Текст книги "Мальчики + девочки ="
Автор книги: Ольга Кучкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
НАПОЛЕОН
Во рту слабо пахло йодом.
Ночь была роскошная. Бархатная, нежная, с луною и придурью была ночь. Картина ночи висела в воздухе, в раме открытой балконной двери. Нарисованные черным, синим и светящимся белым, купы деревьев и клубы облаков обозначали движение в стоячку. Как на картинах старых мастеров, вспомнилось давнее, когда бродил по Пушкинскому музею в Москве с экскурсией, и экскурсовод что-то такое объясняла им.
Пахло йодом. Поламывало, постанывали косточки и мышцы, в голове катались упругие горячие круглые шары. Картина ночи, казалось, то всесильна остудить их, то бессильна, и тогда шары накатывали с новой силой, беззвучно грохоча, решительно увеличиваясь и тут же уменьшаясь в размерах, шарики заходили за ролики, было непонятно. невыразимо и беспамятно. Он рванул на себя заправленное с трех сторон невесомое одеяло, в котором лежал, как письмо в незапечатанном конверте, смял, скомкал ногами, подоткнул под себя, выбранился.
Йодом пахло в детстве, когда мать мазала его разбитые мослы, обветренную, исцарапанную, содранную кожу, а он морщился и молчал, чтобы скрыть, что ему не только больно, но и еще как-то. Как – не знал, а если б знал – не признался бы. Руки смешливой белобрысой девчонки, бывшей его матерью, касаясь тела и ранок, были стыдными и желанными. Словно и ему, как девчонке, требовались нежности-манежности, как говаривал его ученый друг Сашка-Простоквашка, первоклассник первокласснику.
Он вспомнил, что выпил «йодосан» из упаковки, которую сунул ему Гвидо, увидев, что гость заболевает. Одну таблетку на ночь, вторую утром, третью опять на ночь, как рукой снимет, если не слишком далеко зашло. Он усмехнулся: посмотрим, что могут ваши деликатные европейские препараты супротив нашей грубой азиатской простуды. Он прилетел простуженным.
Сквозь ломоту и лихорадку нарождались какие-то нечесаные мысли. Про себя. Вот он, рядовой инженер, не дворянского происхождения, не партийного выдвижения, не номенклатурных заслуг, не мафиозных услуг, все своим умом и своими шершавыми руками добился и достиг, едва настали сроки, вскочив в новое время, как в стремя. Не красавец, с крепким торсом, на коротких кривых ногах, ванек ваньком, а гляди, куда скакнул, мог ли подумать – отель в Пунта-Але, маленьком курортном городишке на берегу Тирренского моря, где и не мечтал побывать. Крутанулся шарик, за ним ролик, сместились государственные устои на однойшестойчастисуши, прежний порядок вещей, каменно установившийся, показал себя рухлядью, публика захлопала крыльями, дико озираясь, как озираются вылупившиеся из гнезда на свободу птенцы, и полетела в разные стороны, кто куда, и лично он, обнаружив в себе силы и способности недюжинные, приземлился на краю средиземноморского сапожка, по делу, с непреходящим изумлением перед возможностями жизни, прежде незнаемыми.
Скажем, раскинувшись на широком двуспальном ложе – зачем оно человеку одному, шикарное, белоснежное, каждый день освежаемое наново, хотя и запачкаться никаким боком не успело, с узкими подушками в кружевах, етти их, приходится совать под голову обе две, плюс сгибать пополам, настолько непривычно плоско. Либо попивая густой утренний черный кофе с бриошью, впервые за полста лет отведав настоящего этого напитка – сладость с горечью так и тают во рту, а до кофе – бокал ледяного апельсинового сока, выжатого опять же из настоящего апельсина, не химия какая, и гори огнем простуда. А после, выходя на утренний балкон, в царство пиний, сосны так по-итальянски называются, разминая в пальцах первую утреннюю папиросу – пачек взято из дому на полный срок, чтобы хватило и зря не тратиться. О, етти, опять этот приступ кашля, от которого сгибаешься в дугу, отплевываясь, отхаркиваясь и краснея, столько же от натуги, сколько от шума, производимого в безмолвной окрестности, где ни души, если не считать душу администраторши – сменяются эти апельсинчики через день, хотя в гостинице никого, кроме пары русских и пары то ли швейцаров, то ли австрияков. Сегодня администраторша – пальчики оближешь. Черноокая, смуглокожая, густо поросшая волосом на руках и щеках, страстная, должно, до ужаса, в ярко-желтой майке, сгребает ярко-красными граблями что-то невидимое на ярко-зеленой лужайке перед гостиничкой. И намека на мусор нет, шелковый газон чист и наряден, как после, так и до, но она старается, увлечена занятьем, слава Богу, не видит и не слышит его неприятных страданий. Уже потом догадался, что не в том дело, что не видит, а в ихних странностях-иностранностях, что каждый у них тут очерчен невидимым кругом, за который даже взглядом ни-ни, суверенное пространство личности, етти их, никто себе не позволяет глазеть, как у нас, и не вздумай, не пялься, даже если кто целуется, или грудь, скажем, выкатил до самой до глубокой до ложбинки, или вовсе инвалид. Не то, что словцом пальнуть в лоб или вдогонку – смотреть неприлично. Нас, наоборот, учили, что всем до всего есть дело, каждому до каждого, вот и научили.
Кашель прекратился так же внезапно, как начался. Может, аллергия? На что-либо ихнее?
В тот же миг на соседнем балконе, как утренняя звезда, явилась, в оранжевой пене, подчиненная Булич, крупная, выше него ростом, крашенная в ржавчину. Ну, скажите, можно ли столько курить, когда вы так кашляете, по-матерински заботливо укорила. Она всякий раз начинала заново, заспав предыдущие обиды. Он хотел краешком глаза углядеть, что за пена на ней такая, но не стал, мотая на ум иностранный обычай. Все же, желая сделать ржавой приятное, по жене зная, как они ценят интерес подобного рода, задал вопрос: что это на вас, Булич, укупили уже? Да вы что, приподняла Булич с обезоруживающей искренностью невообразимый оранжевый подол, высоко обнажив такие же полные, как руки, ноги, это ж когда куплено, это жнейлон, а в моде все натуральное. Она была довольна, ведь мог спросить иначе, к примеру: что это на вас за старье, Булич? Как вчера, после двух банок пива, привязался: что вы все коленки, Булич, сводите, как девочка, расслабьтесь, Булич, и получайте удовольствие. Ясно, обиделась, прошипев: можно подумать, что он фон-барон, а не в Сердобском районе Пензенской области произведен на свет. В паспорте углядела, змея очкастая, когда несла в руке оба, а он волок чемоданы, ее и свой. За неделю, что провели в совместной поездке, бывало и похлеще. Ни с того ни с сего накатывала волна такого раздражения, что хоть хватай вещи и уезжай. Должно, от усталости, от напряжения переговоров, в каких нельзя было упустить ни грамма, да просто от разницы натур. Билеты куплены на завтра, и хотя после на редкость удачно сделавшегося дела осталось свободное время, не менять же билеты, теряя в деньгах и в этой самой свободе, как будто бы точно такой же, как у нас, а все не такой. Тем более, что краткосрочный отдых в Пунта-Але Гвидо предложил за счет фирмы, полностью удовлетворенной контрактом.
То раздражение, а то ничего. Иногда и больше, чем ничего. Оба ощущали это и оттого лишь пуще фыркали друг на друга. Может, воздействие этих самых пиний. А что, запросто. Какие-нибудь такие фетонциды, которые, к тому же, вызывают кашель.
Гвидо рассказывал, что сезон у них начинается и кончается строго по графику, несмотря на любую температуру. Два месяца итальянцы не работают, резвятся в воде и у воды, заполняют прибрежные кабачки, пьют вино, гама, криков выше крыши. А потом все дружно как один снимаются с места, и наступает тишина. Жизнь на любом побережье дешевеет, приезжают редкие, не слишком состоятельные люди из-за рубежа, довольствуясь остатками тепла, впрочем почти летнего. Швейцары, по крайней мере, покраснели, то ли от солнца, то ли от ветра.
Все это он выслушал от Гвидо не впрямую, конечно, а через ржавую Булич, которую взял в поездку переводчицей. Когда она, в их зачуханном райцентре, успела выучить итальянский, неясно, но ему ее указали, он взял. И не пожалел. В принципе. Как уж она на нем говорила, неизвестно, но успех переговоров в любом случае следовало разделить с ней.
Боясь спугнуть утреннее настроение, женщина протянула нараспев: завтракать пойдемте? – Уже. Проводив взглядом взгляд, брошенный им на загорелые ляжки администраторши, высоко схваченные короткими шортами, Булич подавила тайный вздох. Обождите меня, сказала она, я позавтракаю, а потом вместе сходим к морю, один день остался, надо ж насладиться. Без языка, он, конечно, был без нее как без рук, но по явному своему простодушию она этим не пользовалась, и не он был у нее на поводу, как могло бы случиться, а она у него. Он был начальник не только по статусу – по характеру тоже. И сейчас распорядился: я пойду, а вы придете.
Завтракая в маленькой уютной столовой о четырех столах, накрытых крахмальными скатертями, Булич видела в окно, как шеф, в черном костюме, с белым банным полотенцем через плечо, в резиновых шлепанцах, шагает по камешкам, уложенным посреди изумрудной лужайки, прямо туда, где аппетитная смуглянка. В одну секунду дожевав панину с брезаолой, Булич резко потеряла аппетит и правильно сделала, потому что в следующую секунду было уже не до брезаолы. Шеф положил правую руку на левую грудь в ярко-желтой майке, было видно, что без лифчика, и заговорил о чем-то, интересно, на каком языке, подумала Булич. Девушка держалась спокойно, не дергалась, мужской руки с персей не снимала и слушала, чуть удивленная, а может, и заинтересованная. Булич, за стеклом, покраснела. Все они такие, подумала она с каким-то мстительным чувством. Девушка легким движением отвела чужую руку, улыбнулась и изобразила воздушный поцелуй. Он засмеялся, поднял руку вверх в приветственном жесте, слямзил у итальянцев, и, довольный, пошел в направлении моря.
Кино в окне закончилось, и Булич заплакала. На это и рассчитывают киномастера: когда художественное напряжение спадает и наступает разрядка, чтобы люди заплакали.
Он переоделся в кабинке и сел в пластиковое кресло загорать в плавках, какие вместе со шлепанцами купил позавчера в местной лавке, дома, собираясь, не рассчитывал на курорт. Опять запахло йодом, на сей раз от водорослей, выброшенных на песок и похожих на выкрученные тряпки. Он вспомнил, как трясло его ночью и утром, и подумал, что зря разделся, ветерок овевал уже осенний. Он вспомнил, с некоторой досадой, как на заключительном обеде, выпив, приставал к Гвидо, с помощью Булич, ясно, где купить красный пиджак для жены, просила, и на другой день Гвидо повез, а он не купил, дорого. Привычки к деньгам, к простой жизни денег все еще не образовалось, и его это напрягало.
Рука хранила тепло груди молодой женщины. Он позволял себе такую хохму в командировках еще по старому Союзу с обычными русскими бабами, хоть образованными, хоть нет, без разницы. Бабы взвизгивали, пытались отодрать от своей драгоценной плоти его крепкие, толстые пальцы, а потом, через одну, отдавались на гостиничной койке или в закуте собственного дома, как получалось. Отдастся ли ему эта страстная итальянка, так обещающе мило принявшая его ласку? Он просил ее придти к нему ночью – поняла ли? Женщины понимают такие вещи без слов, не просить же Булич о переводе.
Он закашлялся тем же утренним кашлем и услышал: оделись бы, герой. Булич была тут как тут, в своем невообразимом и тоже с полотенцем через плечо, как мушкетер с перевязью. Она перевела на русский его взгляд и сказала: я уж купила, купила себе модное, но жалко ж сразу надевать, в чемодан уложила.
Старик бродил по пляжу, снимая и собирая в стопку последние зонтики. Раненая чайка пыталась проплюхать на одной ноге куда-то, куда ей надо было позарез, за ней пристально наблюдала любопытная сорока в нарядной манишке. Приехала машина с пришпиленной к капоту кружевной фатой. Из машины выскочили юная итальянка с красивой фигурой и некрасивым личиком и такой же юный тощий итальянец, невеста и жених, их сопровождало человек пять друзей. С сияющими улыбками и громкими восклицаниями они стянули с себя одежду и голышом попадали в море. Покричали там всласть, поплескались, выскочили назад, не стесняясь и не прикрывая никаких мест, долго пытались попасть испачканными в песке ногами в трусики, юбки и брюки, умирая от смеха, одевшись, все разом залезли в автомобиль и укатили.
Он переоделся в кабинке, все еще сотрясаемый дурным кашлем. Гвидо звонил , сказала Булич, утром приедет и отвезет в аэропорт, погодите уходить, надо бросить монетку в море, тогда вернемся.
Перспектива вернуться сюда с ней испортила настроение, но, подумав о мохнатой администраторше, он добродушно согласился: ну идем бросим вместе.
Они еще гуляли, разглядывали прибранные, ухоженные виллы, опустевшие с концом сезона, как вдруг он заметил на полянке перед одной из них семейство опят, росших одной большой лепешкой. Он позвал: глядите, Булич! Та застонала от вожделения: я ж заядлая грибница! Крикнула: побудьте на стреме! И, подхватив низ оранжевого одеяния, подобно кобылице, махнула через невысокую загородку, в одно мгновение собрав урожай и попихав его в свой подол. Он заржал, весело, как конь, и пока шли к гостиничке, все повторял на разные лады одно и то же: ну Булич, ну дала. Она не обижалась. Ей и самой было весело. Они пересмеивались и были похожи на двух нашкодивших пацанят.
Кухарка пожарила им их грибы, поставила на стол бутылку красного вина, и они так же весело отобедали, особенно Булич гордилась своей проказой и добычей.
Лужайка была вычищена, смуглянка в желтой майке и коротких шортах исчезла, но он ждал ее вечером и не беспокоился. Булич вызнавала у кухарки достопримечательности здешних мест. Одна поразила. Не ее. Его. Оказывается, рядом располагался остров Эльба, куда ходит паром и можно съездить. Эльба , переспросил он, почти задыхаясь, это где Наполеон захоронен?! – А вы знали, поразилась Булич, сама узнав от кухарки только что. Это все знают из школьной программы, как от помехи, отмахнулся от нее он и, покраснев от возбуждения, засуетился: это потрясающе, потрясающе, это обязательно надо съездить!..
К Наполеону он был неравнодушен с детства. Причиной было их несомненное сходство. Первым его заметил учитель истории в школе, и ребята подхватили, дразня Наполеоном и заставляя то и дело повернуться к ним боком, этот ракурс был особенно впечатляющим. А уж потом сам, якобы шутейно, поворачивался к собеседнику профилем и в институте, и на заводе, и в райисполкоме, особенно если собеседник – женщина. Полузабытая потаенная связь с французским императором неожиданно воплощалась в сказочную возможность побывать на месте захоронения, можно сказать, двойника.
В процессе дальнейшего получения информации от кухарки, однако, выяснилось, что на паром туда они успевают, а обратно – нет, обратно можно вернуться только утром, переночевав на Эльбе. Не сезон, проблем с отелями нет, переводила Булич кухарку.
Шанс провести ночь с французским императором отменял шанс провести ночь с прекрасной итальянкой.
За отель придется платить самим, в раздумьях проговорила Булич.
Он схватился за довод как за спасение: значит сегодня не поедем, поедем в следующий раз, зря мы, что ли, монетку бросали!..
На юге темнеет быстро.
Снова пал роскошный теплый вечер, с острыми осколками звезд на черном бархате неба. Снова он метался на свежих простынях под прохладным невесомым одеялом, сбивая всю постель в один жаркий комок. Итальянка не пришла.
Глубокой ночью он проследовал в номер по соседству, найдя дверь незапертой, и овладел постоялицей, называя ее в минуты самых-самых нежностей-манежностей по фамилии, как днем. Зовите меня Ангелина, шепнула она ему, задыхаясь. Как звать, переспросил он, остывая. Ангелина, от слова ангел, продолжила она нежиться в его объятьях. Он вдруг засмеялся, и смеялся долго, как смеялся, когда она сводила коленки, и когда воровала грибы, смех душил его, переходя в кашель, на глаза выступили слезы, он лежал, скрестив горячие руки на груди, и плакал от чего-то, не определяемого словами, как тогда, когда был маленьким и молодая мать мазала ему йодом разбитые коленки.
Никогда сюда он больше не воротится.
ГАМБИТ
Юлия Федоровна возвращалась с работы прогулочным шагом. То есть, как всегда, ее вез шофер Женечка, молчаливый, заботливый, ответственный – резкий контраст с наглецом Костей, которого пришлось прогнать, не столько за норов, сколько за пьянство, впрочем, за норов тоже. Но как и всегда, или, по крайней мере, по большей части, попросила высадить на углу, не сворачивая в переулок. Целыми днями кабинеты, свой и чужие, комнаты переговоров, залы заседаний, аэропорты, самолеты, машины, фуршеты, банкеты – скучала по когдатошним пешим прогулкам, элементарно не хватало свежего воздуха. Так хоть немного пройтись. Конечно, эрзац. А все же. Свежий воздух в Москве давно вышел из обихода.
Юлия Федоровна была директор департамента. По существу, она могла быть довольна и работой департамента, и собой. Показатель: довольное начальство. Она была высокий профессионал, соображала быстро и четко, в бутылку по пустякам не лезла. Сегодня, как на грех, полезла, по поводу этой новенькой, полезла принципиально, разрешила себе полезть, велела полезть, логично предполагая, что, промолчи она, не промолчит кто-то другой, и поступок останется за другим, а не за ней. И попала впросак. Каменное выражение лица замгенерального, командовавшего в конторе всем и всеми, включая генерального, не оставляло возможности для разночтений. То, что девушка – протеже зама, а она об этом не знала, не могло послужить смягчающим обстоятельством. Полагалось знать. У Юлии Федоровны было безупречное реноме, она умудрялась заслужить уважение как в низах, так и в верхах, но только ей были известны подводные камни опасного плавания и известна цена. Сегодняшний сбой, пустяковый, в сущности, отравил настроение, и короткого пути по теплой, практически летней погоде не хватило, чтобы выработалось противоядие. Стучала каблуками, стучало в голове. Еще мелочь прицепилась. Встретила в коридоре бывшую жену генерального и бывшую подругу, зашедшую по делам, та сходу принялась жаловаться на жизнь, она прервала ее с дружеской полуулыбкой: грешно вам говорить, Ира, все у вас есть… или было… – Какая чудная бессердечная добавка, сию же секунду среагировала Ира с такой же ответной полуулыбкой. Чему-чему, а европейским улыбкам в полуазиатской стране они научились.
Отцепитесь , сказала Юлия Федоровна мысленно обоим пустякам, в сущности, и стала подниматься по мытым каменным ступеням, но все равно с выщерблинами, к подъезду дома. У подъезда копошился старик. Смотрел на блестящую дощечку кода, слабо дергал за бронзовую ручку массивной двери, замирал и снова смотрел. Согбенный, в потертом, обтерханном пиджачишке, в поношенных брюках с пузырями на коленях, шарф на шее сбит на сторону, в руках мятый-перемятый от долгого ношения полиэтиленовый пакет с истертой надписью бывшими иностранными буквами, в пакете лежало что-то плоское. Юлии Федоровне стало неприятно. Она набрала код, невольно стараясь, чтобы он не видел цифр, он протиснулся в дверь вслед за ней, пробормотав с жалким выражением лица: а то я забыл. Она не поверила. Мелькнуло: заночует между этажами.
У них нередко ночевали бомжи. Широкие витые лестницы, с площадками, на которых помещались батареи, забранные в узорные решетки, были отделены от холлов, где сновали лифты, тепло, тихо, народ не ходит, не мешает. Юлия Федоровна не раз выговаривала пожилой консьержке за бомжей, та разводила руками: идут прямо за жильцами, не станешь же каждого силой оттаскивать, уж и силы той не осталось.
На этот раз Юлия Федоровна промолчала и лишь сумрачно глядела в пол перед собой, дожидаясь лифта. Старик, стоя сбоку, заговорил. Он стал рассказывать Юлии Федоровне ненужное, про то, как часто собирались на двенадцатом этаже и играли. Раньше. Давно. Во что, сухо поинтересовалась Юлия Федоровна, не из любопытства, а из вежливости. Он сказал: у нас был квартет, две виолончели, скрипка и фортепьяно, но все умерли, я один остался, оказался неподалеку, решил зайти в семью, проведать. – А вы на каком инструменте играли, из той же вежливости спросила Юлия Федоровна. На скрипке, ответил старик.
Юлия Федоровна переехала сюда недавно. Улучшала и улучшала жилищные условия, на первых порах по мужниной службе, потом по своей, пока, наконец, не добралась до этого престижного дома сталинской застройки. Соседей знала плохо и музыки никакой не слышала, притом что жила ровно под двенадцатым, на одиннадцатом. Возможно, хорошая звукоизоляция. А может, перемерли до их переезда. Прежних жильцов оставалось мало. Квартиры дорожали, люди менялись, съезжали, особенно пенсионеры, их место занимали новые, у которых были силы, работа, деньги. Дом шикарный, что говорить. И по прежним временам, и по нынешним, с бесконечными частными евроремонтами.
Лифт пришел, переместились в него. Юлия Федоровна чувствовала себя неловко. Больше того, ей стало горько. За него и за себя. Его полиэтиленовый пакет, видимо, с бедным подарком внутри, свербил душу. И свербило, что первая мысль о нем была плохая, а не хорошая. День не удачный. Хотелось как-то исправить положение, извиниться, чем-то помочь, может, даже деньгами. Она понимала, что это невозможно.
Лифт остановился на одиннадцатом. Прежде чем выйти, она дотронулась своей рукой до его и сказала со всей искренностью, на какую была способна: до свиданья, желаю вам здоровья и долгих-долгих лет жизни . Как будто открытку надписала. Он глянул на нее по-детски, а не по-взрослому, и сказал: да зачем мне эти долгие лета, милая... И тут же, спохватившись, перебил сам себя: да что ж это я… спасибо, спасибо вам…
Юлия Федоровна вошла в квартиру с заплаканными глазами. Хорошо, что мужа не было дома. Объяснять ему что-либо было сложно.
Юлия Федоровна была жилистая, костистая женщина, с рублеными чертами лица, соразмерность черт делала бы его привлекательным, если б не длина носа. Знакомые светские львицы, президентши или депутатши, жены бывших секретарей обкомов или сами бывшие секретари, не раз предлагали воспользоваться знакомством с лучшими пластическими хирургами, чтобы превратить, как они беззлобно шутили, буратинку в картинку. Юлия Федоровна, смеясь, отнекивалась: некогда, девы, некогда. Девам нечем было себя занять, Юлии Федоровне некогда было лишний раз сходить к парикмахерше постричься. Помимо работы, она плавала, играла в теннис, когда выдавалось время, и выглядела моложе львиц, ухаживавших за собой, как за газоном. В отпуск они ездили с мужем на родину, в Молдавию, и лучше этих двух-трех степных недель, с солнцем в зените и запахом чабреца и полыни, ничего не было. Последний раз это произошло лет шесть назад. С отпусками ладилось все реже, графики предательски не совпадали. Случались заграничные вояжи по работе одного и другого, лучшие места на карте мира – Париж, Рим, Лондон, Стокгольм – были освоены и превратились в рутину. В рутину, если честно, превратилось почти все. И даже выразительная разница между крошечной двухкомнатной в блочном, когда мужа только-только перевели из провинции в столицу и где теснились с сыном и бабушкой, мужниной матерью, покуда бабушка не скончалась, разница между той двушкой и нынешними апартаментами, откуда парень уехал учиться в Сорбонну, больше не возбуждала.
Она зажгла везде свет, чтобы было веселее, двинулась на кухню, открыла холодильник, достала пакет биокефира, налила стакан и с жадностью отпила полстакана. Помощница хвасталась на днях десятилетним сынишкой – у них в семействе зашел разговор про стакан, который то ли пуст наполовину, то ли наполовину полон, а ребенок вдруг говорит: зависит от того, был он пустой или полный раньше, если пустой, значит теперь наполовину полон, а если полный, то стал наполовину пустой. Юлия Федоровна замерла, услышав. Сколько раз сама повторяла, как повторяли все кругом. А в голову ни разу не пришло взглянуть не как на схему, а как на процесс. Ребенку пришло. Гениально. Помощница хвасталась мальчишкой правильно. Куда уходит детское – странная, никчемушная мысль застала Юлию Федоровну врасплох. Она замерла со стаканом в руке, подставленным под струю горячей воды, она терпеть не могла оставлять за собой грязную посуду в любом количестве.
Вывезенный из Испании мелодичный колокольчик затренькал в дверях. Кто это, без звонка, напряглась Юлия Федоровна, без звонка у них не было принято. Она отправилась поглядеть в дверной глазок. В дверной глазок разглядела мужа.
Почему не своим ключом и почему так рано, спросила, открывая, ты говорил, что поздно придешь. – Ты же свой не вынула, резонно объяснил он, так вышло.
Они сели ужинать, она поймала себя на том, что продолжает разглядывать мужа как будто через тот же дверной глазок. И он поймал ее на этом. Спросил, не поднимая глаз от газеты: что ты меня разглядываешь? – Так, отвечала Юлия Федоровна. Ну так, так так, сказал муж, отправляя в рот очередной кусок разогретой в микроволновке пиццы и вновь вперяя взор в газету. Что-то интересное, спросила Юлия Федоровна. Да нет, сказал муж. А чем увлечен, продолжала допрос Юлия Федоровна. Программу изучаю, в голосе мужа послышалась легкая досада. У тебя лицо как будто отекшее, заметила Юлия Федоровна, какие-то неприятности? – Устал, отмахнулся он. Все-таки, наверное, неприятности имелись, потому что взгляд мужа был как-то чересчур рассеян, пальцы терли переносицу как-то слишком упорно, да и досада в голосе – признаки душевной неупорядоченности налицо. С ними это приключалось редко, оба не любили заострять внимание на проблемах и оба обучились не делать этого.
Давай попьем чаю и сгоняем в шахматы, предложила вдруг Юлия Федоровна.
Муж с недоумением уставился на нее.
Они не играли в шахматы сто лет. Когда-то увлечение было общим, едва сходились, торопились покончить с прочими занятиями, чтобы засесть за партию. Играли азартно, сопровождая игру дурашливыми возгласами, упоение боя превращало их в подростков. Давненько не брал я в руки шашек. – Плыви, плыви, моя ладья, напевала попадья. – А позвольте скушать вашу пешечку-потешечку. – А вот что может наш конь-огонь . И даже из Пушкина: они над шахматной доской, о стол облокотясь, порой сидят, задумавшись глубоко. Выигрывавший смеялся, словно и впрямь произнесено было что-то остроумное. Проигрывавший мрачно молчал. Как-то он пробормотал не к месту, что слово шахматы происходит от иранского шах мат, то есть шах умер, – она воскликнула: а, так вот откуда мат! И захохотала. Он проигрывал и не шелохнулся. У кого-либо постороннего их обмен репликами мог вызвать недоумение. Но близость не предполагает посторонних. Что понятно двоим, не обязательно распространяется на остальных.
Ну, так что, сыграем или нет, повторила Юлия Федоровна. Да я и не знаю, куда доску засунули, где искать, потер муж переносицу. Я знаю где, на антресолях, сказала Юлия Федоровна, оставляя посуду невымытой, что можно было рассматривать как чрезвычайный случай.
Муж взял лестницу и полез.
У него была любовница, Юлия Федоровна владела этой информацией. Как и той, что любовница не первая. А вторая. В первом случае кончилось довольно быстро. В этом – затянулось, но, судя по всему, размолвки уже начались, нынешний вечер тому доказательством.
Он стоял на верхней ступеньке, она видела его отечные ноги и отвислый живот, и ей было жаль его. Ревности она не испытывала. Отвыкла от ревности.
Они сели. Он спрятал за спиной сжатые кулаки. Она ударила по левой руке. Он раскрыл кулак. Там лежала белая пешка. Ей играть белыми.
Они начали партию при включенном телевизоре, куда он посматривал, пока она размышляла над следующим ходом. Она выбрала излюбленный когда-то «королевский гамбит», где жертвуют второй по значимости фигурой для того, чтобы поскорее перейти в нападение. Размен королев произошел быстро. А дальше она застыла над доской, забыв варианты и перебирая их в уме по новой, понимая, что топчется на месте, не в силах мыслить живо в воображении, как когда-то. С ней происходило нелепое: она как будто отключилась и от жизни, и от игры и попала в пустое пространство, где не происходило ничего, никакого движения ни вперед, ни назад, а проминалась какая-то мякина, то и дело возвращавшая к исходной точке. Это измучило ее, у нее вспотел лоб, она вытирала влагу бумажной салфеткой и все не знала, какой фигурой и куда пойти.
У тебя неприятности, повторил муж вопрос, который она задала ему час назад. Да нет, ничего особенного, рассеянно откликнулась она и сделала ход слоном: шах .
Она все еще не отрывала взгляда от доски, ожидая его ответного хода и изучая складывающуюся ситуацию, когда поняла, что муж не смотрит на доску, а смотрит в экран телевизора. Никакого обмена энергиями, никакой подпитки, состояние взаимной тупости – взаимность бывает еще и такова.
Твой ход, позвала она. Погоди, тут передают интересное, сказал муж. Она тоже стала смотреть, но ничего интересного не увидела и проговорила с некоторым раздражением: ты играешь или смотришь? Он сказал: я сдаюсь. – Ты что, удивилась она, у тебя столько возможностей, партия в самом разгаре. – Это тебе кажется, сказал муж и сделал громче звук телевизора.
Юлия Федоровна пошла на кухню мыть посуду.
Она мыла и вспоминала старика, с которым давеча ехала в лифте. Ей отчетливо представилось единственное, что она могла и должна была сделать в лифте, чтобы ответить на его искренность своей. Сказать ему, что они больше не играют с мужем в шахматы.
Мороженого хочешь, громко крикнула она из кухни. Муж не ответил. Телевизор работал громко, и, может быть, он не слышал. Она пошла к нему. Мороженого хочешь, повторила она, входя в комнату. Хочу , откликнулся муж. Они оба любили мороженое, и это не менялось со временем. Она полезла в морозильник, там стояли две коробки, новая и старая. Мужу не нравилось старое мороженое, и она купила новое. Нового оставалось немного, и немного старого. Она смешала в одной вазочке старое и новое, а в другую положила только новое. Мужу отдала первую, себе взяла вторую. Они ели мороженое и смотрели телевизор. Она съела свое раньше и ждала его. Доев свое, он протянул ей пустую вазочку: идешь на кухню, захвати. – Вкусно было, спросила Юлия Федоровна, беря вазочку. Вкусно , кивнул муж. Она расхохоталась: а ты знаешь, что я положила тебе старого мороженого?
И еще долго смеялась от удовольствия по дороге на кухню и в кухне.
