Текст книги "Воздаяние (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Прокурор вздохнул.

–Ты не забыл, что я завтра женюсь, философ?

–Помню.

Сразу после казни, не желая оставаться на празднество, Альбино нарочно затерялся в толпе и долго сидел на скамье в маленькой церкви, куда забрёл, стараясь укрыться от городского шума. Со времени его приезда в город прошло полтора месяца, и вот – случилось то, на что он не мог даже надеяться. Возмездие, жестокое и страшное, постигло всех его недругов, а он... он даже ни разу не вынул кинжала из ножен. "Господь – отмщение и воздаяние...", то и дело повторял он.

Ему больше нечего было делать в Сиене, и Альбино задумался о возвращении в монастырь. При одной мысли об этом – улыбнулся. Снова увидеть Гауденция, братьев, часами сидеть в скриптории за книгами, вечерами – молиться и смотреть на полную луну. У братьев сейчас в разгаре сенокос, подумал он, и ему показалось, что в воздухе подлинно повеяло запахом свежескошенной травы, сладковатым-приторным и душно-пряным.

Вечером того же дня он попрощался и получил расчет у мессира Арминелли, выразившего искреннее сожаление по поводу его решения уехать из города, он распростился и с Камилло Тонди, душевно поблагодарив его за оказанное ему архивариусом сердечное внимание во время его пребывания в Сиене.

Все, что ему оставалось, – собрать вещи и распроститься с монной Анной и Франческо Фантони. Вещей у него было совсем немного, он собирал их в котомку, слушая, как на балконе перебирает струны Сверчок.

Боже, сдержи твой гнев. Милость яви, Творец,

Жертвой своей одолев черствость людских сердец...

Ты – моих дум оплот, и к одному Тебе

Сердце моё прильнет в горькой своей мольбе

Боже, сдержи твой бич, кротость Твою яви:

Выкажи и возвеличь истинный путь любви!.

Сбившийся с ног, бреду, буду стенать и звать –

Но я знаю, найду горнюю благодать...

Монах решил выехать утром, до рассвета, и уже днем следующего дня добраться до монастыря. Он представил себе, как удивится его рассказу Гауденций, и сам снова задумался над путями Промысла Божьего. Тут он, однако, вспомнил о плаще, что одолжил ему Франческо Фантони. Альбино прошёл через балкон и окликнул Сверчка. Но никто не отозвался. Комната Франческо была пуста, её освещал только тусклый огарок свечи в шандале, стены и углы спальни тонули в сумраке, а на столе в дорогом чехле миланской кожи лежала гитара Франческо. Свеча потрескивала, и воск начал крохотными каплями разлетаться по сторонам. Монах торопливо снял со стола гитару, боясь, что воск повредит коже, и опустил её на стул. Неожиданно напрягся.

Что-то произошло. Точнее, что-то в нём напряглось в непонимании, но тут же и отпустило, оставив, однако, в душе странную тягость. Что? Альбино несколько минут молча озирал комнату, свечу, гитару. Перед глазами смутно мелькнули деревянные подмостки сцены в Ашано, куча соломы, пьяный Франческо... Он, Альбино, тогда тоже поднял эту гитару, помогая перетащить пьяного Фантони в павильон торговца пастилой. Но ... Альбино взял инструмент за гриф и взвесил его на руке. Гитара не весила и трех фунтов, была почти невесома. Монах сел у стола и уставился на инструмент. Он помнил, что в Ашано гитара Фантони показалась ему очень тяжелой, она весила не менее десяти фунтов. Он ещё удивился, как она тяжела... Альбино раскрыл застежки чехла, вынул гитару, снова взвесил на руке, оглядел колки, гриф, корпус, струны. Это был дорогой, на совесть сделанный инструмент, но откуда в нём мог взяться такой вес? Альбино в недоумении взял чехол. Кожа, нежная, бархатистая, приятно ласкала ладонь. А это что? Чехол, к изумлению монаха, не гнулся, а там, где он расширялся в корпус, кожа удваивалась, становилась грубее. Поднеся чехол к свету, Альбино вздохнул. Удвоенное место в чехле было мехом для вина, изнутри были нашиты несколько странных складок, в одной из них он с удивлением нашёл... луковицу, а не гнулся чехол просто потому, что от основания до грифа был ножнами, и отодвинув незаметный клапан, монах извлек из него стальной клинок рапиры.

Мысли в нём остановились, только пальцы осторожно касались холодного металла.

–Оставьте её, Альбино. Порежетесь.

Глава ХVII. Исповедь палача.

На пороге комнаты стоял Франческо Фантони. Он забрал из рук монаха клинок и вернул его на место. Свеча, догорев, последний раз полыхнула и погасла. В чернеющей за окном ночи проступила круглая, как золотой венецианский цехин, луна. Альбино закрыл лицо руками, словно пытаясь отстранить от себя жуткую догадку, закрыться от нее, остаться в сладком, пусть и лживом неведении. Потом поднял глаза на Франческо, казавшегося в лунном свете почти призраком.

–Я правильно понял? – в голосе Альбино была та тоска, что терзает обычно сердце приговоренного к смерти.

Из тона Фантони исчезли гаерские нотки, голос зазвучал ниже и глуше.

–Смотря что вы поняли...

–Вы – убийца? Гибель Турамини, Миньявелли, Ланди, Грифоли, Донати, Монтичано, Сильвестри – это ваших рук дело? Баркальи – на вашей совести?

К его изумлению, голос Фантони искрился весельем.

–А если допустить, что да? Донесёте? – Он вынул новую свечу и чиркнул клинком кинжала по огниву. Сгустившаяся по углам тьма отодвинулась, отступила в углы.

–Франческо, – в голосе Альбино проступили слезы, – что вы сделали со своей душой?

–То же самое, что вы со своей, Аньелло, – Фантони снова гаерствовал и фанфаронил, – деяние наша вера приравнивает к помыслу, и если допустить, что вы хотели убить этих людей, а я это сделал, то мы будем в аду вариться в одном котле, мессир Буонаромеи.

Альбино изумился и на минуту смутился.

–Вы знаете меня?

Фантони издевательски усмехнулся.

–Я заподозрил это в ту минуту, когда впервые увидел вас в гостях у моей дорогой матушки, ну, а когда узнал, что вы привезли письмо от моего братца Гауденция, тут и сомнения все отпали.

Альбино лихорадочно размышлял, но ничего не понял.

–Но как? Почему?

–Потому что у вас красивые глаза, мессир Буонаромеи, – глумливо проговорил Франческо, – и они пребольно резанули мне душу. У вас глаза моей наречённой Джиневры Буонаромеи, а она говорила, что у нее, кроме Маттео и Томазо, есть ещё один братец – Аньелло, который спасается в монастыре Сант`Антимо, где, как вам известно, пребывает и мой дорогой единокровный и единоутробный братец Джильберто. Как же тут не догадаться-то было? – снова бросил он с издевкой, – но честно говоря, я несколько дней просто понять не мог: неужто этот ягненочек явился сюда вершить вендетту? – Фантони едва не хохотал. – Вы сами-то вправду, что ли, верили, что способны убить?

Альбино молча, закусив губу, смотрел на Фантони. Ему и в голову не приходило, что его давно раскусили, он совсем не предполагал этого и даже не знал, что у Джиневры был жених. Да, его глаза походили на глаза сестры, но всё же... Франческо же язвительно продолжал:

–Однако раз уж вы замыслили месть, то в чём упрекаете меня? Неужто вы и вправду предполагали, что Господь, исключительно для вашего удовольствия и для того, чтобы вам не обагрить рук кровью, чудом расправится с семью подлецами?

По щекам Альбино заструились слезы, обжигающие глаза, двоящие и размывающие фигуру Фантони. Мысль о том, что этот, столь нравящийся ему человек взвалил на свои плечи такую страшную, невыносимую для души тяготу, убивала его. Он только и смог, что спросить, точнее, жалобно пробормотать.

–Господи Иисусе, как же это...

Франческо Фантони несколько мгновений смотрел на него странными искрящимися глазами, потом усмехнулся и, словно восприняв его горестную риторику за истинное непонимание, любезно ответил:

–Как? Что же, охотно расскажу, – он плюхнулся на кровать, откинувшись к столбу полога. – Я увидел вашу сестру полтора года назад в рождественский сочельник. – Лицо его перекосила усмешка. – Зачем смущать монаха лишними соблазнами? Но иногда бывает так, поверьте, что ты видишь женщину и понимаешь, что пришла весна... даже если на дворе январская стужа. Я полюбил и сделал всё, чтобы меня полюбили в ответ. – Глаза Фантони потемнели, – мне оставался год учёбы, и я был бы магистром медицины. Я заключил с ней тайную помолвку и уехал в Рим. – Он помрачнел. – Я не ожидал ничего дурного и не боялся измены, я любил её и верил ей. Была лишь одна глупость с моей стороны – ничего не сказать о помолвке матери, в итоге... Мать писала мне о творящихся в городе беззакониях, но вскользь и скупо, и ни слова не говорила о жертвах Марескотти. И потому, когда я по возвращении узнал, что её нет в живых, что братья казнены, а монна Буонаромеи исчезла из города, продав дом...– Фантони потемнел лицом, потом потряс головой, точно прогоняя какую-то навязчивую мысль. – Я вообще-то милосерден и не очень злопамятен, я могу простить врагу оскорбление и снести обиду. Но как простить сотворенное не тебе, но любимому тобой? И не плевок в душу, а преступление? Растление, убийство? – Альбино молчал. Франческо потёр лицо бледными пальцами, точно стирая наваждение. Потом со вздохом продолжил. – Мой первый помысел был самым чёрным. Я не хотел жить, не хотел жить, не хотел жить... Всё потеряло смысл, но... Я преодолел дурное желание убить себя сам, причем – другим греховным помыслом.

Фантони поднялся.

– Я верю в Господа. Я говорил себе, что мерзавцы будут наказаны Богом, будут наказаны, возмездие настигнет их, но она... Джиневра снилась мне каждую ночь. Я хотел видеть её в том вишнёвом платье с белыми кружевами, что было на ней, когда я уезжал в Рим, но она всякий раз приходила в лохмотьях, избитая, оскверненная, со стекающими с волос ручьями воды... Я просыпался в поту, с глухо колотящимся сердцем. – Он ненадолго умолк. – О, я не мстителен... Я вопиял бы к закону. Но закон глумился надо мной...– Фантони говорил, словно пьяный, со слезящимися мутными глазами, и Альбино почувствовал, как по спине его прошёл озноб, ведь Франческо повторял его мысли, – я ловил себя не на бунте против Бога, Аньелло. Мне, правда, жаль, что я не вмещаю величие Его готовности простить и возлюбить разбойника на кресте... Но потом я подумал, что на кресте и я его бы простил... И на плахе бы простил. Эта мысль вдруг облегчила мне сердце. Да, на плахе, умирающему, я прощу ему все и очищу свою душу от мстительных помыслов... Значит, надо довести его до плахи, только и всего. Я выжил только помыслом мести.

–Преступление влечет за собой кару – горячо возразил Альбино, – но те, кто пытаются сами покарать преступление, становятся преступниками сами. Таков фатум падшего мира. Я понял это. Жестокость порождает жестокость, страдание множит страдание... Высшее добро – это сострадающие, освобождающие от казней, совершающие чудеса...

–Человек, который не выносит жестокости и страданий, редко свят, Аньелло, – криво усмехнулся Франческо.– Милосердие – добродетель сильных духом, а в слабых оно проступает изнеженностью да золотушностью.

Альбино несколько минут молчал, потом тихо согласился:

– Да, я не имею права судить тебя, ибо поддался тем же мстительным помыслам, и разница именно в том, что я не осуществил их. Да, не по силе, а по слабости. Но как жить с такой тяжестью, что ты взвалил на себя? И... как ты это сделал? Господи, – он вскочил, – ведь это же невозможно было сделать!?

Фантони снова рассмеялся, хоть и невесело.

–Богу содействующа, дорогой Аньелло, Богу содействующа... Но на самом деле, ты неправ в главном. Душа моя не обременена грехом убийства, ибо имели место не убийства. Я же говорил тебе об этом, – теперь встал и Фантони. – Это были не убийства. Это были казни, причём, наизаконнейшие. Что до их совершения, то ты прав, конечно: никто не мог сделать такое в одиночку. Я был не один.

Альбино побледнел и снова опустился на стул.

–Начав замышлять возмездие, – монотонно продолжал Фантони, – я понял, что бессилен. Идти по пути заговора не имело смысла, убить мне одному его с охраной в семь бугаев было невозможно, а иного пути я не видел. Но я говорил тебе, я не бунтовщик, – Фантони поправил фитиль свечи и снял с нее нагар, – я пошёл к Богу, а так как мы имеем дело с Господом через его посредников, я оказался в исповедальне у своего крестного отца, монсеньора епископа Гаэтано Квирини...

–Что? – Альбино снова вскочил, – этот кощунник, распутник и лизоблюд Петруччи?

–Не более чем я, – осадил его Фантони, – человек большого ума и сильной воли, мужественный и честный. Он бесился от происходящих в городе мерзостей, но не хуже меня понимал своё бессилие. Обличи он негодяев – сам стал бы для них персоной нон грата, но Марескотти с места не сдвинул бы. "Вершина власти, – говорил он, – это дно беззакония. Во власть не приходят, в неё всплывают из бездны те, кто не тонет. И только от того, сочтут ли они тебя своим, зависит, как близко подпустят..." А ему надо было, чтобы подпустили. Подлец, окажись он среди людей чести, вынужден был бы говорить слова чести и прикидываться добродетельным, стало быть, оказавшись среди подлецов, подражай им – только и всего.

Альбино начал понимать.

–Господи... И он... стал юродствовать?

–Он получил епископскую хиротонию от Джованни Пикколомини. До того внимательно приглядывался к кучке власть имущих, ибо не только дьявол сеет плевелы в доброй пшенице, но всегда, стоит только поискать, найдешь пшеницу и среди плевел. Он нашёл Лоренцо Монтинеро. Из дюжины обвиненных им преступников судья оправдывал дюжину, ибо, как ни суров закон, сотня дукатов неизменно заставляла его смягчиться. А ведь апостол верно заметил: "Где нет закона, нет и преступления", а Монтинеро – человек закона, истинный жрец Фемиды. Они с Квирини быстро спелись, стали друзьями не разлей вода. Тогда же Гаэтано начал прикидываться распутником, игроком и пьянчугой и добился цели: его приняли за своего. Он же научил этому и меня: "Играй шута и гаера, и никто не воспримет тебя всерьёз..."

–И вы...

–Я завёл дружбу с блудными девками и начал шляться по притонам, нарочито попадался пьяный ночному патрулю. Матушка, с её жалобами на мои пьянки и блудные похождения, тоже немало мне поспособствовала. Потом, обрядив двух потаскушек в скромные платья, я начал сводить их с охраной Марескотти, девицам – клиентура, мне – слава сводника. Я же раза три выряжался шлюхой в красном платье и мелькал у епископского дома, чтобы реноме епископа не вызывало сомнения в кругах Петруччи. Божья коровка разносил сплетни по городу. В итоге мы добились своего: я и Квирини наконец стали пользоваться доверием в их кругу...

–Но вас не любили, тот же Донати...

Фантони пренебрежительно махнул рукой.

–Марескотти не велел им трогать меня. Максимум, что они могли, – паскудно подшутить. Но всё это было после, – Франческо прошёлся по комнате. – Вначале я сказал Квирини и Монтинеро, что убью Марескотти и его людей. Гаэтано ответил, что Бог сам воздаст злодею и растолковал мне, что если я отомщу за себя, Бог уже не будет наказывать обидчика... Я взорвался. Обидчика?? Разве меня обидели? У меня вынули душу и отняли любовь. Но свою боль я мессиру Марескотти прощаю. По-христиански. Но её боль... я прощать не уполномочен. У меня нет права это прощать. Такое право есть у Христа, а я – простой смертный. Я перестану быть человеком, если прощу такое. И ждать кары Господней я тоже не мог. Каждый день, когда он жил и здравствовал, уводил меня в смерть. Монтинеро и Квирини заспорили. Есть божественная карающая справедливость, считал Квирини, величественно развертывающаяся в мире, независимая от стремлений людей, пытающихся наказывать других согласно своим, человеческим, вечно оспариваемым представлениям о каре. Идея возмездия относится к китам, держащим мир, возражал Монтинеро, и она потеряет смысл только в том случае, если человек разучится различать добро и зло, погрязнет в скептицизме и безразличии. С падением идеи возмездия наступит неизбежный паралич бытия. Они препирались полчаса, переливая из пустого в порожнее. В итоге Монтинеро, законник из законников, сказал Квирини, что Бог судит мир, но доверяет и людскому суду. Он готов выступить обвинителем, заявил Лоренцо, ну, а любой епископ, как прописано в законе, – судья и инквизитор по должности. Что до адвокатуры – у него есть дружок, Камилло Тонди, он архивариус, но по профессии – адвокат, казначей гильдии юристов.

–Господи, и ... мессир Тонди... согласился?

–Выступить адвокатом Марескотти? С учетом, что тот осквернил его племянницу Лучию Челлези и наставил рога его другу мессиру Мартини? – прыснул Франческо, – да, он согласился, но выступил из рук вон плохо. Мы все собрались в подвале храма Санта-Мария дель Ассунта. Когда прокурор, мессир Лоренцо Монтинеро, огласил обвинительный акт, у Камилло было весьма мало аргументов в защиту, он проблеял, что надо учесть то обстоятельство, что плоть немощна, а власть развращает... Судья, наш многоуважаемый и достопочтенный монсеньор титулярный епископ Гаэтано Квирини, выслушал обвинение и учёл аргументы защиты, но вынес смертный приговор и Марескотти, и его людям. Однако, как всем известно, еcclesia abhorret a sanguine...(9) Поэтому своей апостольской властью его преосвященство назначил палачом ... светского человека. Меня. – Фантони шутовски поклонился.

Внимательно слушавший его рассказ Альбино удивился. Ремесло палача было страшным в его глазах.

–И вы согласились?

Франческо вскинул тёмные брови.

–Я поблагодарил Высокий Суд за честь, – спокойно ответил он, – но обратил внимание собравшихся на сложность задачи. Казнь восьмерых приговоренных к смерти преступников требовала тех сил, коими я, ничтожный, не обладал, и я смиренно признал это. Я, к сожалению, не Геракл. Но его преосвященство не счёл этот аргумент весомым, велев мне поискать в анналах палачей и в арсенале казней вспомогательное средство, а мессир Монтинеро снизошёл даже до того, что согласился выступить моим помощником. Мессир же Тонди вызвался помогать нам и обеспечивать в случае надобности алиби для лживого человеческого суда.

Оставалось привести приговор Божьего суда в исполнение...

Альбино оттаял и чуть улыбнулся. Подобного рода законность выглядела странно, но он подлинно не видел аналога ей в эти беззаконные времена. Он понял, что судили Марескотти по "Кодексу Юстиниана" и провели обычный инквизиционный процесс с дознанием и расследованием. Обвинение предъявлялось прокурором от лица государства "по долгу службы", следствие велось по инициативе суда, и не было ограничено сроками. Дознание устанавливало факт совершения преступления и подозреваемого, для чего судья занимался сбором тайной информации о преступлении и преступнике. Для каждого преступления собирались "полные и доброкачественные доказательства, улики и подозрения". Вместе с тем они не могли повлечь за собой окончательного осуждения, которое выносилось только на основании признания обвиняемого, и если оно не могло быть получено добровольно, допрашивали под пыткой.

–Но ведь обвиняемый не признал свою вину, – проронил Альбино.

Фантони усмехнулся.

–Признал. Правда, не на судебном заседании, а на ужине у мессира Турамини, но иногда можно и пренебречь некоторыми формальностями. Марескотти в подпитии сказал и, заметь, без пытки и принуждения, что именно по его приказанию украли и Джиневру Буонаромеи, и Цезарини, и Лучию Челлези и всех остальных, он добавил, что в этом городе будет иметь любую, какую захочет. Присутствовали и сам епископ, ваш покорный слуга, и Монтинеро, и Тонди. Чего же вам ещё, помилуйте? – развёл руками паяц, – это ли не свидетели?

Альбино задумался. Достаточными доказательствами на процессе являлись показания двух "добрых" свидетелей. Поскольку суд сам производил расследование, собирал и обвинительные, и оправдательные доказательства, окончательный приговор определялся уже в ходе следствия. Судья и судебные заседатели перед специально назначенным "судным днем" рассматривали протоколы следствия и составляли приговор, а "судный день" сводился к оглашению приговора и привидению его в исполнение.

–Но как вы смогли прикончить их? Ведь подлинно это было невозможно...

–Трудно, – поправил Фантони, – я убил на это целую неделю. Помог книгочей Тонди, вычитавший из старых рукописей о казнях древних и о смерти Сократа, после чего мы с Камилло и Бочонком прогулялись на пустошь. Ну, я не стал подражать древним, с чего бы? Цикуту им подавай... Аконит и полынь, красавка и золототысячник, безвременник и болиголов, повилика и волчеягодник, дурман и наперстянка, мордовник и бересклет, морозник и борщевик, белена и багульник, черный паслён и белокопытник, ягодный тис и чемерица – в корзину летело всё, что подворачивалось мне под руку. Потом мы с Монтинеро направились в Сан-Джиминьяно и там, основательно измазавшись, поймали гадюку. Ещё три дня я корпел над составом чёртового зелья, и, видит Бог, древние не заморачивались так с Сократом, как я с Марескотти. Наконец моя отрава была готова. Монтинеро предложил испытать ее на ком-либо, но мне было жаль божьих тварей. Я сердоболен и удовольствовался тем, что возле моего зелья на лету дохли мухи.

Альбино завороженно слушал, подняв на Фантони остановившиеся глаза.

– Но, – продолжил Франческо, – я сглупил. Человеку свойственно ошибаться, причём, главным образом, по беспечности и самонадеянности. Что и выплыло почти сразу. Тонио Турамини. Мы учились вместе, и я не боялся, что он не подпустит меня близко, но Монтинеро сказал, что подстрахует меня. Я казнил впервые и мог разволноваться, считал он. Лоренцо – умный человек....

–И вы сильно разволновались? – Альбино не заметил, как разволновался сам. Сейчас он болел душой за Франческо и внимал его рассказу – как настоящий соучастник преступления.

–Волновался? – удивился Франческо, – нет, меня трясло от нетерпения и злости, но, говорю же, я пал жертвой собственной глупой самонадеянности. Надо было опробовать яд. Мы подъехали к нему на горном склоне. Монтинеро столкнул его с лошади, а я зачитал ему приговор. Мой кинжал с ядом рассек ему затылок, и он стал в судорогах кататься по земле, хрипя и извиваясь. Умер он считанные минуты спустя, но по всему лицу пошли алые пятна, на губах выступила пена.

–И как же вы... Что же вы сделали? – сердце Альбино колотилось так, словно труп Турамини лежал сейчас у его ног.

Фантони не затруднился.

– Пришлось привязать его ногу к стремени Миравильозо да прокатиться по горным кручам. Лицо его было теперь основательно разбито, череп тоже. Кровь успела свернуться, пришлось Монтинеро разрезать себе руку, лицо покойника залили кровью, и казненный казался теперь просто изувеченным лошадью. Мы всунули его ногу в стремя его кобылы и уехали. Всю обратную дорогу Лоренцо костерил меня на чём свет стоит, ругал последними словами, глумился и изгалялся, говорил, что из меня такой же медик, как из него – поэт, и предрекал, что моё место – на храмовой паперти, где я и умру от голода...

–Он обидел вас?

– Что обижаться на слова истины? – со вздохом изрёк Франческо. – Он был прав. Вернувшись домой, я пересмотрел состав зелья, тщательно всё взвесил и оставил в нём только змеиный яд, болотный вех и сок чёрного паслёна. Без них змеиный яд слишком быстро загустевал. Я пообещал Джулио Миньявелли привести на его виллу одну приглянувшуюся ему девицу, он был там вовремя, отпустил слугу, и мы с Монтинеро встретились с мерзавцем в его покоях. Лоренцо сторожил дверь, а я зачитал Джулио приговор. И что вы думаете? Миньявелли заверещал, оттолкнул меня, проскочил мимо Монтинеро и выскочил на лестницу. Не успей Лоренцо подставить подлецу ножку – удрал бы сукин сын и испортил бы всё дело, – виновато развёл руками Фантони, призывая Альбино в свидетели его неудачи.

–Монтинеро снова ругал вас?

–Не то слово. Он расписал за ужином с Квирини и Тонди всё произошедшее, издевался надо мной, потешался как Арлекин над Пьеро. Я вспылил, наговорил дерзостей, заявив, что нечего превращать отстрел бешеных собак в судебное заседание, но Монтинеро, чёртов крючкотвор, настаивал на своём и говорил, что если у кого-то руки из задницы растут, это не повод хаять правосудие. По счастью, монсеньор епископ Гаэтано – человек снисходительный и душевный, он вступился за меня. Решено было в следующий раз казнить Микеле Ланди вчетвером, тем более что туда, в Сан-Джиминьяно, были приглашены мы все.

Альбино слушал Фантони, затаив дыхание. Тот хладнокровно продолжал:

–Вот тут всё прошло прекрасно. Такой казнью можно было только гордиться. Сутолока, шум, гам, все пьяны и веселы, никто ничего не замечает! Пока все глазели на скачки, я завел Микеле за конюшню, где ждали Монтинеро, Тонди и епископ Квирини. Ему прочли приговор, и я впервые опробовал свой новый яд, воткнув ему в голову кончик даги с моим новым зельем. Он побелел и упал, как подкошенный. Ни пятен, ни следов, и кто бы заметил в его волосах каплю крови?

–Но... как же болото?

– Мы решили, что надежнее сразу предать его тело... топи. В сумерках по намеченной тропе мы с Тонди, Монтинеро и Квирини доволокли его до первого топкого места и там упокоили. Епископ даже отслужил над ним короткую панихиду. Добрейшей души человек. Потом Тонди проскочил, якобы ища кота, сидевшего у меня в комнате, в его покои. Наш Камилло мастерски открывает любые замки, вы знаете это? Он унёс оттуда арбалет Ланди, который утром, пока его не хватились, мы с Монтинеро отнесли к Виперовой топи, где заодно пополнили запасы яда, поймав ещё одну гадюку. – Франческо откинулся на стуле. – Сан-Джиминьяно было абсолютной удачей, и нами было решено проводить казни именно в дни всеобщих торжеств и сборищ и тут...

–И тут? – зачарованно подхватил Альбино.

–Тут нелегкая принесла монаха, – иронично просветил его Франческо, – вас.

_______________________________________________________________________

Церковь ненавидит кровопролитие (лат.)

Глава ХVIII. Божий суд.

Альбино невольно улыбнулся.

–Я узнал вас сразу, первое время приглядывался, доложив Квирини, Монтинеро и Тонди, что в город явился брат Томазо и Маттео Буонаромеи, и мы даже обсуждали, не стоит ли привлечь вас к делу. Но Тонди сказал, что вы чистый и неглупый человек, однако не способны к заплечных дел работе, Монтинеро, присмотревшись, назвал вас белоручкой и чистоплюем, а монсеньор епископ, а он не раз замечал, какими глазами вы смотрите на него, безошибочно опознал в вас монаха и тоже вынес вердикт, что вы не годитесь для чёрной работы. Однако вас, сами понимаете, не очень опасались.

–Понимаю, – кивнул Альбино, – я не предал бы вас, но помощником, и впрямь, был бы никудышным...

–Ещё бы! Как вспомню Ашано...

–О!... я помешал вам, когда перетащил вас из шатра? Если бы я знал...

Фантони великодушно махнул рукой.

–Не очень и помешали, четырем палачам трудно стать поперёк дороги. Куда больше помешал проклятый Сильвио Блевони. От его стихов я едва не умер...подлинно нализаться захотелось.

Альбино развёл руками.

–Так вы притворились пьяным? Но я помню праздник в Ашано и ума не приложу, как вы всё это сделали. Ведь подеста сказал, что никто не успел бы... У вас же было так мало времени...

Фантони рассмеялся.

– Времени было сколько угодно, – пояснил он, – просто Монтинеро пошутил с воротом. Я после бенефиса дорогого Блевони чувствовал себя точно облёванным, – поморщился Франческо, – я – не Лоренцо, сами понимаете, это тому всё, как с гуся вода, а у меня душа поэтичная, тонкая, говорю же, от виршей Сильвио мне наклюкаться захотелось. Но нельзя. Я слил бутылку вина в мех на гитарном чехле, сам глотнул едва ли пинту, чтоб шёл запах, после прикинулся пьяным и свалился рядом с шатром актёров, в ста шагах от колодца.

–Да, я, выходит, помешал. Но почему – колодец?

–Квирини в очередь с Камилло и Монтинеро следили за Пьетро Грифоли, в итоге, услышали, что они договорились встретиться там после восьми. А так как вы положили меня в месте достаточно безопасном, но весьма отдалённом, мне пришлось отдать флакон с ядом Лоренцо...

–Но когда он сделал это? Ведь подеста прав? В те промежутки времени, что оставались, как можно было убить его?

–Говорю же – Лоренцо пошутил. Он и Квирини заманили его к конюшням, огласили приговор и казнили. Тело же оставили у поленницы, закрыв плащом. Монтинеро приглядывал за тремя дураками, прождавшими четверть часа у колодца, и, едва они ушли, прокрался к колодцу и тут вдруг услышал, что управляющий из дома посылает горничную за водой. Он и сообразил, что это ему вельми на руку. Силища в нём немереная, он левую ручку ворота перекосил играючи и загнул за опору столба. Девица пришла, подергала ворот, а он ни в зад, ни вперед, она перепугалась, ведь примета такая есть: коли ворот колодезный не крутится, значит, его чёрт держит. Она и удрала в испуге. Ну а после времени было хоть отбавляй: шёл спектакль, все у венецианцев собрались, Квирини с Монтинеро ворот выпрямили, Грифоли в колодец сунули, после чего епископ ушмыгнул, а прокурор Камилло Тонди команду дал кота потерять, потом – искать да свидетеля к колодцу привести. Едва Монтинеро заметил, что вы подходите, ему оставалось только Бариле на крышку колодца посадить да к шатру ускользнуть – за девицей своей ухлестывать.

Альбино вспомнил, как после обнаружения трупа заметил у ворота Монтинеро и Квирини, беседовавших о русалках, и мысленно ахнул: у этих людей не было нервов.

–Господи, они стояли там час спустя и говорили так спокойно и равнодушно... Но зачем они вышли туда?

–Монтинеро беспокоился, не перекосили ли они ворот, выпрямляя его. Они убедились, что нет.

–И прокурор после кокетничал с девицей!

–Поймите, он делал своё обычное дело, – пояснил Фантони, – дело законника: избавлял мир от убийц и насильников. Монтинеро считает, что действовал по закону на основании решения суда, а пока он так считает, его невозможно ни лишить аппетита, ни смутить пустяками, ни тем более, выбить из колеи.

–А Квирини?

–А его преосвященство даст сто очков вперед Монтинеро, оба они люди чистой души, но подлинно дьявольского ума.

Альбино кивнул, соглашаясь.

–Да, они сильны, но это все равно люди распада. Дьявольский ум – может ли не отравить душу?

–Люди устали ждать Бога, – вздохнул Франческо, – и мир начал распадаться. В нём ещё есть агнцы, подобные тебе, но их все меньше. Остальные делятся на волков и сторожевых псов Пастыря. Монтинеро и Квирини – псы Господни. Овцами их не сделаешь, – усмехнулся Фантони, – зубы не те, чтоб травой питаться. А волками... Монтинеро удержит честь, Квирини – Бог.

Альбино долго молчал, Франческо тоже.

–Сейчас, когда я вспоминаю Квирини...– задумчиво обронил наконец Альбино, – если бы у меня не было бы личных счетов к людям Марескотти и к нему самому, я мог бы понять... заметить... Епископ подлинно юродствовал, но почему этого не замечали те же Петруччи и Венафро?