332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ольга Денисова » Черный цветок » Текст книги (страница 6)
Черный цветок
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:35

Текст книги "Черный цветок"


Автор книги: Ольга Денисова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Балуй. К Избору

Белошвейки опустили Есеню с чердака на простыне – боялись, что он переломает ноги. Любопытство толкало его вперед: девушки ничего не смогли рассказать о медальоне, зато об Изборе поведали много интересного. Ой, как они смеялись над «Забором»! Есене долго еще было стыдно.

Вот почему благородный не пришел за медальоном – он сидел взаперти, и об этом, оказывается, знал весь город! Все, кроме Есени, разумеется! Белошвейки рассказали ему, что высокий замок Избора стоит на холме, и найти его нетрудно – Избор один из самых родовитых людей города, его огромный сад спускается к городской стене. Он художник, и, говорят, писатель.

Вместе с хозяином заточение делила и прислуга. Днем из замка выпускали только садовника – в сад, и кухарку – на рынок, она и рассказала белошвейкам, как обстоят дела. Ночью же замок запирался, и стража ходила под окнами до рассвета.

Есеня еще не придумал, как будет действовать, но ему очень хотелось встретиться с этим Избором – уж он-то наверняка знает о медальоне все! Он без труда нашел замок на холме, а присутствие стражи за витой, фигурной решеткой и вовсе убедило его в том, что он не ошибся. Есеня обошел замок со всех сторон, и увидел освещенные окна в башне, обвитой плющом, на самом верху. Он почему-то не сомневался, что глубокой ночью благородный пленник не спит, ему даже померещился силуэт на фоне освещенного окна. И, увидев темный силуэт, Есеня еще сильней захотел поговорить с этим человеком. Зачем он украл медальон? Почему все так всполошились? И, главное, что ему, Есене, теперь делать?

Нечего было и думать залезть во двор через решетку – стража освещала факелами красивую лужайку перед входом, и дорожки, посыпанные гравием, и белую ажурную беседку перед входом в сад. А вот в саду было темно. Но, присмотревшись, Есеня понял, что в сад можно попасть только миновав городскую стену. Он подумал немного и побежал к ближайшему лазу в городской стене, который знал. Не может быть, чтобы стена, к которой прилегал сад, не имела ни одного просвета – наверняка в ней есть отверстия как для забора речной воды, так и для сточных вод.

Он выбрался на берег реки и направился к замку с другой стороны, но быстро заметил, что вода плещется вплотную к стене. Пришлось закатать штаны повыше – ночи были холодными, и промокнуть ему не хотелось. Он прошел вдоль стены до того места, где, по его мнению, заканчивался сад, но ни одной дырки так и не нашел. Штаны он все равно промочил – местами вода доходила ему до пояса. Есеня двинулся в обратный путь, на этот раз прихватив с собой палку – проверить стену под водой. Его расчет оказался верным! Он нашел не одну, а две дыры, как и предполагал! Только чтобы проникнуть в сад, нужно было нырнуть, а этого ну очень не хотелось. Есеня не любил узких проходов и камня над головой, а уж под водой – тем более. И вынырнуть в сточную канаву показалось ему неудачным исходом такого приключения – от него будет вонять так, что стражникам и факелы не понадобятся!

Но со сточной канавой он разобрался быстро – одно из отверстий имело ток внутрь, а другое – наружу. Очевидно, внутрь текла чистая вода! Есеня осмотрелся, примерился и опустился под воду, надеясь разглядеть в темноте, куда отверстие выходит. Конечно, он ничего не увидел, и, набрав побольше воздуха, начал пробираться внутрь ощупью. Днем это показалось бы не таким страшным и опасным, ночью же он не мог предположить, сколько ему надо проплыть под водой, и когда подниматься наверх, чтобы не расшибить голову. Он трогал ладонями стены и потолок, пока, наконец, не почувствовал, что над ним открытая вода. В общем-то, ничего страшного в этом, как выяснилось, не было – ширина стены не превышала два человеческих роста. Только в нос набралась вода – ему приходилось поворачиваться лицом вверх, чтоб нащупать потолок. Есеня вынырнул и посмотрел по сторонам: это был даже не пруд, а маленькое озерцо. Хорошо живут благородные! Он представил озеро у себя во дворе – на речку ходить не надо, раков можно ловить прямо из окна! Интересно, тут есть раки?

Он выбрался на берег, разделся и отжал одежду – даже света факелов не было видно, замок черной тенью поднимался очень высоко, и приходилось задирать голову, чтобы увидеть освещенное окно в башне. Есеня с отвращением натянул мокрые, мятые штаны – до утра не высохнут точно. Рубаху он постарался отжать тщательней, но это не помогло – она все равно осталась холодной, и по спине побежали мурашки. Да еще и ветер поднимался все сильней. Даже внизу, под холмом, рядом с высокой стеной чувствовалось, а что же будет, если подняться выше? Охота пуще неволи!

Сад поднимался наверх широкими ярусами, между которыми лежали широкие лестницы с мраморными ступенями и толстобокими вазами на белых перилах. Есеня подозрительно смотрел по сторонам – красиво, конечно, но как-то... не по-людски. Деревья слишком правильные, кусты пострижены под одну линеечку, как солдаты на плацу, дорожки прямые, ровные. Трава, как ковер, словно и не растет вовсе, а пришита намертво к земле.

Разумеется, ни лестницы, ни веревки к башне не вело. Есеня грустно посмотрел на стену, поросшую плющом – как высоко! Замок поднимался над землей в пять ярусов. От обиды он дернул зеленые ветки, устремленные вверх, и оказалось, что они не такие уж и хлипкие, как он думал в начале. Если браться руками не за одну, а сразу за несколько, пожалуй, лучшей лестницы и не придумаешь! Есеня попробовал – плющ держал его вес. Рискованно, конечно, ну да что же делать? Не зря же он нырял под стену. Ветер здесь дул гораздо сильней. Холодный ветер, осенний, и Есеня почувствовал, что начинает дрожать.

Оказавшись на крыше первого яруса, он увидел каменные ступени, ведущие вверх. Это прибавило уверенности в осуществлении задуманного. Лестница вела с террасы на террасу, и обхватывала замок с четырех сторон. Ему дважды пришлось пройти с освещенной факелами стороны, и, конечно, если бы стража смотрела вверх, то без труда разглядела его светлый силуэт на фоне стены. Но, наверное, они не ожидали с его стороны такой наглости, поэтому, пригнувшись, он смог проскользнуть мимо них незамеченным.

Разочарование ожидало его на последней террасе – ступени кончились, а до башни оставалось не меньше двух саженей. Освещенное окно манило его, он почесал в затылке и снова воспользовался плющом. Только на этот раз вылезать на крышу он не собирался.

Есеня, пыхтя, добрался до окна – надо постучать, наверно, благородный Избор сжалится над ним и откроет. Он заглянул внутрь: человек сидел в кресле спиной к нему, он видел только его макушку, и откинутую в сторону руку, сжимающую высокий пустой бокал. Столько свечей Есеня не видел никогда в жизни! Да все в этой огромной комнате с окнами на три стороны, было удивительным! И блестящий деревянный пол из дощечек, уложенных ромбами, и мебель, и тряпочные стены, тоже блестящие.

Отпустить руку он не рискнул, и стукнулся в стекло лбом. Человек не пошевелился. Есеня стукнулся в стекло еще несколько раз, прежде чем тот догадался оглянуться. Благородный Избор высунул голову из-за кресла с недовольным лицом, словно Есеня оторвал его от какого-то чрезвычайно важного занятия, но через секунду недовольство его сменилось удивлением. Благородный Избор тряхнул головой, как пес, который вылез из воды, а потом вскочил на ноги, и успел тряхнуть головой раза три, прежде чем добежал до окна. Есеня думал, что тот сам догадается открыть окно человеку, который висит на ненадежном плюще без всякой опоры под ногами, но тот почему-то не спешил это сделать. Кричать Есеня не решился, и носом показал на красивую золотую защелку в форме ящерки с собачьей головой.

Избор крикнул что-то, но Есеня не услышал его и покачал головой. Теперь рассмотреть благородного господина он мог отлично – высокий, какой-то нескладный, с широким некрасивым лицом, глубокими залысинами, безбровый и с маленькими белыми глазами почти без ресниц. Он был одет в длинный, до пола, халат темно-коричневого цвета. Есеня снова показал на задвижку, и тот, наконец, догадался ее открыть. Он открыл задвижку и толкнул окно вперед, но оно не открылось! И тогда Есеня понял, что благородный господин хочет ему сказать – окно было заколочено снаружи, теперь он сразу увидел два здоровых костыля, изуродовавших гладкую раму из дорогого дерева.

Он едва не сорвался, освобождая руку, но успел уцепиться за плющ покрепче. Выламывать из твердого дерева костыли голыми руками оказалось не так просто, но забиты они были не слишком тщательно – Есеня расшатал и выдернул сначала один, а с его помощью расковырял второй. Он показал Избору оба костыля, и тот легко толкнул окно вперед – оно распахнулось без скрипа, и, ударив Есеню по носу, чуть не сбросило его вниз.

– Осторожней надо! – зашипел он и с трудом спустился чуть ниже.

– Давай руку, – ответил Избор.

– Да я сам! – фыркнул Есеня и ухватился руками за подоконник. Да, по сравнению с чердачным окном швейной мастерской, это была надежная конструкция!

– Как? Как тебе это удалось? – Избор отступил на шаг, давая Есене возможность выбраться в комнату.

– Да очень просто, – Есеня отряхнул ладони.

Избор вернулся к окну, взялся руками за наличники и глубоко вдохнул.

– Ветер, – тихо сказал он.

– Чего? – не понял Есеня.

– Вольный ветер.

– Холодно там, – пожал он плечами, – лучше бы ты его закрыл, пока стража не увидела.

Избор оглянулся и пристально посмотрел на Есеню. И не только пристально, а как-то... заносчиво. Словно Есеня его чем-то оскорбил. Но окно закрыл и, не обращая внимания на гостя, прошел внутрь комнаты.

– А что, ты никогда не слышал, что к благородным господам чернь должна обращаться на «вы»? – спросил он, не оглядываясь.

– А хочешь, я щас вылезу обратно, и костыли на место вставлю? – хмыкнул в ответ Есеня – он не любил, когда кто-то учит его, как надо себя вести, ему для этого вполне хватало отца.

Избор резко оглянулся и смерил Есеню взглядом.

– Ах ты... Жмуренок... – посмеялся он.

– Меня зовут Балуй, – гордо ответил Есеня.

Лицо Избора на миг исказилось гримасой отвращения, и он качнул головой:

– Балуй... Надо же... Ну заходи, Балуй. Садись.

Есеня растерянно осмотрелся – куда тут садиться? Но решил не ударить в грязь лицом и выбрал наиболее похожее на лавку сооружение, только низкое и с высоким зеркалом сзади.

Избор скривился:

– Погоди. Во-первых, здесь не сидят, бестолочь! Это трюмо. Во-вторых, ты слишком мокрый и грязный.

– Под стеной проплыл, вот и мокрый, – обижено буркнул Есеня, – а грязный – так это стены у тебя такие, не у меня.

– Пойдем, – Избор направился к двери и Есеня обратил внимание на совершенно белую стену, измазанную углем. Наверное, это был рисунок. Он пару секунд рассматривал странное изображение.

– Это ты сам нарисовал? – спросил он на всякий случай.

– Нравится? – Избор снова чем-то остался недоволен.

– Вообще-то не очень... Непонятно ничего, – по спине пробежали мурашки – в рисунке Есене почудилось что-то нехорошее.

Избор махнул рукой и распахнул дверь в другую комнату. Там тоже горели свечи, она оказалась еще более роскошной, чем первая: много мебели, странное сооружение посередине – всё в занавесках. Избор открыл следующую дверь, за которой было совершенно темно, и, пока он возился с масляной лампой, Есеня рассматривал окружающую обстановку. Да, благородные жили, конечно, хорошо, но он бы и дня не протянул в таком месте. Слишком... чисто.

– Иди сюда, – позвал Избор, и Есеня оглянулся.

Такого он не видел никогда в жизни. Маленькая комната без окон со всех сторон была отделана цветными изразцами, они отражали свет яркой масляной лампы, сияли, блестели... Золотые ручки, подставки, крючки – там сияло все! У дальней стены стояло белое каменное корыто на ножках – глубокое и широкое. И тоже сияло. Есеня пригляделся – на каждом изразце имелась картинка, маленькая, но очень красивая. Он подошел поближе: грудастые девки с козлятами, деревья, пастухи, одетые как благородные, но с кнутами в руках, целующиеся парочки.

– Вот это да! – выдохнул он.

– Что тебе так понравилось? – скептически поинтересовался Избор.

– Девки, – Есеня облизал губы, – это тоже ты сам рисовал?

– Это называется «пастораль», – вздохнул Избор, – и я такого не пишу.

– А корыто зачем?

– Это ванная комната. Тут моются. Раздевайся, вода еще не остыла.

– Моются? – Есеня озадаченно посмотрел вокруг. Однозначно, благородные не вполне нормальные люди.

– Да, моются, не вижу в этом ничего удивительного. Или ты никогда не мылся?

– Мылся, конечно.

– Раздевайся, я наберу тебе воду.

– Да зачем? Сейчас обратно полезем, опять весь испачкаюсь.

Избор остановился и присел на край ванны.

– Обратно? Я... я не подумал об этом. Мне даже в голову это не могло прийти. Как странно. Я так хотел свободы, а когда у меня появляется реальная возможность, я не знаю, что с ней делать... Как странно.

– Да я вообще не понимаю, почему ты не высадил эту раму и не ушел, – пожал плечами Есеня.

– Действительно... Но ведь высоко? – лицо Избора было задумчивым.

– Да две сажени до террасы, а потом лестница. Можно подумать, здесь я живу, а не ты! – Есеня хохотнул.

– Послушай, а медальон все еще у тебя? – неожиданно спросил Избор.

– Я его спрятал, – Есеня хитро прищурился.

– Почему? Зачем? Почему ты не отдал его страже?

– Ну, не они мне его дали, не им и забирать. А надо было?

– Нет, конечно, не надо. Ты что, хотел получить от меня деньги?

– Да зачем мне твои деньги! Золотой и разменять-то трудно, не то что потратить. Дал бы тогда серебряник, вот я бы развернулся!

Избор посмотрел на него с жалостью, но все же продолжил расспросы:

– Тогда почему? Я не понимаю.

– Что почему? Почему не отдал страже? Сказал же – не они мне его давали.

– Это что – кодекс чести? – усмехнулся Избор.

Есеня не понял, что тот имеет в виду, и равнодушно посмотрел в потолок. Избор поднялся, засунул руки в карманы халата и вышел в большую комнату.

– Знать бы, сколько осталось до рассвета...

Есеня пожал плечами и подошел к окну, выходящему на север.

– Ну, примерно два часа. Сейчас четыре с четвертью.

Избор остановился у окна рядом с ним и долго всматривался в темноту.

– Я думал, ты увидел часы на башне. Но башню отсюда не видно. Откуда ты знаешь, что сейчас четыре с четвертью?

– Знаю, – пожал плечами Есеня, – вон там, на севере, яркая звезда, видишь? Она всегда на севере. А остальные вокруг нее движутся. А дальше – дело техники.

– А тот, кто научил тебя определять время по звездам, не сказал тебе, как эта звезда называется?

– Меня никто не учил. Откуда мне знать, как она называется? – Есеня почувствовал что-то вроде укола. Почему этот человек все время хочет его задеть?

– Но ты ведь умеешь, значит, тебя кто-то учил?

– Я же сказал – никто меня не учил! Чего, непонятно что ли? – он отошел от окна. Ему было неуютно. Слишком чисто, все сверкает, страшно ногами на пол наступать, и этот Избор говорит с ним так, как будто Есеня – полное ничтожество. А сам-то? Не догадался раму выломать... Надо уходить отсюда. Спросить про медальон, и уходить. Но спрашивать про медальон он почему-то боялся – вдруг Избор снова начнет над ним издеваться? Надо с ним поосторожней.

– Пойду я, – угрюмо сказал Есеня и вышел в комнату с открытым окном. Зачем он вообще сюда забрался? Только промок напрасно, а на улице ветер, и ночи становятся холодными. Скоро осень...

– Погоди. А зачем ты вообще сюда залез?

– Захотел и залез, – ответил он и тут увидел уголок с махоньким озером между сосен: настоящие скалы, настоящая трава, только все совсем маленькое, – ух ты! А это что?

– Нравится?

– Ага, – Есеня на секунду забыл, что решил быть с Избором осторожным.

– И что тебе понравилось здесь? Девок, вроде, нет.

– Ничего, – он отвернулся от волшебного уголка и решительно подошел к окну.

– Ты что, обиделся? – рассмеялся Избор.

– Нет, – коротко рыкнул Есеня и приоткрыл окно. Холодный ветер окатил его с головы до ног: мокро.

– Погоди. Ты мне так и не сказал, зачем ты приходил.

– И не скажу, – Есеня забрался на подоконник.

– Послушай... Я не хотел тебя обидеть, честное слово, – Избор не двинулся с места, будто боялся его спугнуть, как зверька, который может убежать от одного неосторожного движения.

– Какая разница, хотел или не хотел, – проворчал Есеня.

– Мне... мне надо пойти с тобой.

– Зачем?

– Я должен закончить то, что начал. Погоди, я переоденусь.

– Ладно, – снисходительно вздохнул Есеня и слез с подоконника.

Жмур. К разбойникам

Кузнец Жмур сидел в лавке Жидяты и пил третью кружку чая подряд. Никогда ему не хотелось напиться так отчаянно, но организм его не принимал спиртного.

– На, возьми, погрызи... – Жидята подвинул ему вазочку с орехами в меду.

– Да не нужны мне твои сласти! – Жмур хлопнул по столу ладонью.

– Давай-давай. Помогает.

Жмур сжал кулак и снова ударил по столу.

– Мало я его драл? Все как об стенку горох, все бестолку! Волчонок проклятый! Что я сделал не так, Жидята? Почему он так и не понял? Сидел бы тихо, не высовывался, и все было бы хорошо.

– Он такой же как ты, только и всего, – вздохнул Жидята.

– Вот именно! Ну что мне надо было сделать? Что еще? Сильнее драть или чаще?

– Да не помогло бы. Учить его надо было, чтобы все баловство в ученье пошло.

– А я что, не учил?

– Да чему ты мог его научить? Молотом махать? Ты что, не видел, каким он растет? Ты что, не видел, как он звезды считает, как он чертежи рисует?

– В том-то и дело, что видел! Видел! И к чему это привело? Я с самого начала знал, чем это кончится! Звезды он считает! Досчитался! – рявкнул Жмур, и добавил почти шепотом, – Что он сделал, а? За что его ищут?

– Знаешь, я могу и ошибиться. Но в городе рассказывают, будто у благородных пропал медальон. Тот самый. Ты его видел, в отличие от меня. Благородный Избор под домашним арестом, и вся стража в городе ищет только медальон. Я думаю, это Избор его украл. И спрятал.

– А мой-то паршивец причем?

– Может, он с Избором виделся, может, помог ему в чем-то. Иначе они бы с ног не сбивались.

Жмур подумал немного и вздохнул. Если Жидята прав, есть только один выход.

– Знаешь, у нас история была дней десять назад... Он мне золотой не принес, который ты ему дал за булатный кинжал.

– Да он его попрошайке отдал, – засмеялся Жидята, – весь базар об этом говорил. Обвела дурачка вокруг пальца, стерва.

– Правда? Я думал, потратил на что-нибудь.

– Да на что он может золотой потратить, подумай сам!

– Не в этом дело. Я его тогда из дома вышвырнул, и сказал без денег не возвращаться. Он две ночи где-то околачивался, а вернулся и отдал мне золотой. Где он его взял? А главное, стража тогда в первый раз приходила, его еще дома не было.

– Вот что я тебе скажу: золотой ему мог дать только благородный. Наверное, Избор отдал ему медальон и велел спрятать, и денег заплатил.

– Да надо было сразу страже его вернуть! Он что, совсем дурак у меня? – Жмур привстал.

– Это тебе так кажется. Не забывай, какой ты, и какой он. Сам в шестнадцать лет отдал бы что-нибудь страже, а?

Жмур опустил голову. Его жизнь разделили на две половинки, и он с трудом мог вспомнить ту, первую. Он помнил, как померкли краски, как захлопнулись двери, как погасло что-то внутри. На место противоречий и жгучих желаний пришло умиротворение. Он чувствовал, что счастлив. Он и теперь думал, что счастлив. Он любил свою жену, своих детей, ему нравилась его работа, он гордился своими успехами: тем, что все его уважают, здороваются на улице. Благородный Мудрослов считал его лучшим кузнецом в городе. О чем он мечтал до этого? Перевернуть мир? Переделать его по своему образу и подобию? Теперь это казалось мелким, смешным. И его жизнь среди вольных людей – опасная, кровавая – не шла ни в какое сравнение с уютным домом.

Жмур не хотел другой жизни. Он был благодарен за эту перемену в себе, он глубоко уважал благородного Мудрослова, который помог ему в самом начале. Он глубоко уважал Закон, он считал преступление закона самым бессмысленным и предосудительным поступком.

И все же... он помнил, как померкли краски. Он помнил, как что-то оторвалось, исчезло. Что-то очень важное. Он помнил, как на него смотрели его знакомые: для них он стал «ущербным», они чурались его, они брезговали жать ему руку. Он и жену привез из деревни, потому что ни один отец здесь не отдал бы за него свою дочь. Он пробовал говорить с бывшими друзьями, но они избегали разговоров, или прятали глаза. Он пытался им объяснить, как все изменилось, как надо жить правильно, как это важно – семья, закон, уважение. Только Жидята не брезговал им, но и не слушал. Жидята – хитрый, изворотливый, жадный до дрожи – он один остался с ним из прошлой жизни.

Прошло время, и его друзьями стали такие же как он ремесленники. Ущербные. Они понимали друг друга, они уважали друг друга. Но, что удивительно, им самим было скучно друг с другом. Впрочем, горожане вскоре забыли о том, что Жмур ущербный. Если он выходил на улицу, то уже не встречал презрительных и сочувствующих взглядов. Он превратился в отца семейства, он хорошо зарабатывал, он стал лучшим в городе кузнецом.

Жмур помнил, как померкли краски. Он догадывался, что с ним не все в порядке. Он не понимал, он мог только догадываться. Иногда ему очень хотелось вспомнить, что он чувствовал раньше. На секунду ощутить огонь внутри, на секунду сквозь раскаленный металл увидеть весь мир. Он и до тюрьмы неплохо владел ремеслом, только ему этого было мало, ему было скучно. Он тогда, наверное, не знал, чего хочет. Он помнил, что любил смотреть на звезды, но не мог вспомнить, зачем.

Жмур чувствовал себя счастливым. Но больше всего на свете он боялся, что его сын станет таким же, как он. Ущербным. Он пытался совместить несовместимое. Он хотел, чтобы мальчик стал примерным семьянином, хорошим кузнецом, но чтобы при этом огонек у него внутри продолжал гореть. Потому что стоит этому огоньку подняться чуть выше положенного, и его расценят как пожар. И погасят. Он изо всех сил дул на этот огонек, но, похоже, только раздувал его сильней.

– У твоего сына нет другого выхода, – сделал вывод Жидята, – если бы не булат, они бы нашли его рано или поздно, отобрали медальон, высекли и вышвырнули вон. Как ты мог! Ну как ты мог держать у себя отливки! Почему не переплавил?

Он встал и прошелся по лавке.

– Как ты мог, Жмур? Зачем они тебе понадобились? От жадности, что ли?

Жмур пожал плечами. Он не мог этого объяснить. Он хотел переплавить отливки, но у него не поднялась рука. Разве не об этом он мечтал? Когда Мудрослов сказал, что хочет пожать руку этому мастеру, он на секунду увидел, как тот жмет руку его мальчику, его волчонку. Его сын – его кровь, его продолжение. На самом дне души шевелилось злорадство вольного человека – не удалось! Не удалость погасить до конца, не удалось отобрать – вот он, его сын, и огонек горит. Не он сам, так его сын видит краски, видит мир сквозь раскаленный металл! Он бы никогда не выдал мальчика, если бы мог не выполнить приказа благородного Мудрослова, но раз уж ему суждено было предать сына, он сделал это с гордостью.

Почему он не переплавил отливки? Он часами смотрел на них, они стали для него ниточкой, которая связывала его с безвозвратно потерянной способностью видеть. Воплощение самых дерзких его мечтаний – доказать благородным свое превосходство.

– Ему надо уходить к вольным людям. Больше ничего ему не остается, – сказал Жидята.

Жмур склонил голову. Все рухнуло за несколько дней. Медальон, отливки... Он уже выбрал сыну невесту, и сговорился с ее отцом. Он думал о внуках. К вольным людям? Навсегда? Оттуда есть лишь один способ вернуться к нормальной жизни – через тюрьму. Впрочем, разницы никакой. У мальчика и сейчас есть только один способ вернуться – через тюрьму.

– Я... я своими руками... – Жмур сжал виски пальцами, – я своими руками... Но я доказал им, я доказал, понимаешь? – он посмотрел Жидяте в глаза.

– Понимаю, – невесело усмехнулся Жидята, – у тебя есть с ним связь?

– Позавчера дочка Смеяна видела его. Но вчера его там уже не было. Ему вообще некуда идти. Я думаю, он вернется на то самое место, ему надо что-то есть. У него, конечно, есть немного денег, но куда он может с ними сунуться?

– Если вернется, пришли его ко мне. Я отведу его, куда надо. Другой возможности просто нет, Жмур, ты меня понимаешь?

– Понимаю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю