355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ольга Лукас » Тринадцатая редакция. Напиток богов » Текст книги (страница 1)
Тринадцатая редакция. Напиток богов
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:54

Текст книги "Тринадцатая редакция. Напиток богов"


Автор книги: Ольга Лукас



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Ольга Лукас
Тринадцатая редакция. Напиток богов

Обратите внимание на то, что «Тринадцатая редакция» – это серия книг. И лучше всего читать её в таком порядке:

1. «Тринадцатая редакция»

2. «Тринадцатая редакция. Найти и исполнить»

3. «Тринадцатая редакция. Модель событий»

4. «Тринадцатая редакция. Напиток богов».

Продолжение следует…

«Тринадцатая редакция» в этих наших интернетах:

ЖЖ – http://13-redakcia.livejournal.com/

ВКонтакт – http://vk.com/redakcia

Twitter – http://twitter.com/#!/13_redakcia

За несколько дней до…

Когда Алиса была маленькой, родители часто отправляли её к дедушке в Санкт-Петербург. Тогда ещё Ленинград. Имя изменилось, а город остался прежним. Вот странно. Алису по-прежнему зовут Алиса, но по сравнению с этим городом она изменилась настолько, что впору брать себе имя КПДЖ469058 и принимать марсианское гражданство.

Даже трамваи остались такими же, какими она их запомнила: грохочут по рельсам, дребезжат стеклами, и вслед за стеклами трамваев дребезжат стекла домов и, должно быть, сервизы в застекленных горках, и стёкла самих горок тоже позвякивают, и хрустальные люстры подпевают им тоненько-тоненько, и от этой многоголосой переклички стекла и хрусталя кажется, что сам город едет куда-то по невидимым рельсам, прокладывает маршрут из сегодняшнего дня в завтрашний. А может быть, это едет у города крыша. А может, и не у города.

Дедушка любил ездить на трамваях. В кармане у него всегда была пачка талончиков, которые надо было вкладывать в компостер, похожий на редкозубую металлическую пасть. Пасть прокусывала в билетах аккуратные круглые дырочки, и Алисе всегда – ну, почти всегда – выпадал «счастливый билет». Тогда ей казалось, что «счастливый билет» – это норма, в порядке вещей. Если ты едешь в ленинградском трамвае, то тебе непременно выпадет «счастливый билет». Только много позже она поняла, что дедушка нарочно копил такие билеты к её приезду и ловко вкладывал между обычными «несчастливыми» талонами, вытаскивая очередной «подарок судьбы» как бы случайно.

Трамваи были самыми подневольными механическими животными в этом городе. Алиса составила целую таблицу свобод и несвобод колёсных и моторных существ. Например, частный автомобиль мог ехать туда, куда ему заблагорассудится, а автобус уже слушался маршрута. Хотя ему ничего, вроде бы, не мешало свернуть немного в сторону. Автобус подчинялся только расписанию, а троллейбус был привязан рогами к электрическим проводам. Даже когда он поворачивал туда, куда нужно, провода на всякий случай били его электрическим током – чтоб знал, что ему будет, если убежит с трассы. Но хуже всех было трамваю. Рога его томились в плену у проводов, а колёса были закованы в узкие колеи рельсов. Тут уж не сбежишь в сторону от когда-то проложенного маршрута, не скроешься от своей судьбы.

Из этой стройной таблицы выпадали поезда: пригородные и дальнего следования. Уж они-то никогда не были пленниками человека. Наоборот – пленником поезда становился сам человек, решившийся на далёкое путешествие. Ведь стоило ему сделать что-то не так – и его могли высадить в метель и буран на маленькой платформе в степи. Вокруг – ни души, только волки воют. И когда поезд скроется, станет понятно: это никакая не степь, а другая планета. И выбраться отсюда не поможет даже другой поезд – потому что не ходят здесь поезда, только космолёты летают: приземляется один, раз в сто лет, из него выходит бригада ремонтников, поправляет никому не нужные рельсы и шпалы, подновляет платформу – и поскорее покидает это неприветливое, пустынное небесное тело.

Алиса проводила взглядом знакомый питерский трамвай, оставшийся далеко позади. Автомобиль по-прежнему был самым свободным из подневольных механических животных большого города, а водитель, которого она наняла, умел уходить из-под шаха, именуемого пробкой, и избегать мата – вечного дорожного затора – с ловкостью опытного гроссмейстера.

Можно целый день разъезжать по этому городу – особенно по набережным! – и не надоест. Но ради такого развлечения Алиса не стала бы покидать Москву: там тоже есть и набережные, и автомобили. И пробки. Алиса знает сто тридцать три сравнительно весёлых способа убить время в пробке. Когда-нибудь напишет об этом книгу. Когда времени будет побольше.

Зачем она на самом деле сюда вернулась? А вот об этом она никогда не напишет – даже в свой блог.

Было такое сказочное время, когда дедушка любил только одну Алису и привозил её на трамвае в выдуманный им самим Музей городских историй. Летом ли, зимой ли, ранним утром или на закате дня, Музей этот был загадочным и чуть зловещим, необъяснимым, как памятник давно исчезнувшей цивилизации, и притягательным, как фильм «Детям до 16». Ни одна Пещера Ужаса с ним бы не сравнилась.

Находился этот Музей… Да он где угодно мог находиться. Были бы в меру мрачные, в меру проходные дворы – у дедушки всегда была наготове жуткая или смешная история.

Алиса и дедушка вступали под тёмные гулкие своды, проходили через пахнущий плесенью и кошками подъезд, выбирались на воздух и оказывались пленниками замка: двора без единой арки. Дверь за спиной со стуком захлопывалась. Алиса зажмуривалась, вертелась вокруг своей оси, раскинув руки, а когда открывала глаза – не понимала, с какой стороны они вошли в этот двор, и тут ей становилось по-настоящему страшно. Алиса и дедушка измеряли двор шагами, прикидывая, не будет ли им слишком тесно в этой камере. Находили, что будет тесно, и очень скоро. И начинали планировать побег. Алиса подбегала к двери, которая, как ей казалось, привела их сюда, распахивала её – но не видела сквозного прохода. Только щербатые высокие ступеньки уходили вверх, в темноту. Следующая дверь. Следующая. Страх – всамделишный, ледяной, а не газированный – сковывал движения. Пути назад не было.

«Такой эффект. Внутрь можно войти, а наружу – уже нельзя. Придётся нам куковать тут вечно», – говорил дедушка.

«Как же жители попадают домой с улицы?» – испуганно спрашивала Алиса.

«Они влезают через окошко первого этажа, с той стороны дома. Поэтому всегда носят с собой приставную лестницу. Вот ты берёшь с собой приставную лестницу, когда выходишь из дома?»

«Не беру. А если постучать по подоконнику – нам спустят лестницу?»

«Нет. Они скажут – уходите, как пришли, а не то мы спустим собаку».

Наконец, дверь, ведущая в ещё один сумрачный двор – находилась. Там уже поджидала новая история. В этом дворе свершилось кровавое убийство – из мести, конечно. Имени мстителя, так же, как имени жертвы дедушка не помнил – давно это было. Но двор ничего не забыл: стоило войти в подворотню и крикнуть, даже совсем тихо – и стены возвращали, усилив многократно, последний крик человека, умершего здесь не своей смертью.

В следующем дворе, как фикус в цветочном горшке, теснился огромный дуб, а может быть и ясень. Казалось, что скоро дерево поднимется над крышами, заполнит собой всё пространство двора, но не прекратит расти, а остановится только, когда опутает корнями весь мир. Про это дерево дедушка рассказывал разное. То будто бы на его ветках жила такая умная белка, которая таскала записки от одного жильца, жившего на самом верхнем этаже, к местному дворнику, который жил почти в подвале. Это была очень тайная переписка, и хитрая белка ни разу не попалась со своей важной депешей. То выяснялось, что белка была скорее не белкой, а котом, просто с очень пушистым хвостом. Кот никому не прислуживал, зато умел мяукать третью часть фортепианной сонаты Шопена, известную также как Похоронный марш, аккурат за три дня до того, как кому-то в этом дворе предстояло умереть. То дедушка бил себя по лбу и говорил: «Не было кота, не было белки, это вообще в другом районе случилось. А поспорил как-то один заезжий цирковой гимнаст с местным о том, кто из них выносливее. И не нашли они ничего лучше, чем повиснуть вверх ногами на этом самом дереве, где-то на уровне второго этажа, чтоб не мешать жильцам ходить внизу. Один-то повисел-повисел, потом увидел в окне красивую девушку, залез к ней, и стали они жить долго и счастливо. А второй был упрямый. Девять суток висел, пока за ним на „Скорой“ не приехали. Но он от помощи отказался. Полежал немного под деревом, встал на ноги, сказал, что понял всё – и ушел. И из гимнастов, и вообще из города. Пешком ушел. Больше его никто не видел».

Алиса всегда хотела спросить – ел ли этот гимнаст что-нибудь, пока висел? И – самое главное – ходил ли он в туалет? Но из тесной кадки с легендарным деревом дедушка уже вёл её за руку в другой двор, где белыми розами благоухал крошечный садик. В самом центре садика стоял мраморный памятник какой-то девочке, по виду – не старше самой Алисы. Дедушка говорил, что девочка эта в блокадную зиму пошла искать пропавшего брата, и не нашла, а только сама замёрзла. Жители дома похоронили её прямо во дворе, а после войны памятник поставили – очень уж она хорошая была. А брат нашелся через два дня. И до сих пор живёт в этом дворе, за цветами ухаживает. Тогда-то Алиса и поняла, что все беды с девочками происходят именно из-за братьев.

Но самый главный двор дедушка припасал напоследок. Они попадали в него всякий раз по-разному, и Алиса никогда не могла угадать, когда же вместо очередного крошечного дворика перед ними раскинутся вольные просторы. Казалось, что этот двор путешествует по городу, как плавучий остров, сегодня он тут, завтра – там. И нет у него постоянного адреса, а дедушка, как опытный мореход, чувствует подошвами течения, которые прибивают непоседливый двор к берегу то одного, то другого района.

В центре плавучего двора стоял двухэтажный заброшенный домик. Штукатурка на нём обвалилась, на крыше росли какие-то сорняки. Дедушка подводил Алису к домику, и они по очереди заглядывали внутрь сквозь разбитое окно. Осторожно-осторожно, чтобы не потревожить Мёртвого Хозяина. «Знаешь ли, Алиса, что говорят про этого Мёртвого Хозяина?» «Знаю. Ты сто раз рассказывал. Но расскажи ещё, пожалуйста!»

Но однажды… однажды они всё-таки его потревожили. Всего одно мгновение Алиса видела это бледное лицо. То ли солнце осветило дальний угол заставленного всякой рухлядью помещения, то ли само лицо светилось в темноте. Красивое мужское лицо, бледное, как мел, спокойное, как маска.

Дедушка ничего не заметил, и, кажется, это был их последний поход в «Музей городских историй». Потому что потом все сказки – и ужасные, и прекрасные – закончились. Началась совсем не сказочная реальность. Родители подарили Алисе братика, не спрашивая её мнения, назначили дочь «старшей», велели «стать взрослой и самостоятельной», «быть во всём примером» – и так далее…

С появлением братика отменились почему-то и поездки к дедушке. Он сам начал навещать их. И, конечно, как и все взрослые, полюбил внука – ведь тот же был мальчишкой! Ему, решил дедушка, будет куда интереснее слушать истории про Мёртвого Хозяина Дом, про гимнаста, который всё понял, и про памятник в крошечном розовом саду. Даже квартиру свою дедушка завещал не ей, Алисе, а братцу Денису, который ни с кем и никогда не пытался быть милым.

Ну и пусть. Алиса любила дедушку не ради квартиры, а просто любила. И теперь ей нужно только найти плавучий двор из детства и ещё раз собственными глазами увидеть Мёртвого Хозяина Дом. Может быть, тот бледный мужчина, который глядел из окна, всё ещё ждёт её? Не зря же он ей тогда показался.

«Эх, дедушка, дедушка. Разгадка наверняка была у нас в руках. Но мы слишком спешили на трамвай, чтобы успеть к обеду».

– Время к обеду, – не отрываясь от дороги, произнёс водитель. – Тут есть тихая траттория неподалёку, её очень хвалят. Останавливаемся?

– Если хвалят, да ещё и тихая, то вообще волшебно. И поменьше бы рож любопытных.

День первый

Лето поселилось в каждой трещине асфальта, в каждом уголке, никогда не видевшем солнца, в каждом человеке. С утра до вечера все окна в Доме Мёртвого Хозяина были раскрыты настежь, да и двери в кабинетах старались не затворять. Сквозняк гулял по коридору, сдувал бумаги со стола Шурика и утаскивал их на подпись шефу. Выуживал из-под дивана в приёмной потерянные ещё в начале весны, но всё ещё очень важные документы. По-своему укладывал непослушную шевелюру Виталика, так что к вечеру он был похож то ли на героя анимэ, то ли на модного бездельника, несколько часов кряду потратившего на построение сложной причёски. Швырял в окно комья тополиного пуха и давал Наташе законный повод выбраться из-за конторки и навести порядок.

Страшно подумать, что сотрудники Тринадцатой редакции были бы лишены всех этих радостей, не будь коммерческий директор Константин Петрович Рублёв таким законченным скупердяем. Сначала он вычислил, что кондиционеры потребляют слишком много электроэнергии – так, что летом придётся платить за электричество в два раза больше, чем зимой, а это унизительно. А затем рассказал коллегам такую страшную историю о микробах размером с воробья, которые гнездятся в любом кондиционере и только и ждут наступления темноты, чтобы вцепиться в чьё-нибудь беззащитное горло, что и сам в неё поверил.

Так что электроэнергию в Доме Мёртвого Хозяина этим летом экономили.

Местные дворники тоже экономили энергию: сидели под навесом возле дворницкой, рассказывали друг другу сказки на языке, понятном всем дворникам мира, позволяя двору жить своей жизнью.

Двор всегда жил, как хотел, а теперь, почувствовав поддержку со стороны, и вовсе разошелся. Дом Мёртвого Хозяина зарос травой и кустарником, как Робинзон, ещё не собравший из подручных материалов электробритву – бородой. Вокруг всего особняка Тринадцатой редакции пробивались сквозь асфальт кусты шиповника. На стенах, в незаметных трещинах и выбоинах, покачивались ромашки и одуванчики. Крыша была покрыта сплошным ковром клевера особой четырёхлистной породы, а у некоторых рекордсменов было пять и даже шесть листков.

Константин Петрович каждую неделю докладывал шефу о беспорядочном прорастании растений в ненадлежащих местах и предлагал принять меры, но видел в глазах начальства лишь радость отменно напроказничавшего и не пойманного с поличным хулигана. Так что коммерческому директору оставалось только смириться с непорядком. Смириться-то он смирился, но всё же выпросил у соседей старую газонокосилку и спрятал её в подвале – на тот случай, если шеф всё-таки наиграется и даст указание обрить несчастное здание.

Как и подобает самому организованному человеку в мире, чьей-то злобной насмешливой волей заброшенному в этот абсурдный балаган, Константин Петрович пришел на работу за десять минут до положенного срока.

– У меня в кабинете такой бардак, как будто там потопталась толпа Виталиков. И два маленьких Шурика, – заявил коммерческий директор, выходя в приёмную, чтобы выпить стакан превосходной холодной воды. Любимец публики, кофейный автомат, умеющий творить чудеса, был временно позабыт. Летняя жара вывела на первый план кулер.

– Это ветер, это просто ветер. Вы забыли закрыть окно на выходные, и дверь в кабинет тоже не закрыли, – пояснила Наташа.

– Не люблю лето, – заявил Константин Петрович, – мне кажется, что однажды летом я умру. Жара, духота, все уехали в отпуск. Из крана на кухне капает вода. Люди расслабились, разоделись, как на курорт. Никакого порядка. Никакой дисциплины. Хаос, анархия, смерть.

– А зима?

– Зима – это жизнь. Логика падающих на землю совершенных ледяных кристаллов. Бодрящий мороз. Короткий световой день, не дающий расслабиться и потратить зря хотя бы секунду.

– Помнится, зимой вы говорили совсем другое.

– Что же?

– Что снегопад – это непорядок. Что не должны молекулы льда валиться на голову прохожим без всякой логики, и что человеку с высшим экономическим образованием скакать в темноте по сугробам – унизительно.

– Надо же. Не помню, – пожал плечами Константин Петрович и нацедил себе ещё один стакан воды.

День только начинался, но жара уже вступала в свои права, прогоняла с улиц праздных гуляк, расставляла всех по местам не хуже въедливого Цианида.

Дом Мёртвого Хозяина, видимо, не очень любил такую погоду. Во всяком случае, внутри у него сохранялась приятная прохлада. А в подвале и вовсе можно было замёрзнуть.

Вращая глазами, из своей каморки рядом с душевой прибрёл Гумир. Видимо, ночь он провёл за компьютером, замёрз и закутался в первую подвернувшуюся под руку тёплую вещь. Это было махровое полотенце интенсивно-желтого цвета с изображением резвящихся котят, утят, крольчат и каких-то ещё неизвестных науке милых пушистых крошек.

– Как француз под Москвой, – поприветствовал его Константин Петрович. – У кого покрывало спёр?

– Там валялось, – неопределённо махнул рукой компьютерный гений, и добавил тоскливо:

– Только французов твоих, вроде, одним холодом под Москвой морили. А меня ещё и голодом.

Наташа заглянула в свой тайник в ящике стола, но обнаружила там только записку:

«Нас срочно на хавчик пробило, мы всё отсюда съели. Вернём с процентами.

Твои Гусевы.

P.S. Почему – вы, когда это мы?

Твои Гусемы!»

Хлопнула входная дверь, и в приёмную ворвался Лёва. В руках у него была большая коробка, на лице – непривычно умиротворённое выражение.

– Здорово всем, кому пирога свежего? – гаркнул он и бережно опустил свою ношу на диван. Затем, не дожидаясь ответа, принялся сбрасывать с журнального столика всё лишнее и ненужное. Потом сорвал с Гумира полотенце, тщательно протёр им стол, вытряхнул из левого рукава скатерть, из правого – острый длинный нож, поставил коробку на чудесно преобразившийся столик и жестом фокусника поднял крышку. Под крышкой дышал и жил, испуская превосходный аромат, свежайший мясной пирог.

– М-м-м! – зажмурился Константин Петрович. Он, кстати, сегодня не завтракал. Как знал, как знал!

– Вот ты какой, оказывается! – с завистью протянула Наташа. – У меня так не получается. Расскажешь, как делал?

– Да оно само, ваще-то, – смущённо признался Лёва. – Вчера вечером, значит. Сижу дома, смотрю в окно – там уроды какие-то ходят. Злят – но не бесят. Раздражают – но не настолько, чтобы пойти и действовать. Муторно на душе и непонятно. Ну, я пробежался по квартире, поорал немного, чтоб разобраться в себе. Хэви-металл врубил, думал, соседи придут ругаться – так нет. Все на дачах, в отпусках. Надувную боксёрскую грушу я ещё на той неделе с ноги убил. И как-то незаметно получилось, что я тесто замесил. Помял его, погонял по кадке, чтоб ему мало не показалось. Скалкой его как следует раскатал: пусть своё место знает. Потом взял нож, наточил. В холодильнике было мясо. Не удержался я, изрубил его мелко. Ту т вроде полегчало. Стою, смотрю – что со всем этим делать? Видимо, пирог. Кушайте, значит.

Лёва смущённо поглядел на всех по очереди – мол, не подумайте, что я такой хороший, это чистая случайность – и стал делить пирог на восемнадцать равных частей.

Достали четыре тарелки. Присели на диван. Предались незапланированному чревоугодию. Тут, конечно, идиллии пришел конец, потому что явился Виталик. Ладно бы молча явился – так он тут же начал общаться со всеми разом, а когда ты ешь вкусный пирог, а с тобой хочет общаться Виталик – лучше пирог на какое-то время отложить.

– Запылившийся в долгом походе рыцарь желает отведать кофе! – объявил нарушитель покоя. Виталик был единственным, кто сохранял верность кофейному автомату. И тот в благодарность творил для него такой дивный напиток, что даже сам иногда жалел, что не может его попробовать.

– А Лёва пирог сварганил, – с нажимом сказал Гумир. – Не забывает меня. Кормит.

– А что это моё полотенце тут делает? – не замечая упрёка, спросил Виталик, приподнимая за один край ярко-желтое недоразумение с котятами и утятами.

– Будешь? – указывая ножом в сторону пирога, спросил Лёва.

– Я-то? Нет, не буду. Спасибо.

– Заболел? – удивился Константин Петрович. – Ты когда в последний раз от дармовой еды отказывался?

– Тогда же, когда и ты, – не спасовал Виталик, – но теперь – всё. Вероника сказала: растолстеешь – выгоню.

– Она тебя до сих пор не выгнала? – с сомнением спросил коммерческий директор. Когда-то давно, на первом курсе, суровая и прекрасная Вероника любила его, а он этого не понял. А теперь – кто бы мог подумать – снизошла до этого … до этого Виталика. Как-то унизительно оказаться в одной компании с таким человеком.

– Да садись, не кипеши, – хлопнул по спинке дивана Лёва. – Не выгонит тебя никто. Она пошутила.

– Да? – Виталик сцапал чашку с кофе, отпил немного, зажмурился, сделал несколько прыжков в сторону журнального столика, потом замер на месте в позе задумчивой цапли. – А вдруг не пошутила?

– Она что, вообще не шутит? – удивилась Наташа.

– Шутит, – поёжился Виталик, – но редко, на моё счастье.

– Да будь мужиком, алё! Ешь давай! Твоя Вероника даже не узнает ничего, – подзадоривал Лёва.

– Узнает! Она меня на весах взвешивает, – не поддался на соблазн Виталик. – Вы как хотите, а я лучше пойду к себе, подальше от…

– Иди, иди. Пока тебе есть чем заняться – иди, – милостиво кивнул Константин Петрович.

– А что такое? – навострил уши Виталик.

Константин Петрович элегантным движением отодвинул пустую тарелку. Установил защиту, словно повязал на шею белую накрахмаленную салфетку. И выложил карты на стол:

– Мне тут Маша на выходных написала… – непроизвольно зажмурился, вспоминая её чудесное письмо. – Так вот. Их новый шеф, Жан, считает, что Техники скоро вовсе не будут нужны. Компьютерные технологии шагнули вперёд. Разведчику останется только принести контакт, а специальная программа сама всё просчитает.

Оглядел всех, наслаждаясь эффектом. Снял защиту. И невозмутимо принялся за пирог.

– Ну вот, тем более, – спокойно сказал Виталик, – уволите вы меня, стану я иждивенцем. А если Вероника меня выгонит, то кто меня станет содержать? Жан? Или вы с Машей? Что-то я сомневаюсь.

– Да не уволим, – смилостивился коммерческий директор, – найдём уж какую-никакую работу. Будешь у Наташи с Лёвой на подхвате. Ну, или пол подметать – а то уборщица уже второй месяц требует повышения зарплаты.

– О, благодарю вас, благородные и добрые господа, что сжалились над сиротинушкой! – поклонился Виталик. И застонал:

– Проклятые выходные! Чёртовы ролики! Ролики – и вообще коньки – это моё больное место. Вернее, я весь теперь – одно сплошное больное место. Ну, пойду, поползу на своё рабочее место. Пока вы наслаждаетесь тут жизненными благами.

– Ты совсем не изменился после встречи с Вероникой, – неодобрительно сказала ему вслед Наташа.

– Это значит, что всё складывается как надо, – обернулся Виталик. – Когда совместная жизнь меняет людей, то разве ж это жизнь? Это какая-то бесконечная и мучительная пластическая операция души.

* * *

Если Дом Мёртвого Хозяина регулировал свою температуру лучше любого устройства климат-контроля, то недостроенное здание на окраине Санкт-Петербурга, в котором помещались некоторые не самые секретные шемоборские лаборатории, похвастаться таким умением не могло. Особенно тяжко приходилось запертому в одиночной подвальной камере Дмитрию Маркину.

Ни сквозняка, ни ветерка. От жары потрескалась даже кафельная плитка на полу в туалете. Душевую закрыли, и оттуда по ночам слышится неприятный клёкот. Вода из крана льётся тёплая и ржавая. Пить её можно только закрыв глаза.

Невидимая стена в коридоре надёжно охраняет выход. Раз в день, ранним утром, Эрикссон убирает её и позволяет пленнику выйти на поверхность и подышать настоящим воздухом. Наверное, можно было бы убежать, воспользовавшись моментом. Но спустя час необъяснимая сила загоняет несчастного обратно в камеру.

Но сегодня не было даже прогулки. Ковыряя ложкой безвкусную серую кашу, Дмитрий Олегович представлял блестящие подносы, фарфоровую посуду, витающий над тарелками аромат жареного мяса, сдобренного приправами. «Скатерть белая залита вином». Да, в сущности, сгодился бы и портвейн, чтобы горло промочить.

Эрикссон возник в углу камеры неожиданно, как всегда, но бывший ученик успел краем глаза заметить какое-то движение, и, обернувшись, увидел, что образ учителя складывается у него на глазах из маленьких разноцветных точек. Последний мазок плюхнулся на рукав – и Ингвар как будто ожил, превратился из голографического изображения в почти настоящего человека.

Казалось, что жара утомила даже мёртвого шемобора: во всяком случае, задания, которые он давал своему подмастерью в последнее время, с каждым разом становились всё однообразнее и скучнее.

– Ну что. Очередной талантливый, но непокорный коллега двинул кони? – ухмыльнулся Дмитрий Олегович, и бодро отодвинул тарелку в сторону. – И мне нужно придумать, как сделать его посмертное существование максимально невыносимым?

– Хорош мерзавец, – сказал куда-то в сторону Эрикссон, – сам отделался лёгким испугом и пожизненной каторгой, а с каким удовольствием обрекает на адские муки тех, кто провинился меньше, чем он сам!

– Начальник, а за что прогулка-то отменилась? – строптиво спросил пленник. – Я вроде хорошо злодействовал.

– Моя бы воля – я бы тебе и завтраки с ужинами отменил. Но, – Эрикссон поднял глаза вверх, – те, кто стоит выше меня, полагают, что так ты быстро скопытишься. А прогулка не отменилась, нет. Она у тебя нынче долгой выйдет.

Следует напомнить, что зелёные хвосты – тайный шемоборский отдел по борьбе с должностными преступлениями – не только занимаются измышлением наказаний для провинившихся сотрудников, но и предотвращают то, что пока ещё можно предотвратить.

– Дельце пустяковое, – сказал Эрикссон, – не надорвёшься. Угодил в ловушку один блистательный работник – не чета тебе, злобному завистливому мальчишке, подбросившему отраву своему учителю. Блистательного работника надо выручать. Это сделаешь ты.

– А что ж это он, такой изумруд яхонтовый, угодил в ловушку, из которой даже я его смогу вытащить? Я у вас вроде бы хожу в неудачниках и двоечниках. Или ветер переменился?

– Не переменился! – оборвал Эрикссон. – Он – внутри ловушки. Ты будешь – снаружи. И ты, мой друг, никогда, никогда в такую ловушку не попадёшь. Но не потому, что ты умнее. Ум тут вообще ни при чём.

– А что причём?

– Сердце причём. У тебя его нет. Вернее, есть, но ты им не пользуешься.

– Шемоборчик втюрился? – ухмыльнулся Дмитрий Олегович. – Бедный зайка. Ему отказали, да? И он, весь такой с разбитым сердцем, не может толком работать? И я должен объяснить бедолажечке…

– Если бы ему отказали! Если бы! Наоборот! Наш бедный коллега угодил в ловушку, имя которой – иллюзия счастливой семейной жизни, – делая ударение на каждом слове, почти прокаркал Эрикссон. – Он увяз в этой иллюзии, и сам старательно её поддерживает.

– Ну и пусть поддерживает, если такой дурак. Лишь бы работал.

– Так в том-то и дело, дружок, в том-то и дело. Он не работает. Вернее, работает – но на себя, а не на нас. Уже пятерых носителей упустил. Почём зря занимает квадрат! Ведь остальные кураторы видят его и ребят своих туда не посылают. И только мы с тобой знаем правду.

– Да? И что мне делать с этой правдой? Влюблённые логических доводов не приемлют. Скрутить парня и силой отвезти на другой край света? Или прикончить его возлю…

– Напоминаю, – казённым голосом прогнусавил Эрикссон, – что функционируя в интересах второй ступени, ты не имеешь права причинять материальный вред живым людям.

Дмитрий Олегович почувствовал, как нагревается охранная цепочка у него на шее.

– Твоя задача – выкопать из земли талант нашего заблудшего коллеги. Уж что-что, а разрушать чужие иллюзии ты умеешь. Ну, что расселся? Собирайся, раб!

– Скажите, а в тех местах, ну, куда вы меня отправляете на долгосрочную прогулку – там так же жарко, как здесь? Или, может быть, в этих благословенных землях иногда идут дожди? Или даже снега?

– Ага. А также случаются цунами, землетрясения и падения с неба кусков раскалённой лавы.

– И как некоторые в таких условиях умудряются сохранять свои иллюзии? Значит, вертолёт уже подан и стоит у дверей? Я готов.

– Вертолё-от ему. Гонять ещё из-за тебя ценную технику. Далеко ехать не придётся. Остановишь на шоссе маршрутку – через полчаса будешь на месте. Устроишься где-нибудь – тогда и получишь дальнейшие указания.

– За что ж вы так Петербург-то ненавидите? – покачал головой бывший ученик.

– Это ты его ненавидишь. А я успел полюбить. Вот и тебе подыскиваю задания рядом.

– У Джорджа можно поселиться? Или обязательно нужно найти клоповник с тараканами и мокрицами, чтобы осознать всю свою ничтожность?

– Я мог бы поймать тебя на слове и сказать – ищи клоповник. Но мне важно, чтобы ты справился с задачей. Мне это очень важно. Поэтому, так и быть, селись у своего Хозяина Места. Заодно будет, где от мунговских Бойцов укрыться.

Дмитрий Олегович вспомнил последнюю встречу с грозными старушками Гусевыми. Что-то с каждым разом ему всё труднее и труднее от них ускользнуть. Как бы на этот раз не влипнуть. Ай, ладно. Он вскочил на ноги. Лишь бы вырваться на свободу, а там – вокзал, багажный вагон, Владивосток, Япония, Аляска…

– Я тебя везде найду, – осклабился Эрикссон. – Постой, постой… Ты что, собрался ехать в город в пижаме?

Дмитрий Олегович взглянул на себя и зажмурился. Когда сидишь несколько месяцев взаперти, как-то перестаёшь обращать внимание на такие мелочи, как приличная одежда. Единственный свой выходной костюм – уже не слишком белую рубашку и порядком истрепавшиеся джинсы – он как раз перед завтраком выстирал, потому что вода из-под крана в туалете полилась вдруг не ржавая, а вполне прозрачная, и пленник решил не упускать редкую возможность.

– У вас тут на верхних этажах найдётся, должно быть, средство для сушки одежды? – заискивающе спросил он.

– У нас вся одежда, равно как и верхние этажи, соткана из иллюзий. Мы и сушим её исключительно силой мысли. Сядь на место, неудачник.

– Послушайте, послушайте, нет! – топнул ногой Дмитрий Олегович. – Я могу и в пижаме. То есть, я вполне… Если вдуматься…

– Я, наверное, не рассказывал тебе, – улыбнулся Эрикссон, – забыл. Неподалёку от шоссе, чуть севернее от нас, располагается один элитный сумасшедший дом. Не успеешь проголосовать на обочине, как тебя вернут в крепкие объятия психиатрической бригады.

– Я готов рискнуть. Правда, я всё им объясню. Только, пожалуйста, не лишайте меня возможности вырваться из этого ада хотя бы на несколько дней! – воскликнул Дмитрий Олегович. И прикусил язык: теперь-то учитель нарочно оставит его догнивать в этом чулане.

– Слушай, а ты сейчас, на одно такое маленькое мгновение, даже на человека стал похож. Успокойся, задание денёк подождёт. Оно подождёт ещё пару недель, прежде чем нужно будет переходить к более серьёзным мерам. Но ты всё-таки не трать время зря. Сиди, обдумывай операцию. Завтра подъём в шесть утра и выступление в сторону населённого пункта, для конспирации именуемого Северная столица.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю