Текст книги "Последний часовой"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Самое худшее, что турки отозвались мгновенно. Хотя прежде медлили и выказывали царю обычное восточное чванство. Ха! Теперь нашлись и время, и вежливый тон. Их представители приедут на переговоры, а диван готов рассмотреть спорные границы и даже – совсем небывалое – выплатить удерживаемую контрибуцию за прошлую войну!

Герцог рвал и метал у себя перед зеркалом. Мальчишка, да еще такой простоватый, обвел его вокруг пальца! А сам делал вид, будто герой Ватерлоо – кумир его юности!

Успех был абсолютным. Но… на таком успехе ломают союзнические отношения! Веллингтону с трудом удалось скрыть гнев. Формально он ни в чем не мог обвинить Николая. Нота – сугубо русское дело, а уж как ее поймут турки… «Неужели между кабинетами возникло легкое недопонимание? Как досадно! Надеюсь, все в дальнейшем изгладится. В сущности, я так неопытен!»

Это или примерно это герцог готовился услышать. Но не услышал ничего. Царь вел себя так, будто их отношения безоблачны. Язык не поворачивался предъявить претензии. И тут старина Уэлсли понял: его визави – лжец и игрок, даже худший, чем был Ангел. Тот, по крайней мере, отступал, встретив препятствие.

– Дружище, наши войны с турками насчитывают не одну сотню лет, – говорил император гостю. – Мы рады, что европейские народы принимают живейшее участие в судьбе Греции, но, в сущности, справимся и сами.

Этого ни в коем случае нельзя было допустить! Веллингтон ощущал себя подавленным. И тут мысль о прорывавшейся к нему на тайную беседу польке перестала смущать герцога.

Софья Константиновна вошла в кабинет, шурша кружевом необъятных юбок – новая парижская мода, ампир возвращается. Вся она, нездешняя, точно дама времен «короля-солнце». Портрет ожил и покинул золоченую раму.

Стоял вечер. В окнах гасли огоньки с Невы.

– Вот мы и встретились. – У Софи был мягкий, грудной голос, волновавший мужскую утробу.

Но герцог не позволил себе воспользоваться ситуацией. Он не Бонапарт, а она – не Мария Валевская. Из такого патриотизма выходит слишком много обязательств для принимающей стороны.

– Что вам велено мне передать?

Графиня дошла до середины комнаты и вдруг, как по команде свыше, опустилась на пол. Не так, как падают местные бабы в церквях, голося и ударяясь лбом о паркет. А так, как оседает великолепный сугроб снега, подточенный вешними водами. Он все еще сияет и искрится на солнце, но уже не может стоять, гордо заломив белую шапку.

Софи закрыла лицо руками – что это были за руки! Их алебастр соперничал с молочно-матовым жемчугом, тремя рядами увивавшим запястья.

– Спасите, спасите, спасите мой несчастный народ!

– Сударыня! – Веллингтон не мог допустить продолжения спектакля. – Если вам есть о чем, сообщите, говорите. Если вы пришли умолять, то не в моей власти…

– Я знаю, – с грустью произнесла она. – Никого не трогают призывы слабых о помощи. Надо стать интересным для великих держав, тогда вас услышат.

Герцог ждал.

– Мои соотечественники несколько раз обращались к вашему правительству, предлагая поднять восстание в тылу у русских, когда те начнут военные действия против Порты. Но не встречали понимания. Может быть, теперь? Ведь война так близко…

Веллингтон пожевал губами.

– Горящая Польша не позволит им захватить Балканы с той легкостью, на которую они рассчитывают, – попыталась пояснить Софи.

Герцог остановил ее жестом: он и сам понимал.

– А какова ваша выгода? – В его голосе звучало недоверие.

Графиня ожидала вопроса.

– Когда наши поработители будут заняты дракой с другим противником, успех более возможен. Свобода перестает быть призраком, обретает плоть и кровь.

Кровь, это точно.

– Я не уверен, что сейчас в Лондоне будут заинтересованы вашими предложениями, мадам. Кабинет склонен к союзу.

Софи лукаво улыбнулась.

– Но когда у вас возникнут сложности, а они возникнут, ибо новый царь упрям, а русские не умеют останавливаться, вспомните о нас.

Глава 11
Горечь надежды

Невский проспект.

Выйдя от императора, Александр Христофорович отправился на Невский. Чудесная погода. Легкий хрустящий снежок – последнее прости ушедшей зимы, догнавшее столицу в середине апреля. Сквозь хлебное крошево метели лился жидкий свет фонарей. Их чугунные тела выступали из белого морока ребрами длинного, разлегшегося чудовища, в желудке которого люди и устроили свой праздничный проспект с сотнями подсвеченных витрин и вывесок. В любом другом углу Петербурга из-за метели и тьмы сейчас можно было удавиться с тоски. Но Невский, иллюминированный не хуже Елисейских Полей, развеивал обычное городское сиротство.

Бенкендорф знал, куда едет, и велел остановить сани – ему теперь полагались казенные – у английского ювелирного магазина. Дорогое местечко. Не для всех. Впервые он побывал здесь накануне свадьбы. Купил за двадцать тысяч перстень с бразильским бриллиантом, ограненным высокой розой. Можно было за те же деньги взять целый гарнитур из камней попроще. Но такой подарок для актрис. А Лизавете Андревне полагалось, по его тогдашним понятиям, лучшее.

Что он думал теперь? В общих чертах то же. Восторг прошел, ощущение правильно сделанного выбора осталось.

Между тем следовало задуматься о своем нынешнем положении. Когда он еще станет сенатором и членом Государственного совета? Бенкендорф напоминал себе понурого осла, на котором возят дрова, обещая к празднику шитую золотом попону. Однако теперь он почти точно знал – будут и богатство, и должности, и царская милость. Повело удачей по усам. И как залог будущего счастья – хотел приглядеть подарок для жены. В тот день и час, когда рука поднимется его купить, на сердце станет легко и жизнь развернется под ногами ковром.

Возле стеклянных дверей с медным начищенным колокольчиком Александр Христофорович приказал остановить. Швейцары важнее генералов. Продавец в черной камлотовой жилетке, с синим атласным платком на шее, повязанным «примо темпо» и для верности закрепленным золотой булавкой со стразом. В рубашке с белыми, твердо накрахмаленными рукавами. Ах, если бы у Шурки была дюжина таких рубашек, он бы утопал в их пене и не думал о бедах отечества.

Однако природная наглость всегда брала в Бенкендорфе верх над природной же застенчивостью. Так сложилось в его жизни, что рос он на дворцовых паркетах и одной осанкой, воспитанием, умением держаться добирал все, чего не мог себе позволить в силу скромного состояния. А потому холеный хлыщ с нафабренными усами, заметив под шинелью с бобровым воротником шитый золотом генерал-адъютантский мундир, мигом расплылся в любезной улыбке и послал вертевшегося рядом аглицкого постреленка за хозяином.

– Что угодно его высокопревосходительству? Не извольте беспокоиться. О, не смотрите на витрины. Лучшие вещи мы держим не здесь.

Бенкендорф позволил проводить себя в уютную приемную, располагавшуюся сразу за общим залом. Стены, забранные до половины дубовыми панелями, а выше – вишневым шелком. Бархатные шторы на окнах. Низкие столики с гнутыми черными ножками. Кресла времен последних Людовиков. Мило, мило.

Явился хозяин. Мистер Вандемейер. Судя по фамилии, бывший голландец. Тип с лысой головой и хитрыми глазками. Пробовал заговорить с гостем по-французски. Но тот не зря долбил в пансионе язык туманного Альбиона, и его произношение если не было признано безупречным, то, по крайней мере, позволяло ясно понять, чего он хочет.

Перед генералом выстроились продавцы с футлярами разного размера, цвета и материала в руках. Александру Христофоровичу было показано все, что таилось в священном чреве магазина. Ну или почти все. Он допускал, что где-то в трюмах заведения, за семью печатями хранятся сокровища, предназначенные только для особых клиентов – лучших родов и самой августейшей фамилии. Его взял азарт.

Познакомившись с сапфировыми эгретами, брошами из античных камей (подделка, конечно!), гранатовыми перстнями, японскими коралловыми гребнями, гость сделал скучное лицо. Чередой прошли жемчужные ожерелья всех оттенков от молочного до старой слоновой кости.

– Вот, взгляните, эти камни грушевидной формы доставлены из Турции, а туда присланы персидским шахом, – с заметной аффектацией проговорил хозяин. – Жемчуг – нежное создание. Он не может терять блеск и должен часто соприкасаться с человеческой кожей. Когда его везут через жаркую сухую пустыню, камень изнывает от жажды. Поэтому нити наматывают на тело ребенка. Плотно, кольцо за кольцом. Случается, что после доставки перевозчик умирает. У меня на родине многие знатные дамы мечтают получить именно такой, вобравший в себя чужую жизнь камень.

Александр Христофорович вообразил добрейшую Лизавету Андревну в подобном украшении. Брр!

– Нет, знаете ли. Хотелось бы что-нибудь менее извращенное.

– Индийские алмазы, может быть? Или изумруды в серебре? Чудные. Самые крупные, какие я видел.

Перед Бенкендорфом был открыт черный бархатный футляр. В нем покоилось колье – тонкая проволока спирали, три почти квадратных камня, подвижно закрепленные в гнездах. Великолепная вещь! И, вероятно, очень дорогая. К такому украшению понадобится новое вечернее платье. А по-хорошему, новая жена. Впрочем, разбогатев, к достойной супруге можно завести роскошную любовницу и благоденствовать.

Александр Христофорович снова скользнул глазами по изумрудам, но не они на этот раз привлекли его внимание. Плоская коробка казалась слишком большой и тяжелой для такой изящной вещицы. Второе дно?

Гость взял футляр из рук ничего не подозревавшего продавца. Увесистая штука. Слегка встряхнул его и услышал слабый шорох, будто внутри пересыпались сухие листья.

– Откроете сами?

Ему пришлось назвать себя и даже пригрозить полицией. Остолбеневший хозяин было попятился к двери, а его минуту назад столь учтивые приказчики напустили на себя грозный вид.

– Не стоит, – предупредил Бенкендорф. – К чему вам неприятности? Вы уважаемая фирма. А в Петербурге сейчас неспокойно. Хватают и правого, и виноватого. Когда-то еще разберутся. Договоримся?

Хозяин оценил предложение. Если его арестуют, доброе имя магазина будет смешано с грязью. Возможно, он оправдается. Но когда выйдет, кто станет ему доверять? Торговля драгоценностями требует безупречной репутации.

– Я не знаю, что там, – насупившись, произнес он. – И даже не знаю, как это открыть. Вы мне не верите?

Гость покачал головой.

– Тем не менее это правда. Мне передали футляр для одного лица. В сентябре прошлого года. Все сроки вышли, а оно не появилось. Если учесть события минувшего декабря, то, вероятно, уже не появится. Между тем колье недурное. Я хотел сбыть его с рук, переложив перед продажей в другой футляр, конечно.

– Принесите нож, – распорядился Александр Христофорович.

Явился нож для бумаги. На глазах у изумленного владельца магазина неугомонный покупатель просунул тонкое лезвие в щель между внешним коробом и бархатным ложем. Чуть-чуть нажал, потом сильнее, пружинка не выдержала, замочек щелкнул, и Бенкендорф едва успел отдернуть пальцы, чтобы не прищемить их сломанным механизмом. Он приподнял верхнее дно. Все пространство тайничка было плотно уложено долговыми обязательствами банкирского дома «Ротшильд и К» в Лондоне. Плотная бумага, подпись старины Натана Ротшильда, главной дойной коровы Священного Союза. Общая сумма составляла приблизительно 100 тысяч фунтов. Что-то около этого Натан занял правительству Георга III для войны с Наполеоном. Кому и на какие нужды предназначался неполученный кредит? Имени адресата на долговых расписках не было. Вероятно, он мог подписать их уже здесь, в России, и только потом договор вступал в силу.

«Как же мне везет!» – усмехнулся Бенкендорф. Он стал складывать бумаги обратно в футляр, и вдруг его пальцы нащупали под обивкой небольшой бугорок. Бархат отстал, и в дырочку закатилось кольцо – хорошо знакомая печатка с числом «71». «Нет, положительно везет». Теперь, по крайней мере, ясно, кому предназначался кредит. «Нашим бы карбонариям да сто тысяч фунтов! Но… дорога ложка к обеду».

– А кто должен был прийти за футляром? – спросил генерал. – Имя?

Хозяин отрицательно замотал головой.

– Я не знаю. Не знаю. Он показал бы мне точно такой же перстень…

– Вот я и поймал вас на лжи, – холодно заметил Бенкендорф. – Вы же говорили, что не открывали футляра. А печатка лежит внутри.

Торговец, поняв, что его схватили за руку, замолчал.

– Послушайте, любезнейший, я могу немедленно подвергнуть вас аресту. Завтра в Следственном комитете вам придется отвечать уже на допросе. И судить вас будут по здешним законам. А это Сибирь, рудники, кандалы… Может статься, и виселица. – Гость намеренно сгущал краски. – Так что лучше сейчас сообщите мне частным образом, что знаете, и, слово дворянина, те, кто послал футляр, никогда не заподозрят вас в болтливости.

Хозяин колебался. Он давно выслал продавцов. Но, вероятно, среди них имелся осведомитель, потому что глазки мистера Вандемейера все время перебегали с лица генерала на дверь.

– Клянусь, мне ничего не известно. Мой магазин давно принадлежит банку Ротшильдов. Они финансируют все операции… Я взялся только передать. Тот человек должен был показать перстень и уйти. Я не хотел иметь дело с заговорщиками…

– А почему вы думаете, что это был именно заговорщик?

Хозяин опять прикусил язык. Ведь действительно о политическом характере займа ничто не говорило.

– Я догадался. Когда в стране мятеж, а у вас на руках долговых обязательств на… страшно сказать, на какую сумму… и их требуется передать столь таинственным образом… поневоле задумаешься. И вот он не пришел… А кругом аресты. Только слепой…

– Какую роль играет колье? – уточнил Бенкендорф. Иногда и детали способны многое подсказать.

– Практически никакой, – поспешил заверить хозяин. – Тот человек, мне намекнули, очень состоятельный и знатный. Он должен был выбирать подарок для жены. И футляр бы ему вручили вместе со всем содержимым.

– Совсем как я! – рассмеялся Александр Христофорович. «Разве что со знатностью и богатством подкачал». Он опустил руку в карман и достал оттуда кольцо-печатку, взятую им у Орлова.

Хозяин магазина обомлел.

– Так это вы! – возопил он, воздев руки к небу. – Проклятая страна! Проклятые русские! Разве можно так пугать почтенного джентльмена? Полиция! Следствие! Угрозы! Как вам не стыдно? О, я уеду отсюда! Дом, милый дом! Даже огонь в моем камине будет английским! Забирайте и уходите!!!

Торговец схватил футляр со столика и ткнул его в руки гостя.

– Желаю в следующий раз предпринять более успешную революцию!

Генерал взял коробку и, провожаемый ошалелыми взглядами продавцов, покинул лавку. Отменно. Ему понравилось. Надо будет зайти еще разок. Он не собирался арестовывать хозяина. Разоблаченный эмиссар – большая ценность. Мистеру Вандемейеру не дадут уехать в Лондон. Через него можно передать Ротшильдам привет. А можно и что-нибудь посущественнее. Зависит от контекста.

Но что особенно согревало душу – это колье. Кажется, Лизавета Андревна вытянула свой лот на ярмарке тщеславия.

* * *

Зимний дворец.

Всему приходит конец, и близости между державами тоже. Канцлер Меттерних понимал это как никто иной. Людей подталкивает друг к другу взаимное влечение, государства – интерес. Только дилетант путает их местами. Но еще больший дилетант тот, кто не уверяет своих партнеров, будто глубже выгоды лежат горячие чувства. Слова способны умягчить любые противоречия. И сгладить боль от обмана.

Прежний русский император держался того же мнения. Новый – бурчал под нос и огрызался. Клеменс с самого начала видел все карты партнера и… ничего не мог поделать. Он всегда сравнивал союзнические отношения с браком. Можно не любить, но сохранять благопристойность. Медовый месяц в прошлом, дело клонится к разводу, однако это не повод менять выражение лица.

Сначала канцлеру показалось, что сердце Николая легко купить солдатской прямотой. И в разговоре о Турции он простодушно воскликнул:

– Ну, вы же меня знаете, ваше величество!

– Да, я вас знаю. – Губы императора прорезала такая грустная и такая понимающая улыбка, что Клеменсу стало не по себе.

– После восстания в Семеновском полку ваш брат сказал мне: «Война с турками выгодна России, у нас хотят, чтобы я вступился за православных. Но я увидел у греков признаки революции – и удержался».

Против ожидания, имя Ангела не возымело действия. Слишком многие и слишком часто ссылались на покойного монарха в беседах с живым. Меттерних поздно понял: память брата – не тот козырь, который стоит выкладывать на стол.

Он единственным из дипломатов оценил жест молодого царя. Известие об ультиматуме должно было прийти в Стамбул не позднее 14 апреля – дня обретения мощей несчастного Константинопольского патриарха Григория, растерзанного турками на Пасху 1821 года. В России этого не забыли.

Когда султан Махмуд вздумал резать греков, риджалы – министры его двора – присоветовали поступить иначе. Зачем лишать Сиятельную Порту данников? Христианские собаки богаты. Они торгуют, владеют соляными промыслами, перевозят товары по морю, сажают виноград… Тысячи умелых, не пустых рук. А если убить их патриарха, они испугаются, постараются выкупить свои головы – жизни жен и детей. И будут платить.

Престарелый Григорий знал о готовящемся. Пасхальную вечерню он служил в одиночестве, запретив прихожанам выходить на праздник из домов. Ждал убийц. То была его молитва в Гефсиманском саду. К нему ворвались и зарезали прямо над алтарем, так что кровь пропитала антиминс. Одновременно были убиты и шесть константинопольских митрополитов. Их вытащили на улицы. А Григория повесили вниз головой на воротах.

Дальше возиться с прахом неверного турки не хотели и продали его стамбульским евреям за 800 тысяч золотых с обещанием разрубить на куски и бросить собакам. Но хитрые дети Авраама взяли с греков еще 100 тысяч и просто кинули казненного в Босфор. Он не пошел ко дну, а, несомый волнами, был прибит к борту греческого торгового судна. Подняв русский флаг, корабль взял курс на Одессу.

Кошмарнее подарка Александр не представлял. Он должен был что-то сказать! Что-то сделать! Но Ангел закрыл лик крылами. Отвратился от подданных. От друзей и врагов. Ибо то были не его друзья и враги – лишь спутники прежней орбиты России.

– Я не хочу войны, я это доказал, я это доказываю каждый день! – втолковывал тогда император Меттерниху.

Патриарха не велено было везти ни в Петербург, ни в Москву. Даже мощи могут оказаться не ко времени. Их погребли в Одессе. С оскорбительными почестями. Ни шитый золотом саккос, ни митра с тысячью жемчужинами не отвели подданным глаз. Газеты молчали. Довольно и нищих на дорогах. Они разнесли весть, и в Одессу собрались толпы. Против воли Александра. Против его убеждений.

Ангел жертвовал всем. Ибо Священный Союз – новый, им самим сотворенный мир.

Петр и Екатерина возделывали балканский огород. Александр изменил бабке, отказавшись от христианских народов под властью Порты. Возможно ли теперь восстановить доверие? Николай пытался.

Он сделал шаг. Рискованный. Не одобряемый ни собственными дипломатами, ни европейскими дворами. Но традиционный. И за его спиной вдруг, как два крыла, замаячили тени бабки и прапрадеда.

Если Клеменс разгадал правильно и ультиматум действительно указывал туркам на убийство патриарха, то его усилия в Петербурге бесплодны.

– Я не отступлю, когда речь идет о чести моей страны, – сказал ему при прощании молодой император. Это было похоже на разрыв.

* * *

Лизавете Андревне не пришлось примерить изумрудного колье. Муж приобщил его к делу. Он честно показал супруге вещицу, выслушал ахи и вздохи, но руками трогать не дал.

– По окончании следствия всякое может случиться… – многообещающе обронил Бенкендорф. – А пока ни-ни.

Пришлось достойной даме утопить печаль в мечтаниях.

– А оно бы так пошло к моему платью из зеленоватого тюля. Тому, с высокой талией.

– Сейчас такие не носят.

– Можно перешить…

Александру Христофоровичу стало очень жалко своей драгоценной половины.

– Слушай, мать, ну где наша не пропадала? Я клянусь тебе, мы будем жить как люди.

Лизавета Андревна завздыхала, погладила мужа по щеке – мол, когда будем-то, непутевый? И решительно воспрепятствовала его попытке встать перед ней на одно колено.

– Глашка пол еще не мела.

Супруга удалилась в детскую перетряхивать сохнущие у камина подушки и одеяльца – сырость одолевала. Тонкими струйками влажного на ощупь воздуха она проникала с улицы сквозь щели в рамах и ела дерево паркетов, пух перин, плохо пропеченную сердцевину хлебов. Бенкендорф поплелся за женой. Он чувствовал себя виноватым и несчастным. Сказать было нечего, утешить нечем. Можно только взять Лизавету Андревну за пухлые плечи и прижаться сзади лицом к спине.

– Ну что ты, что ты? Я не сержусь. – Ох и замечательная же у нее была спина! Мягкая, теплая. Вот так бы и заснул. – Все хорошо. Ведь хорошо?

Он закивал.

– Просто приятно иногда помечтать. Как бы было, если бы было…

«Все будет. – Генерал не стал говорить этого вслух. – И чугунные перила на мраморной лестнице. И оранжерейные цветы в каждой комнате. И десять Глашек с метлами. Ты только потерпи».

Но от терпения вянут женщины и старятся мужские сердца. Бывает, вот оно, пришло. А у тебя нет сил радоваться. Выйдет в свет жена сенатора и члена Государственного совета Елизавета Андреевна Бенкендорф, урожденная Донец-Захоржевская. Некогда красавица и хохотунья. А теперь располневшая и подурневшая после родов. И что? Будет важничать? Или стесняться самой себя? Все хорошо в свое время. Еще десять, пять лет назад…

– Шура, я знаю, что ты совершенно не ешь на службе. – Ее слова вывели мужа из задумчивости. – Кончится тем, что я буду вызывать кого-нибудь из твоих адъютантов и передавать с ним теплый обед.

Александр Христофорович захохотал.

– Как ты себе это представляешь, матушка? Сидят члены Следственного комитета, обсуждают показания, а я вдруг за общим столом начинаю разворачивать твои полотенца, греметь крышками от кастрюлек и вонять борщом? Другим будет обидно.

– Я не подвизалась кормить всю вашу ораву, – с достоинством парировала дама. – Возьми хотя бы бутерброды.

– Думаю, сегодня меня покормят у государя. Дело спешное. – Муж постучал по фуляру и чмокнул Лизавету Андревну в щеку.

Сани уже въезжали во двор. Не стоило опаздывать.

* * *

Зимний дворец.

Хуже всего, что Долли, которую Меттерних ждал с юношеским нетерпением, в Петербург не приехала. Это был удар. Вместо нее прибыл муж, граф Ливен. Один. Что удивительного? Посол исполняет свои обязанности. При чем здесь жена? Но тот, кто знал графиню, ее роль и место, чувствовал в случившемся знак. Дарью Христофоровну предусмотрительно оставили в Лондоне, чтобы не сделать австрийскому канцлеру компании. Исключить поддержку на переговорах.

Клеменс оценил жест. Но кроме политики была жизнь. Семь лет, которые он не готов забыть. Память принадлежит ему одному. Вернее, им одним. Третий – царь ли, муж ли – лишний.

Меттерних рассчитывал проститься. Как делают порядочные люди. Слова благодарности. Обмен письмами. Но нет. Даже это отняли! Клеменс знал, как поступить. Он передаст эпистолы Христофору Андреевичу, тот вручит ему такой же конверт от своей жены. Не распечатав. Даже не полюбопытствовав, что там. Всем все известно. Каждый должен с достоинством доиграть роль до конца.

Утром канцлер перечитал ее письма. Вот 1818 год, после Аахена. «Добрый друг, как удивительно переменился мир. Как я переменилась! Встреча с вами стала моим самым дорогим и глубоким воспоминанием. Четыре года назад в Лондоне вы показались мне таким холодным и устрашающим. Вы назвали меня большой, худой и любопытной женщиной. Неужели правда?»

Смешно вспомнить. Да, она ему ужасно не понравилась. Когда у дамы на лице – анатомия болезни, любой отступит. Но 22 октября на рауте у графини Нессельроде им довелось говорить. Странное это состояние, когда двое, вдруг сцепившись языками, осознают, что, кроме них, другие не понимают ни слова. Наполеон был на Святой Елене, но все продолжали бояться, а Клеменс уже знал – мир изменился навсегда. Долли тоже. Ее прозорливость поражала.

«Мое сердце бросилось тебе навстречу. Прежде я видел тебя, но не всматривался. Ты глядела сквозь меня, не замечая. Один бедный Бонапарт послужил нам посредником».

Ловкая Долли! Она не упустила случая. На следующий день вся дипломатическая компания отправилась в Спа на воды. Экипаж австрийского министра пострадал при переезде первой же канавы. Сломанная ось, слетевшее колесо. Всякий готов был распахнуть перед ним дверцу своей кареты. Но графиня сделала это первой. Сначала они только говорили… Потом, уже потрясенные друг другом, обедали в дрянном кабачке, где Клеменс открыл в спутнице зверский аппетит. Если ему после близости требовалась хорошая сигара, то ей – цыпленок на вертеле! «Я уже не могу не видеть тебя. Лгу всем, что мой экипаж не готов, только бы продолжать путь вместе».

Из Аахена Ливены уехали в Брюссель в свите вдовствующей императрицы Марии Федоровны. «Холодный, пустой день. Я нашел тебя, чтобы потерять. Прошлое, настоящее и будущее – все против нас». Ему казалось, они не встретятся. Но Ливены вернулись, и Долли без предупреждения явилась в его театральную ложу.

То был рассчитанный ход. Больше всего Клеменс хотел ее видеть, потому что знал: это невозможно. И она выглянула из-за складок бархатной портьеры. Всего на несколько минут. «Ты принадлежала мне. Не спрашивай меня, что я испытывал. Если бы ты не чувствовала того же – не отдалась бы так стремительно».

Дела призывали Клеменса в Вену. Русский посол с женой ехали в Париж. «Твой император! О, как я его ненавижу! Он собирается в Австрию. И мне туда же! Из-за его идей я лишен пары вечеров наедине с тобой!»

С этого дня Лондон, такой прежде желанный, стал для Долли пустыней. «Если бы ты мог оказаться здесь летом! Сколько бы нам представилось случаев для встречи! Вчера ночью я возвратилась в наш дом в Мидлтоне. Светила луна, я сидела на балконе спальни. Она могла бы стать твоей, ты вошел бы, мы бы тихо сказали друг другу несколько слов… Мне снилось, что из опасения быть услышанным ты взял меня на колени и шепчешь в самое ухо. Я чувствовала биение твоего сердца под своей ладонью и проснулась оттого, что мое едва не выскакивало из груди».

Расстояние охлаждает пыл. «Мы научились довольствоваться малым. Я так редко могу сказать тебе: добрый день – что прихожу в восторг от случая писать без свидетелей. Бывало ли, чтобы тебя обожала женщина, а ты не мог ответить на ее страсть? Какие чувства она у тебя вызывала: раздражение, презрение, жалость?»

Долли боялась его потерять! Смешно. В конечном счете именно он потерял ее. Но тогда письма-жалобы, письма-просьбы доставляли ему удовольствие. «Я любил много и многих. Княгиню Багратион, Каролину Мюрат, маршальшу Жюно, герцогиню Саган. И все скандально. С шумом, дуэлями, побочными детьми. А женился без чувств. На внучке канцлера Кауница – и только ей хоть чем-то обязан».

Пока он изображал ментора, Долли шаг за шагом завоевывала британский Олимп. В Вероне она уже держала свой салон. «Я люблю движение и болтовню. Что тут дурного? Общество важных персон льстит моему самолюбию. Каждый вечер конгресс собирается у меня. Вы сами через графа Нессельроде предложили сделать мой дом центром людей нашего круга». Именно там они перестали прятаться. Открытость – лучший щит, ведь о них уже говорили в свете. Обезоруживая сплетников, Меттерних писал жене: «Клянусь, графиня Ливен – мое единственное общество. Каждый вечер я провожу у нее на глазах всего дипломатического корпуса».

Кто бы мог подумать, что их рассорят проклятые греки?!

Теперь Клеменс намеревался вернуть письма. Утром у него было назначено рандеву с Христофором Андреевичем. Высокая худая фигура двигалась навстречу канцлеру по Большому залу Невской анфилады.

Два церемонных поклона.

– Жена просила вручить вам этот конверт. – Граф Ливен протянул собеседнику увесистый сверток.

Его желчь и нежность за семь лет!

– Ваше сиятельство не откажется принять на себя обязанность курьера? Вот то, чего госпожа графиня ждет в ответ.

Был ли разрыв окончательным? Как сказать. Одно Клеменс знал точно: стоит позициям сблизиться, и встреча с Долли неизбежна.

* * *

Зимний дворец.

– А знаешь, что было бы хорошей шуткой? – Временами Никс непроизвольно переходил с Александром Христофоровичем на «ты». – Взять да и подписать заемные векселя моим именем. И поставить Ротшильдов перед свершившимся фактом. Разве нам помешают сто тысяч фунтов в теперешних обстоятельствах?

Идея была хороша. Особенно приятно представить лица Натана с братией, дававших деньги заговорщикам, а получивших ответ от законного правительства.

Однако придется отдавать. И каких привилегий тогда потребует банкирский дом? Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Интересно, кому из заговорщиков предназначался заем? Северу или Югу? – Бенкендорф испытывал острое желание пройтись по кабинету, но государь стоял, а следовательно, и ему было неприлично шататься, как маятник. – Теоретически получить векселя в Петербурге могли и те и другие. В Кавалергардском полку полно сторонников Пестеля. Однако нет смысла везти заемные письма через всю страну, когда их легко переправить из Европы в ту же Одессу. Где получателем оказался бы сам Пестель или его соучастник генерал-интендант 2-й армии Юшневский.

Николай жестом указал собеседнику на диван, а сам оперся спиной о подоконник, сделав вид, что тоже присел.

– Чем меньше звеньев в цепи, тем безопаснее. Вероятно, заем предназначался не южанам.

– Ваша логика ясна. Но можно посмотреть и с другой стороны. – Царь явно не был удовлетворен рассуждениями генерала. – У кого из близких к мятежу лиц настолько тесные связи с Англией?

Они перебрали несколько фамилий, и к глубокому неудовольствию Бенкендорфа мелькнуло имя Воронцова.

– Нет никаких доказательств, что он вообще знал о заговоре.

– Почему вы его все время выгораживаете? – с неудовольствием бросил Николай. – Кто подходит больше? Если его отец был замешан в английском комплоте против моего отца, то почему сыну не пойти против меня?

Генерал-адъютант почувствовал, что государя настроили против Михаила Семеновича. Кто и зачем? Чернышев? Нессельроде? Дибич? «Всех, всех хотят отнять. Сначала Бюхну. Теперь Мишу. Не дам!»

– Ваше величество, я сам летом прошлого года ездил в Одессу. И получил от Воронцова прямой ответ, на какой стороне он намерен выступать, если разразится мятеж.

Император опешил.

– Вы имели такое приказание от моего брата?

– Нет. – Александр Христофорович покачал головой. – И так все было ясно. Я боялся, что после обид и унижений минувшего царствования Воронцов примет пагубное решение. Но его верность осталась неколебимой. Мне следовало побеспокоиться о другом из своих друзей…