Текст книги "Воздаяние (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

–Не надо валить их в одну кучу, – покачал головой Франческо, – Петруччи – потому что власть ослепляет, а Венафро... Антонио все прекрасно понимает, но он не может, да и не хочет обнаруживать это понимание. Он и сам во многом юродивый. Неужели ты полагаешь, что он действительно восхищается стихами Блевони? Просто положение второго лица в Сиене требует жертв – и он их приносит. Венафро, как и Квирини, прекрасно понимает истину, однако соглашается служить лжи. Разница в том, что он лжёт ради лжи, а Квирини – ради Истины. Мне иногда кажется, что Венафро... хотел бы быть Квирини, да накладно...

Альбино несколько минут смотрел на колеблющееся пламя свечи, думал, вспоминал.

–Но постой, – всколыхнулся он, – а Карло Донати? Как вы это сделали? Квирини не выходил из-за стола, Тонди – тоже, неужели ... Лоренцо...

–Это сделал я, – с мрачным спокойствием ответил Франческо, – ведь именно Донати наглядел Джиневру в церкви для Марескотти. Этого бугая я хотел заклать собственноручно.

–Но как ты это сделал? Ты же танцевал, пел, мелькал везде...

–Вот именно. Просто я счёл, что процедура оглашения приговора преступникам стала обременительной. Я окунул кончик рапиры в новый яд, ибо тот, что я сделал раньше, за неделю засох в склянке, и вывел танцующих во двор, ожидая, что и они к нам присоединятся. Как назло пошёл дождь, пришлось снова вернуться в зал, чертова Лаура не давала мне проходу, вешаясь на шею и мешая, и тут он поднялся... Сердце мое взволновалось, я снова повел девицу во двор, крича, что дождь освежит нас, мы кружились по двору, и он прошёл мимо... У самой уборной я, хохоча, вынул рапиру и ткнул его в плечо её концом, напоминая, что он собирался вызвать меня на дуэль, и, если что, я готов сразиться с ним прямо сейчас... Решимость моя и злость на сей раз стоили силы Монтинеро. Донати обжёг меня злым взглядом, но танцы на свадьбах – неподходящее место для дуэлей, к тому же, нужда его была острой. На мое счастье, он раскрыл дверь нужника и успел закрыть щеколду. Сколько он прожил – не знаю: на сей раз я добавил в змеиный яд морозник и наперстянку, – то, что было под рукой.

Больше мне не о чем было волноваться, кроме одного: чтобы дурочка Лаура не вспомнила и не рассказала никому о нашей с ним минутной перебранке у отхожего места. Впрочем, я зря беспокоился: девица она на редкость пустоголовая и все, что её волновало – заполучить меня в любовники. Она ничего не запомнила. Из тех же, кто танцевал с нами, на мою выходку никто не обратил внимание, – настолько все привыкли к нашим перебранкам.

Я рассказал Монтинеро о сделанном и, на моё счастье, поглощённый своими матримониальными планами, судейский крючок на сей раз махнул рукой на нарушенную процедуру, Квирини же поддержал меня, сказав, что хватит церемониться с нечистью. Медик не приметил на плече Донати крохотную царапину, и пятая казнь закончилась, – Франческо облизнул губы и продолжил, – теперь пришел черед Никколо Монтичано.

–Вы отлучились с постоялого двора и настигли его у Фонте-Бранда?

–Нет, – покачал головой Фантони, – на сей раз роль палача опять взял на себя Монтинеро. Я как-то говорил вам, что мне было бы скучно посвятить свою жизнь мести. Это правда. Уже на третьей казни мне стало скучно, прошли азарт и интерес. Лоренцо тоже скучал. Это, кстати, и придавало нашим деяниям размеренности и хладнокровия. Он явился к Марескотти. Тот не любил его, человека подеста, но был перепуган, выбит из колеи и потому – принял Лоренцо, который в тот день сообщил ему, что они имеют подозрения на то, что заговор против него все-таки есть. Монтинеро просил Марескотти отменить все встречи и договоренности, потому что, дескать, есть некоторые данные о том, что преступник может даже нарядится женщиной, чтобы пробраться в дом. В другое время Фабио мог бы и посмеяться над этими фантазиями, но сейчас...– Франческо зло усмехнулся, – он послал ко мне Никколо Монтичано, ибо незадолго до того я обещал привести мессиру Фабио одну юную красотку, роль которой должна была сыграть потаскушка Чильеджина. Он велел Никколо отменить встречу. Но тот не застал меня, ибо я, посвященный в детали плана Лоренцо, пригласил друзей отметить день ангела моего приятеля в небольшую таверну, затерянную среди домов в предместье. Монтинеро же следил за Никколо, заметил, как они вышли с Баркальи на улицу и двинулись к Фонте-Бранда, где, наконец, разошлись. Лоренцо окликнул Никколо, тот сказал, что не нашёл ещё меня и не смог предупредить. Дальше они шли галереей источника и забрели в отсек, где никого не было, Монтинеро сказал, что Никколо приговорен к смерти и казнил его. Все, что ему оставалось, это притвориться пьяным, выйти, таща на себе Монтичано и распевая песни, потом усадить его у входа в источник и осторожно ретироваться. Клянусь, то, что там вскоре оказались вы с Тонди – вовсе не планировалось, тут Монтинеро просто зависел от того места, где расстанутся Монтичано и Баркальи. Камилло это понял и дал с Бариле дёру. Вот и вся история.

–А Марескотти ничего не заподозрил?

–Нет, ведь гибель Монтичано только подтверждала слова Монтинеро. Я был готов к расследованию, имея безупречное алиби, засвидетельствованное дюжиной моих дружков: с шести вечера я с постоялого двора не отлучался, драл глотку так, что меня слышал целый квартал Гусиной контрады. Но расследование, разумеется, с помощью Монтинеро, зашло в тупик.

–Оставался Сильвестри?

–Да, и мерзавец, почувствовав, что пахнет жареным, решил смотаться. По счастью, Лоренцо не дремал и приставил к нему наблюдателя. Его задержали при попытке удрать из города, и прокурор признался мне, что испытывал дьявольское искушение покончить с негодяем в подвале подестата. Но – закон есть закон. Пришлось выпустить Паоло, но не спускать с него глаз. Тот, поняв, что удрать не получится, засел в палаццо Марескотти и не высовывал носа наружу. Я ругал Лоренцо за его нелепое законничество. Но, в конце концов, нам удалось выманить его из дома – вызвав в подестат к семи вечера. Путь его пролегал мимо тупика Могильщиков. Там ждал Камилло Тонди. На сей раз без чертового Бариле. Монтинеро шёл за Сильвестри следом и тут...

–Боже мой, – поморщился Альбино, – опять я? Я помешал?

Фантони едва не расхохотался.

–Святое незлобие, – его трясло от смеха, – признаюсь, да. Монтинеро приметил вас, болтавшегося в ногах у Правосудия, и вынужден был сделать все, что вы не помешали ему. После Лоренцо нагнал Сильвестри у тупика Могильщиков, где уже был Тонди, они впихнули его в необитаемый тупик, прокурор огласил его вину и приговор. И тут... Фортуна – капризная девка... – Фантони покачал головой. – Везение – непрочно, нельзя уповать на вечную удачу. Яд не действовал на Паоло, точнее, у него начались судороги, горлом хлынула кровь, перепачкав рукав рубашки Монтинеро, Сильвестри бился, словно в падучей, потом повалился на плиты у подвального окна и там затих. Тонди пришлось открыть замок чужого дома, где они привели себя в порядок, Камилло отдал Лоренцо свою рубаху, они вымыли следы крови на плитах у ниши – в них могли отпечататься следы, засыпали их песком, перетащили покойника к другому дому и сунули в другую нишу. В общем, пришлось повозиться. Камилло, он мистик, сказал, что Небо перестало нам помогать...– Франческо вздохнул, – как бы то ни было, Лоренцо двинулся в подестат, взял Бернардо, сказав, что видел Сильвестри у тупика Могильщиков, а потом тот исчез. Он нарочито провёл подручного храмовой дорогой, чтобы наткнуться на вас. Потом от матушкиного дома мы с Лоренцо за несколько минут добрались до места, проверили, высохли ли следы крови у ниши подвала, а тут подоспел патруль, и мы отвезли тело в подестат. Мне, признаюсь, стало тошно. – Франческо поморщился. – Плохой из меня палач, – вяло обронил он.

–Но как вы расправились с Баркальи, я же сам видел – в студиоло никто не заходил...

Франческо вытаращил глаза и кивнул.

–Воистину так. Никто его и не трогал. Я как-то думал поймать его и избить вожжами, да побрезговал. Его убили не мы, а собственный страх. Ещё руки об такое дерьмо марать... Я, правда, попросил Монтинеро во время допроса незаметно подсунуть ему в стол записку со словами о том, что следующей жертвой дьявола будет он, но это я так... просто попугать мерзавца хотел. Кто же знал, что он всерьёз испугается? – Франческо изумлённо развёл руками, явно давая понять, что это вина отнюдь не легла тяжким бременем на его совесть.

Альбино несколько минут молча сидел, уставившись на гитару в расстёгнутом чехле. Он думал о рассказанном ему, что так резко изменило его понимание, потом в его глазах проступила комната, Фантони, гитара. Он потянулся к чехлу и вынул луковицу.

–Господи, а это зачем? – но, едва выговорив это, понял сам, – а, ну конечно... зал приемов! Вы рыдали там!

–Я хороший актёр, – усмехнулся Франческо, – но зарыдать, особенно, оплакивая Микеле Ланди, не мог... Пришлось проливать слёзы над луком.

–А смерть Марескотти, тут ведь нет вашей вины...

–Нет, вины нет, – согласился Фантони, – это, как говорит наш многоуважаемый и достопочтеннейший монсеньор епископ, целиком и полностью наша заслуга.

Эпилог.

Трапезная Сант`Антимо освещалась большими факелами. На кафедре у столов стоял брат Гауденций, читающий за ужином. Брат Адриано по древнему завету Святого Пахомия ждал братьев у рукомойника с белой холстиной. Монахи, встав вдоль столов неподвижно, с опущенными на лицо куколями и сложив руки под нарамниками, слушали, как аббат Аллоизий прочитал Benedicite.

Альбино сел меж братьев на повечерии, слушал Гауденция.

– Edent pauperes, et saturabuntur, et laudabunt Dominum qui requirunt eum: vivent corda eorum in sФculum sФculi...(10)

Он вернулся в монастырь ещё накануне, был встречен братьями с тихой радостью. Келарь же завёл его к себе в келью и усадил у стола, ожидая его рассказа. Альбино ещё в дороге размышлял, рассказывать ли Гауденцию о случившемся, тем более, что Франческо Фантони, попросив передать брату письмо от матери и привет от него, ни словом не обмолвился о том, что от Гауденция нужно скрывать произошедшее.

Рассказ его затянулся за полночь, Гауденций слушал молча, иногда поднимая на Альбино тёмные глаза – глаза Франческо Фантони – и, пока не выслушал весь рассказ, не произнёс ни слова. Иногда он бледнел, порой – сжимал руки в кулаки, по временам – улыбался. Когда Альбино рассказал о своём последнем разговоре с его братом, Гауденций встал и заломил руки. Было непонятно, смущен он, испуган или отягощен страхом.

–Господи... Франчо, Камилло, Лоренцо, Гаэтано... Назначить себя судьями...

–Я был един с ними помыслами, и если они – согрешили, то это и мой грех, – уверенно сказал Альбино.

Гауденций ещё несколько минут сидел молча, было заметно, однако, что его лицо постепенно светлело и наконец просияло улыбкой.

–Что же, не мне взвешивать чужие грехи. Но если мой братец воздал негодяю за твою семью, ты должен расплатиться с ним, молясь за него.

Альбино с улыбкой кивнул. Именно это он и намеревался сделать.

После повечерия в своей келье он опустился на колени. Перед глазами его промелькнули склонившийся над ним в тупике Могильщиков Лоренцо Монтинеро, Гаэтано Квирини в лиловых ризах за столом в свадебном палаццо, Камилло Тонди с остроухим Бариле и Франческо Фантони с неизменной гитарой...

–Отче всех человеков! Молю Тебя за Франческо, Камилло, Лоренцо, Гаэтано, моих товарищей. Услышь молитву мою и помилуй нас всех. Господи Боже! Утоли скорби наша, прости нам наши греховные помыслы и деяния, настави нас на пути правые и благослови нас. Аминь.

Молитву эту он повторял еженощно в течение всей своей жизни.

_____________________________________________________________________________________

Да едят бедные и насыщаются; да восхвалят Господа ищущие Его; да живут сердца ваши во веки! (Пс 21.27)