плече чью-то руку, обернулся, увидел монаха, который манил его за собой. Винченцо с трудом поднялся, мельком увидел, что на него с испугом смотрит Джованна, но не остановился, а поспешил за Джулио в крипту. Там монах подтолкнул ему стул ближе к камину и налил вина. Джустиниани благодарно промычал что-то, сел и залпом выпил.

– Что с тобой там было, Ченцо? Ты был белей колонны, смотрел как безумный. И что ты сделал с этим человеком?

– Ничего, – пробормотал Джустиниани, – я просто увидел…кошмар. Я вижу болезни, свечение на человеке. Господи Иисусе, что творится? – он почти выл.

– На тебя не похоже. А этот почему упал? Он стал корчиться, едва тебя увидел. Почему?

Винченцо поморщился.

– Потому что у него падучая. Я и не знал. Дай ещё вина.

Монах отошёл за вином, а на пороге крипты неожиданно показалась Джованна, окинув его испуганным взглядом.

– Что вам нужно, Джованна?

– Вам… вам не плохо?

Джустиниани утомлённо вздохнул, но при Джулио не хотел спорить с девицей.

– Нет, со мной все хорошо, попросите Елену завезти вас домой. Я немного задержусь здесь.

Девица с минуту нерешительно помедлила, потом ушла.

– Это и есть твоя воспитанница? – монах опустил глаза.

– Да, крестница Гвидо. Господи, он всё ещё кричит? – сверху и вправду донёсся крик. Джустиниани содрогнулся.

– Он странно смотрел на тебя, – бросил монах, наливая ему стакан, – словно убить хотел, потом упал…

– Что хотел убить, точно, но не здесь же… – Джустиниани встал. Руки его замёрзли, и он сунул их в карманы, чтобы согреть, и вдруг окоченел от ужаса. Пальцы наткнулись на холодный металл и… и… Винченцо ринулся к столу, вынул из кармана портсигар и – истрёпанный вольт Пинелло-Лючиани. Джустиниани с ужасом понял, что произошло: дома он просто сгрёб портсигар и вольт, не глядя, в карман, а потом… – Дьявол…

– Не поминай нечистого в божьем храме. – Отец Джулио, заметив его волнение, подошёл к столу, – это – портсигар? Ты же не куришь, зачем? А это что за тряпка?

– Это не тряпка… Портсигар… а, это память об отце. – Джустиниани тяжело плюхнулся на стул, – я, стало быть, ошибся. Я сел на скамью, мне просто дурно стало, и придавил его вольт портсигаром. Да, похоже, это из-за меня мессир Пинелло-Лючиани корчиться начал.

– И такую же безделушку ты переломил – того, кто сейчас во гробе? – уточнил монах.

Джустиниани, закусив губу, кивнул.

– Это, воля твоя, дьявольщина.

– Ясное дело, Джулио, – Винченцо не любил спорить с очевидным.

– Это Grand mal. Три таких припадка подряд – и он отправится на тот свет.

– Сам знаю, – покладисто согласился Джустиниани.

Винченцо было плохо. Мир казался сотворённым эпилептиком. Душа в его теле сотрясалась в конвульсиях. «Наша звезда – это отвратительная коростная жаба среди звёзд, а люди – всего лишь коросты, короста на коросте. Они корчатся, трясутся и бредят, не понимая ничего из того, что с ними происходит…», зазвенело в ушах. Он яростно мотнул головой. Что за мерзость пытается влезть в него? Свет мерк в глазах.

– Что с тобой, Ченцо? – монах стоял возле него на коленях, пытаясь заглянуть в лицо.

– Бред… В голову лезет несусветный бред. Это не мои мысли.

Лицо монаха побледнело.

– Проклятие для человека – мысль, которая не желает преобразиться в молитву. Разыгравшись, она перекашивает тебя и уродует.

Но Джустиниани уже пришёл в себя.

– Говорю же тебе, это не мои мысли. Это мысли дьявола.

– И ты вдруг стал видеть чужие болезни?

Джустиниани поднял глаза на духовника.

– У тебя щиколотка была растянута правая, мениск на левом колене не в порядке, ключица болит – недавно ушиблена.

Монах покачал головой.