Текст книги "На златом престоле"

Автор книги: Олег Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

ГЛАВА 34

Под Рождество но заведённому в княжеской семье обычаю собирались в малой зале, сидели за длинным убранным дорогой лунской скатертью рытого бархата столом. Поверх скатерти набросали, как было принято, соломы и сена, вспоминая те ясли, в которых рождён был Христос.

Крепок старинный дубовый стол, сиживал за ним, наверное, ещё дед Ярослава, Володарь Ростиславич, когда бывал в Галиче по делам. После княжил в городе, тогда ещё маленьком и утлом, помещавшемся на одном взлобке, двоюродный Ярославов стрый, князь Игорь. Тоже, верно, пил за этим столом крепкий мёд с ближниками своими, подымал оправленную в серебро чару – рог, говорил здравицы. Стрый умер пятнадцать лет тому, и владеньем его завладел отец Ярослава, князь Владимирко. Полюбился ему утлый городок в самой середине своих владений, спокойней было здесь, чем в пограничном Перемышле с извечным звоном железа и беспрестанными стычками с ляхами и с соседями-родичами. Перенёс Владимирко сюда столицу своего княжества. С той поры расцвёл, разросся Галич, отстроен был заново детинец, склоны холмов и низины густо облепили хаты, мазанки, терема. Возводились церкви, шумел торг, пристань на берегу Днестра полнилась торговыми судами.

А стол в малой зале, крепкий, твёрдый, как воин-богатырь, всё стоял, переживая одного за другим своих хозяев, и всё так же собирались за ним в рождественские и святочные вечера князь и его родичи.

Зажгли свечи на ставниках[203]203
  Ставник – столик или шкафчик для помещения образов.


[Закрыть] перед иконными ликами. Заискрилось в чашах дорогое заморское вино. На столах соседствовали печёная рыба, разноличные каши, овощеве[204]204
  Овощеве – фрукты.


[Закрыть], кутья, взвар из сушёных груш, яблок и вишен.

Все рассаживались по местам, взглядывали за окно, на темнеющее небо, сожидали первой звезды.

Ярослав, сидя во главе стола, молча всматривался в лица родичей. Рядом с ним на обитом синим бархатом коннике[205]205
  Конник – здесь: лавка.


[Закрыть] расположилась Ольга, вся сверкающая парчой и золотом, с жуковиной на каждом персте. Переливались приделанные к высокой кике колты[206]206
  Колты – женские височные украшения в виде полумесяца со сложным узором, иногда служили как сосуд с благовониями, прикреплялись к головному убору.


[Закрыть] с аравитскими благовониями, на шее в три ряда сверкало ожерелье из наборных шариков и пластинок. Долгий белый саян сажен жемчугами, на синих сафьяновых сапожках поблескивают самоцветы. Любила молодая дочь Долгорукого наряжаться, на всех празднествах слепила глаза, как сказочная жар-птица, золотом, бесстыдно обнажённым и перед близкими своими, и перед боярами, и перед простолюдинами.

По другую руку от Ярослава поместился Яким, поп придворной церкви Спаса, облачённый в чёрную рясу тонкого шёлка, с крестом на груди. С ним рядом – старый Василько Ярополчич. Видавший виды, но добротный кожушок покрывал плечи старца, мёрз всё время Василько, кутал руки в рукава, тряс седой бородой, узкой и длинной, доходящей едва не до пупа.

Строгая мамка привела к столу крохотную Фросю – дочь смотрела ясными глазами на отца, скупо улыбнувшегося ей, на надменную всю накрашенную и набеленную мать, на попа, и всё норовила сунуть пальцы в рот. Мамка цыкала на неё, тихонько ударяла по рукам, заставляла сесть прямо. Старший брат маленькой княжны, Владимир, малец шести лет от роду, одетый в суконный зелёный кафтанчик, перетянутый узорчатым пояском с раздвоенными концами, в сопровождении дядьки – боярина Стефана, подошёл под благословение священника, а затем проворно залез на лавку и с нетерпением стал смотреть в окно.

Между Фросей и Ольгой села двухродная сестра Ярослава, Елена. Она скромно потупила очи и уставилась на скатерть.

«Пора давно замуж ей. Всё не хочет, отвергает женихов одного за другим», – думал Ярослав, глядя на некрасивое длинное лицо сестры с густыми светлыми бровями и мясистым прямым носом.

«А может, в схимницы идти задумала. Кто ж её знает?» – Он вздохнул и покачал головой, обратив внимание на простое, без всякого узора и изыска, тёмное платье княжны.

В залу медленно вошёл опирающийся на тяжёлый посох, поддерживаемый женой и сыном, старый слепой Петрок Власт. Ярослав недолюбливал этого ныне калеку, а в недалёком прошлом гордого спесивого польского можновладца[207]207
  Можновладцы – в Польше крупные землевладельцы.


[Закрыть], помнил, что ещё покойному деду сотворил он немало зла.

– Многие лета тебе, княже Ярослав! – пробасил неожиданно громким голосом Власт.

«Эх, если б не тётка... Гнал бы я тебя взашей. Отослал бы прочь, и не поглядел, что слаб и слеп. Сидел бы ты не на княжьем пиру – в келье убогой».

Ярослав сухо ответил на приветствие старого пана:

– Здравствуй и ты.

Маленького роста, живая и бойкая Мария Святополковна устроилась на лавке рядом с мужем. Быстро оглядев всех собравшихся, она лёгкой насмешкой оценила богатое одеяние Ольги, сочувственно кивнула Елене, расцвела улыбкой при виде Фроси и Владимира. Души не чаяла дочь покойного киевского князя Святополка Изяславича в детях, и Ярослав, когда был мал, не раз получал от неё ласку и подарки.

Молодой князь вспоминал, как потчевала его с сёстрами Мария пряниками и пирожками. Да, что ни говори, а детство – золотая пора.

Последним явился Святополк Юрьевич. Видно, только из сторожи, едва кольчугу снял в гридне да облачился в пурпурное корзно поверх такого же цвета рубахи с расшитым воротом. Волосы тёмные разметались по плечам, усы вытянуты в тонкие стрелки, на поясе – меч в обитых сафьяном ножнах. Служивый князь, за хорошую плату выполняет разноличные поручения Ярослава, стойно добрый воевода.

Зажглась наконец на небесах первая звёздочка. Ярослав по обычаю трижды обошёл залу с кутьёй, затем взял в руку горсть кутьи и выбросил за окно. После благословил с кратким молебствием трапезу Яким, и все расселись по местам. Ели двоезубыми вилками, резали рыбу и мясо тонкими ножами ромейской работы. Всё было тихо, культурно, без лишней суеты и шума. Здравицы говорили короткие, виночерпии разливали вино в чары из широких ендов. Сытых детей вскоре увели, вслед за ними, благословив напоследок Ярослава, отправился в свои покои и Яким. Князь слышал, как стихали в переходе его тяжёлые шаги.

– Скоро в собор ехать, – промолвил Ярослав.

Собор Успения Богородицы на Подоле ещё не был окончен, но уже вознеслись к небесам крытые свинцом купола – луковицы, уже высились сурово белокаменные апсиды, уже отделаны были две наружные галереи с конусовидными башенками и витыми хрупкими на вид лесенками. Фрески украшали внутреннее убранство храма, а вверху, под самым куполом, Богородица в голубом мафории простёрла над прихожанами воздетые вверх руки, словно моля Сына Своего о спасении их, грешных людей. Ярослав не мог без слёз смотреть на Богородицу, искусно вырисованную художником Дионисием, монахом из Лелесова монастыря.

Именно такой видел он её на иконе у себя в опочивальне, именно так, к заступнице и защитнице, а ещё – к любящей всех их матери относился он к ней. И приходили на ум слова молитвы...

Пир будет продолжен завтра, сейчас же они забирались в возки и при свете факелов, окружённые гриднями и ближними боярами, ехали через ворота крепости вниз, на светящийся огоньками лучин Подол. Скрипели полозья, лаяли собаки, плыл над верхним городом, Галичьей горой и соседними увалами мерный колокольный звон. В соборе всё будет ярко и красочно, будет торжественно, в нём он, Ярослав, отвлечётся, наконец, от будничных хлопот, от державных забот и помыслов, какие почти никогда не бывают чисты.

– Грешен, грешен аз, – чуть слышно шептал он в темноту, вспоминая и гнев свой, и раздражение, и ковы прежние. И ещё он знал, что волшебная рождественская ночь закончится, а земные тёмные делишки продолжатся, и он опять будет каяться, опять будет лить слёзы, но иначе ведь нельзя – такова княжеская доля. Иначе всё пойдёт прахом, и ни семьи у него не будет, ни этих тихих вечеров, и земля эта, которую он, по сути, поставлен оберегать и боронить, исшает, пропадёт, обратится в ничто. Ради Земли он готов был идти на жертвы, ибо знал – нет для него иного. Пусть ковы, пусть порушение роты, но Русь Червонная должна жить и цвести.

Впереди, он знал, ждали его нелёгкие годы бурь и больших дел.

ГЛАВА 35

И снова была трапеза в кругу семьи, на сей раз более обильная. Уже не было вчерашней скованности и тишины. Молодые стольники наливали вина и меды, подавали кушанья. Лица собравшихся заметно оживились, что-то громко рассказывала старому Васильку Мария Святополковна, её сын Святослав хвалился перед князем Святополком своим новым кинжалом.

– Чистый харалуг! Из Персии. С таким и на медведя можно. – Ну, уж ты хватил! – Святополк невольно рассмеялся.

Он взял кинжал из рук юноши и долго и пристально рассматривал его.

– Булат добрый, – отметил он. – На Востоке мастера искусные. Но и наши оружейники тож хороши.

– А какие, как думать, лучшие на Руси? – допытывался юный Святослав.

– Добрые кузнецы и в Полотеске, у князя Рогволода, и в Суздале, и на Волыни есь. Да и у отца моего в Турове мастер был – что хошь содеет. Могутой его звали. Жаль, забросил своё ремесло, в монахи подался.

– Ну, а самые лучшие, где? – продолжал упрямо вопрошать Святослав.

«Мальчишка ещё вовсе. Ну как с таким о важных делах говорить», – с лёгкой досадой подумал о сыне Власта Ярослав.

Святополк пожал крутыми плечами, не зная, что ответить, и тогда галицкий князь вмешался в их беседу.

– А ты вот у наших оружейников на Подоле побывай, братец, – обратился он к Святославу. – Узришь, что, пожалуй, лучше тебе нигде не сделают ни меч, ни щит, ни кинжал.

– Лучше всех у нас, в Суздале, – недовольно протянула княгиня Ольга. – Вон у батюшки мово – меч, дак меч. Всем мечам меч. Кладенец. Ратибор сготовил, кузнец. Да и сей, – она упёрлась перстом с накрашенным длинным ногтем в ножны на боку у Святополка, – он же содеял, Ратибор. Али не помнишь? Сказал тогда батюшка: «Тобе, Святополк, отныне дщерь мою любезную охранять поручаю. Дарую те ради той заботы меч».

– Было тако, – согласно пробасил служивый князь.

– Новогородцы такожде мастера добрые, – заметил боярин Щепан. – И по железу, и по серебру работники есь.

– На Руси повсюду умельцев хватает, – вмешался, прерывая споры, Ярослав. – Иноземцам, думаю, в этом мы не уступим.

– Да уж, – пробормотал старый Василько Ярополчич.

– И в иных ремёслах мастерами умелыми Червонная Русь издревле славилась, – продолжал Ярослав. – Златокузнецы у нас в Галиче есть, и горшечники, и сапожники. Да кого только нету. А зодчие? Вон экую громаду – собор Успенский, почитай, за два лета возвели.

– Отец мой, великий князь Юрий, тебе в том помог немало. Мастеров присылал, – поджимая губки, тотчас заметила Ольга.

Ярослав с плохо скрываемым недовольством покосился в её сторону. Нет, не по душе были галицкому владетелю ни Юрий со своими разгульными пирами и наложницами без счёта, ни дочь его, капризная, мужиковатая, ворчливая. Она так и не забыла своей Суздальщины, всякий раз старалась подчеркнуть – вот мой отец не чета тебе. Князёк ты! Да ежели б не отец мой, не сидел бы ты на столе красном, златокованом, а мыкался б по весям да градам, помощи изыскивая. Вторым Берладником стал бы!

Праздника как будто и не было. Хмуря чело, сидел Ярослав, молча теребил перстами серебряную чару, недобро размышлял о тесте. Всё неймётся, опять воевать мыслит, хочет навсегда изгнать из Волыни Мстислава Изяславича. Другие князья ему в ноги кланяются. И не только князья – галицкие бояре, те тож. Вон Коснятин Серославич, как стелился тогда! А Щепан! А Зеремей Глебович!

«Ну а мне-то как?! Тоже, что ли, в поклонах стелиться? И своей воли не иметь? Бояре – да, они – сила! Большая сила, тут ничего не скажешь. Осторожно с ними надо. Но и своих людей верных держаться, вотчины им давать. Мелкие владельцы, мечники, отроки, детские – вот в них моя опора. Ну, и купцы, и люд градской. Они тоже. По не всегда. Всё-таки князь и простолюдин друг от друга далече. Заботы у каждого свои, что уж тут. Но чтоб бояр обуздать...»

Ярослав прервал эту мысль. Покуда не время. А Долгорукого держится он потому, что за ним сейчас – сила, и ещё обещал тесть выдать ему головой Ивана Берладника. Обещал, да что-то не спешит. Придётся слать к нему в Киев Святополка, уговариваться. А если будет у него, Ярослава, Берладник в руках, подумает он тогда, держаться ли Юрия впредь.

...Вечером, сам не зная зачем, спустился Ярослав на нижнее жило, постучался в камору, занимаемую под лестницей монахом Тимофеем. Схимник немало удивился. Низко кланяясь князю, он смущённо вымолвил:

– Извини, княже светлый, нехитр и скромен быт мой.

– То не беда, – ответил ему с улыбкой Ярослав, удобно устраиваясь на низкой кленовой скамеечке.

Они долго сидели при свете лучины за ветхим низеньким столиком, говорили, размышляли.

В углу топилась печь. Тимофей время от времени подбрасывал в неё дрова.

– Ты, Тимофей, из Киева сам. Ответь мне: киянам люб ли Юрий, тесть мой?

Схимник передёрнул плечами.

– Не мне, княже, судить о делах мирских. Да и не всё и не всегда узришь из-за ограды монастырской. Одно скажу: суздальцев не любят в стольном. Крепко не любят.

– А Изяслава покойного любили?

– Мыслю худым умишком своим – боле боялись его. Свиреп был. А тако... Обидеть никого не хощу, скажу, что думаю. Изяслав – князь-ратник. Неглуп он был, иногда вельми хитро деял. Но, по правде говоря, мало он на Киевских горах сиживал, почти всю жизнь в походах проводил. И великую силу взяли в стольном при нём бояре. Они, княже Ярослав, градом правили. А князь Юрий, когда пришёл, своим подручным стал волости, земли, холопов давать. Вот и недовольны многие.

– А бояре?

– Бояре тестя твоего не любят. Чужой он им.

Ярослав задумчиво кивал. Они с Тимофеем пили квас, ели пареную репу. Странно, простая грубая еда инока казалась Ярославу сегодня вкусней обильных яств малой залы. С Тимофеем ему почему-то было легко, он готов был делиться с монахом сокровенными мыслями, не боясь, без утайки. Знал твёрдо, чуял: Тимофей будет молчать. Он – едва не единственный человек, которому можно всецело доверять. Разве что на Избигнева мог он так же уверенно полагаться.

– Я бы не держался князя Юрия. Но у него – мой двухродный брат, Иван. Если я сейчас откачну от него, он вытащит Ивана из поруба и пойдёт ратью на Галич. Будет стараться посадить его на моё место, – откровенно признался Ярослав.

– Разумею, княже.

– Хочу добиться выдачи Ивана.

– И что ты сделаешь с ним йотом? Убьёшь, возьмёшь на душу тяжкий грех?

– Не знаю, Тимофей. Одно скажу: ради Земли Галицкой не остановлюсь и перед кровью!

– Грешные мысли твои!

– А что же, ждать, когда этот Берладник бездомный и иже[208]208
  Иже (др.-рус.) – который.


[Закрыть] с ним наведут половцев али угров, разорят города и сёла, когда множество великое люду погинет под саблями и в огне пожарищ?! Пусть, пусть лучше он один... – Ярослав не договорил, закрыл ладонью лицо, промолвил с отчаянием. – Я не ведаю, что делать, монах!

– Ты говоришь верно. Ты – князь. Не мне и не прочим судить тебя. Как сказано: не судите, да не судимы будете. Иногда зло бывает во благо, – тихо, едва слышно прошелестели слова.

Словно и не Тимофею принадлежали они. Ярослав порывисто вскинул голову, в глазах его сверкнуло изумление.

Схимник замолчал, и воцарилась в каморе тягостная тишина. Разные были они, князь и монах, различны их судьбы, помыслы, дела, устремления. Но что-то, до конца не понятое покуда обоими, связывало, сплетало их в один тугой узел.

Оба это ощущали, чуяли сердцем. Но что сказать сейчас, как выразить словами свои чувства, не знали и потому молчали.

Наконец, Ярослав поднялся со скамеечки.

– Пойду я, Тимофей. Ты библиотекою займись. Много там дела.

– Тако, княже, – монах снова низко кланялся ему, согласно тряс жидкой бородкой.

ГЛАВА 36

По продуваемому студёными ветрами зимнику быстро катил маленький крытый возок. Скрипели полозья, в крохотной походной печке потрескивали дрова, над трубой струился чёрный дым. Внушительный конный отряд сопровождал возок в пути. В обозах везли оружие и доспехи, у некоторых воинов под меховыми кожухами[209]209
  Кожух – здесь: опашень на меху, шуба, тулуп.


[Закрыть] и тулупами поблескивали дощатые или чешуйчатые брони. У каждого на поясе либо за плечом на портупее висел меч.

Случайные встречные путники, завидев обширный поезд, старались поскорее поворотить в сторону – лучше с княжьими людьми не связываться, не попадаться им на глаза, не быть свидетелем дел, тайных и явных, кои всегда плетутся вокруг имущих власть.

Возок и охрана пробрались через дремучие вятичские дебри, достигли Десны, дальше поскакали быстрее – дорога становилась лучше, чаще попадались на пути сёла и укреплённые городки. Зато, как миновали глухие чащобы и поехали вдоль просторных полей, укутанных белым покрывалом, злее и яростнее завыл ветер. Вздымались в воздух снежные клубы, колючие хлопья летели в лицо, обжигая холодом, заставляя поднимать высокие вороты тулупов или опускать уши меховых шапок.

В возке, окованный по рукам и ногам булатными цепями, сидел несчастный Иван Берладник. Вытащили его средь зимы из поруба по веленью Долгорукого, сунули в утлый возок и, так и не расковав, повезли невесть куда. На все вопросы хмурые стражи, неотлучно пребывавшие при пленнике, отвечали коротко:

– Не велено сказывать! Князь приказал доставить! Куда? После сведаешь!

Так и сидел Берладник на скамье, смотрел в окно на заснеженные сосны и ели, вздыхал, тряс кудрявой головой. Тревога охватывала его. Ничего доброго от Долгорукого он не ждал. Уже смирился Иван, что будет доживать он недолгий свой век сидя в сырой темнице, в смраде и холоде, а тут вдруг вывели его на свет Божий. Вывели, верно, для того, чтоб или лишить в скором времени жизни, или поглумиться, как любил почасту делать Долгорукий, особо после обильно принятого на грудь крепкого мёда.

Хотя кони шли быстро, но медленной и тягучей казалась Ивану дорога. Впрочем, он не спешил. Куда теперь было ему торопиться? Всё, отбегал удатный молодец своё! Чуял, не к добру вёл его этот путь в оковах. Смерть стучалась в двери возка. Эта она ночами завывала в дверях, обдувала, охватывала холодом, смотрела в узкое оконце, украшая слюду ледяными узорами инея.

Смерти Иван сейчас ждал едва ли не как избавления от мук. Успокаивал он сам себя одной мыслью: хуже, чем в порубе, уже не будет. К чему ему тревожиться? Наоборот, радоваться надо, что скоро всё закончится.

С отрешённым видом устраивался Иван на лавке возле печурки, проваливался в сон, старался забыться, отвлечься. Снились ему быстрые кони, скачки бешеные по степи, короткие сабельные схватки. Звенело оружие в сильных руках. Он просыпался от этого звука, весь охваченный внезапным волнением, но это лишь лязгали, зло и уныло, опостылевшие цепи.

При пленнике постоянно находились двое из стражей. Они часто менялись, но все были одинаково безмолвны, суровы и подозрительны.

«Псы у Долгорукого верные. И слова доброго не скажут», – думал Иван, поглядывая на мрачные бородатые лица.

Он догадывался, что везут его далеко, везут на юг, в Киев или даже в Галич. И что ждёт его там? Лютая расправа? Казнь? Не всё ли равно.

Глушил Иван у себя в душе тревогу, старался хоть как-то, но отвлечься от мыслей о скором конце своего земного пути. Стискивал кулаки, одолевал отчаяние и боль, забывался снова чутким сном.

«Всё в руце Божией», – думал, тяжко вздыхая.

...Уже близ Чернигова окружил их поезд большой отряд вершников.

– Эй, кто такие?! Куда путь держите?! Что везёте?! – разорвал тишину зимнего леса властный раскатистый голос.

Возглавляющий поезд дружинник прокричал в ответ визгливо:

– По веленью князя стольнокиевского Юрия Владимировича путь держим из Суздаля! А везём супостата, преступника, ворога князя нашего!

– Что за преступника?! Ну-ка, пропустите, погляжу!

– Не положено!

Заскрежетали скрещённые копья.

– Да ведомо ли те, с кем говоришь! – достиг ушей Ивана всё тот же громкий незнакомый голос.

Тяжело и решительно проскрипели по снегу шаги. Распахнулась дверь возка. Высокий и полный человек в алом княжеском корзне, подбитом изнутри мехом, в тимовых сапогах и шапке с широкой опушкой меха соболя, с тёмной бородой лопатой и живым блеском глубоко посаженных чёрных глаз – буравчиков протиснулся внутрь возка. На Ивана повеяло свежим лесным духом.

– Ага! Вот кто тут у нас! Никак, Иван Ростиславич! Здорово, княже! Что, не признал?! Немудрено! – прогремел незнакомец.

Он присел на лавку напротив скованного Берладника, качнул сокрушённо головой, призадумался.

– Ну-ка, выведите его отсюда! – приказал старшему.

Нехотя принялись стражи исполнять приказание. Вскоре пленник очутился на снегу. Он хмуро озирался вокруг. На поляне лесной, где они остановились, толпились оружные люди, богато одетые. Тлели гаснущие костры.

Незнакомец, уперев руки в бока, пристально рассматривал Ивана.

– Стало быть, не признал. Изяслав я, Давидович, князь черниговской.

Один из стражей сзади грубо толкнул Ивана, заставив его опуститься на колени.

– Худо с тобой князь Юрий обходится, худо, – промолвил Давидович. – Эй! Поднимите его с колен! Да снег отряхните с кожушка! Раззявы! – гневно крикнул он стражам.

Прямо смотрел черниговский князь на пленника, вглядывался в его простодушное мужественное лицо, в бесхитростные голубые глаза. Эх, добр молодец! Тебе бы на конь да на рать! Безоглядчиво, в рубку сабельную! Приглянулся Давидовичу Берладник. Такого бы в дружине своей иметь. А что?! Помог бы Изяслав добыть добру молодцу какой-нибудь стол, и стал бы тот ему верным слугой и соузником! Человек с такими глазами не предаст. Благодарен будет и верен по гроб жизни!

Боярин Нажир Переславич, ближний советник, сунулся к князю, наклонился к уху, шепнул:

– Не связывайся с Долгоруким, княже. Себе хуже содеешь. Разумею, жаль молодца. Но что теперича, в огонь за его лезти?!

Прав был опытный боярин. Нечего было Изяславу возразить на эти слова. Гневно, из-под густых лохматых бровей глянул он на Нажира, но смолчал. Властно махнул десницей в зелёной сафьяновой рукавице старшему суздальскому стражу, бросил с досадой в голосе:

– Езжайте!

Берладника грубо втолкнули обратно в возок, закрыли двери. Помчался, вздымая снежную пыль, поезд дальше по шляху. А по другой дороге, через лес, медленно двинулись обременённые охотничьими трофеями черниговцы. Изяслав, на статном белом коне, ехал впереди. Могучий скакун выпускал в морозный воздух белые клубы пара.

Отчего-то запал в душу Давидовичу Иван. Да, жалко было молодца, вельми жалко! Но Нажир и другие его советники правы: с Долгоруким тягаться не время. Пока не время! Изяслав ещё поборется, побьётся за киевский стол! Как опытный охотник, он знал: не стоит раздражать и дразнить зверя, если нет у тебя сил нанести ему точный смертельный удар. Сегодня на охоте он проткнул копьём свирепого вепря. Ударил в самое сердце, молниеносно, так что не возмог зверь задеть его страшными своими клыками. И почудилось уже: зверь сей – Долгорукий! Вот так бы и того... мгновенно, без колебаний! Пока не получается. Надобны крепкие соузники, а в князьях разброд. Каждый на себя одеяло тянет. Мелкие людишки все эти Святославы да Владимиры! Не понять им его, Давидовича, высоких устремлений! А Берладник сей?! Он бы понял?! Да если б и не понимал, всё одно верен и предан был бы! Да, жаль парня! А может, оттого не может сейчас Изяслав позабыть этого случайно встреченного полоняника, что самому ему не дал Бог сына?! Супруга, красавица – половчанка, сестра хана Башкорда, родила дочь, которую, совсем ещё девочку, сватают сейчас за сына Долгорукого Глеба, а с сыном вот не получилось. Но на жену Изяслав не в обиде. Верная помощница ему Марфа в любом деле. Всюду они вместе – и на совете в палатах, и на ловах, и даже в поход брал князь с собой супругу. Вот и сейчас скачет она рядом, сразу и не поймёшь, что жёнка, не отличишь от воина. Плащ с фибулой у плеча поверх кольчатой брони, шелом с бармицей на голове, только глаза чёрные, под цвет южной ночи, большие, совсем не кипчакские, обрамлённые рядом долгих ресниц, смотрят, любуются мужем. Вот подъехала к нему, положила руку в багряной рукавице на запястье, сказала:

– Экий молодец красивый! Куда везут-то его, в цепях? Что сотворил он худого?! Ты б вопросил, сведал!

– У кого сведаю?! Стражи енти ничего не говорят. Им приказано, они и везут. А куда да зачем – не их забота.

– Заступись за него, Изяславе! – попросила с мольбой в голосе Марфа. – Ты ведь мог бы...

Она не договорила. Давидович неожиданно резко оборвал её, отмолвив:

– Сам жалею Ивана! Дак что топерича, голову за него класть?! Под меч лезть?! Подождём, поглядим!

Он стегнул плетью коня. Резвый белый скакун быстрым намётом помчал по дороге, далеко вперёд выбрасывая длинные ноги. Марфа задумчиво посмотрела ему вслед. Но вот глаза чёрные засветились лукавинкой. Хитро улыбнулась половчанка, почесала рукавицей точёный носик, тронула боднями своего низкорослого конька, понеслась за князем вверх по склону лесистого холма.