Текст книги "Записки фельдшера"

Автор книги: Олег Врайтов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Кстати, об уголовниках… Я вытер слезы и достал сотовый. В телефонной книге ниже имени «Андрей 02» красовалась надпись «Артур Б.». Забавное соседство, не замечал раньше. В конце концов, что я теряю? Если меня не защитит закон, может, справится беззаконие?

Трубку сняли с третьего гудка.

– Да?

– Привет… Артур, это ты?

– Это я, – весело подтвердил голос на том конце линии. – А кто ты?

– Я… фельдшер со «Скорой», помнишь, с плечом тебя возил…

– А-а! Здравствуй, Саша, дорогой! Как твое ничего? Родители здоровы?

Я сглотнул. Надо же, он меня помнит! Чего уж не ожидал…

– Ничего – это еще слабо сказано.

– Слышу по голосу, что у тебя на сердце погано, – проницательно произнес Артур, моментально становясь серьезным. – Нужна помощь?

– Да… нужна. – Я, неожиданно сам для себя, всхлипнул. – Очень нужна…

– Ты где, Саша?

– Я? На Цветочном сижу. Пиво пью. Реву, как баба.

– Там и сиди, ладно? Пей пока свое пиво, я через двадцать минут буду. Где тебя искать?

Запинаясь, я объяснил. Язык мой уже потихоньку начинал заплетаться.

– Все, дорогой, все понял. Жди, скоро приеду. Не уходи только никуда.

– Не уйду.

Минут через пятнадцать я уже благополучно приканчивал бутылку, хотя обычно не отличался любовью к алкоголю. Интересно, какой дурак придумал, что пьянство решает проблемы? Чушь полная. Мне было еще больнее и еще обиднее. Сейчас, правда, я себе казался сильнее и злее, чем тогда, на этой трижды проклятой Краснознаменной. Сейчас, будь моя воля, я бы всю эту шушеру в асфальт бы закатал, напалмом бы выжег это гадючье гнездо! Пациенты, мать вашу! Быдло чертово! Будь я тогда в подобном состоянии, за первое же матерное слово этому хряку заехал бы в нос. Плевать, что было бы потом. На все плевать.

Напротив меня притормозила серебристая «девяносто девятая», коротко посигналив. Впрочем, дверь ее тут же распахнулась, выпуская крепкого паренька, коротко стриженного, наряженного в спортивные штаны и просторную майку с изображением какого-то дорогущего джипа, с ревом несущегося по пустыне.

– Артур?

– Здорово, Саша, – рукопожатие его едва не сломало мне пальцы. – Допивай, да пошли в машину. Там сиденье помягче, да и ушей поменьше. Пошли.

Я очутился на переднем, неожиданно просторном, сиденье машины. В ней вкусно пахло чем-то синтетическим, но приятным, как может пахнуть только новая машина. Переливался на панели огоньками магнитофон, из которого лилась ненавязчивая музыка – точнее, лилась она отовсюду, казалось, что колонки спрятаны даже в сиденье. Мы отъехали в пустующий тупик между двумя домами, остановившись возле глухой стены одного из них, щедро расписанной мелом и краской дворовыми детишками на межличностно-эротическую тему. Я сидел, тупо глядя на одну из надписей и уже слабо соображая. Погорячился я с выпивкой.

Артур заглушил машину, щелкнул зажигалкой, оживляя кончик сигареты и с наслаждением затянулся, наполняя салон дымом, смешанным с каким-то ароматизатором.

– Рассказывай все, Саша.

Я начал рассказывать – запинаясь, путая слова, заикаясь – сначала тихо, потом все громче, злее, вспоминая каждое сказанное мне обидное слово, приводя все разговоры во внезапно всплывших в памяти деталях, пока не заметил, что стучу изо всех сил кулаком по своему колену, а по щекам снова текут слезы. Еще один раз я бы рассказывать не стал – переживать это третий раз за сутки было явным перебором.

– Пойми меня правильно! Ну, понятное дело, приедь я пьяный, приедь на что-то действительно серьезное и скажи: «Блин, не знаю, что делать» – такая реакция с их стороны была бы хотя бы обоснована! Но сейчас – за что?

Парень молчал, внимательно разглядывая алеющий кончик сигареты, струящий в обтянутый кожей потолок сизую струйку дыма.

– Я все сделал правильно! Все, что от меня зависит! Только на руках ее не таскал – да и то потому, что не дали. Надо было – понес бы! Все бывало, когда нас долго ждали, и матом обкладывали, и кулаками размахивали, но потом-то извинялись. Потом, когда мы помощь оказывали. А сейчас… а-а, твою мать! Я слова все уже растерял, не знаю, как это выразить, понимаешь?

Артур погасил сигарету, щелчком пальца отправил ее в окно – и неожиданно шарахнул кулаком по рулю, громко выругавшись по-армянски. Машина удивленно бибикнула, явно не ожидая такого от хозяина.

– Чего ты хочешь от меня, Саша?

Внутри меня все оборвалось. Все утро я слышал этот вопрос – перед тем, как быть посланным со своими проблемами на все четыре стороны. Вот и сейчас… впрочем, а чего я ожидал?

– В смысле?

– Что – в смысле? – Артур понизил голос. – Я конкретно спрашиваю, чего ты конкретно хочешь – чтобы я просто этому выродку табло сломал или чтобы он еще и извинился перед этим?

От неожиданности предложения я закашлялся. Парень терпеливо ждал, не отводя от меня глаз.

– А ты… можешь?

– Если бы не мог – не предлагал бы.

– Я… даже…

Его рука легла мне на плечо.

– Прежде чем отвечать, Саш, послушай меня, ладно? Я тебя внимательно слушал, послушай и ты меня. Не спеши с ответом – послушай. Я почему тебе это говорю? Потому что человек ты хороший, это сразу видно. Уж не обижайся на мои слова, я правду говорю. У тебя на лице просто написано: «Я порядочный, хороший, безобидный». А в нашей жизни жрут именно таких. Потому что другие способны сами сожрать в ответ. И тот удод, что вчера в твой адрес словами сорил, он это тоже почувствовал – потому и быковал на полную катушку. Если бы на твоем месте был бы я, пусть даже в одиночку, он бы так себя не вел, я тебе отвечаю.

– Так что же мне, перестать быть хорошим? – спросил я.

– Нет, зачем? Я этого не говорю. Да и не сможешь ты. Не сможет цветок ландыша в репейник превратиться. Не в этом дело. Ты хороший врач, ты искренне любишь людей, ты знаешь свое дело – просто, Саша, ты не в состоянии заставить других это понять и оценить.

– Почему?

– Да все просто, – фыркнул Артур. – Я закурю еще, ты не против?

Я качнул головой.

– Вся проблема в том, что любой камень, который считается драгоценным, должен быть дорогим и малодоступным. А то и вообще недоступным. Это закон жизни. Уж прости за пример. Даже если ты алмаз – тебе, чтобы тебя дорого оценили, нужна огранка и хорошая, прочная и внушительная оправа, способная защитить тебя, сдержать любой удар. Тогда тебя будут уважать, хорошо относиться и бояться. А если алмазы раскидать по дороге, их все будут топтать ногами, пинать, разбрасывать – и считать, что все нормально. Так и с тобой получилось. Я не сомневаюсь, что ты хорошо соображаешь в своем деле, да вот только заставить других это оценить не можешь. Ты работаешь бесплатно. Это значит, что спрос в случае чего будет не с твоих больных, а только с тебя, правильно?

– Правильно…

– И я ж про то. Ты не думай, что я попусту воздух трясу – у меня дед врачом был, царство небесное. В деревне жил, но уважаемым человеком был, ого-го. С ним все – все, Саша, – за руку здоровались, в магазине очередь уступали, подвозили в город без вопросов, если надо было. Просто по одной причине – понимали, что если какая беда случится, кроме дяди Сурена, никто не поможет. А здесь все не так. И как мой дед делал, уже не получится.

– А как получится? – глухо спросил я.

– Получится так, как ты захочешь, – пристально глядя на меня, сказал Артур. – Вижу, колеблешься ты. Даже сейчас – колеблешься. Тебе больно сделали, разрешения не спросили, за добро твое говном измазали – а ты уже готов простить. Не вопрос, можно простить. Но ты учти, Саша, одну вещь – в следующий раз, когда ты или кто из твоих близких приедет к этому козлу, он уже, поняв, что беспредельные варианты прокатывают безболезненно, распустит руки. Я тебе отвечаю за базар – распустит. Такое прощать нельзя. За свои слова надо отвечать, кто бы ты ни был. Ты меня понимаешь?

Я только кивнул, горло внезапно перехватило спазмом.

– Поэтому я тебя еще раз спрашиваю – чего ты хочешь от меня?

– Пусть поймет, что был неправ, – хрипло ответил я. – И хорошо поймет.

– Не сомневайся, дорогой, – заводя машину, хмыкнул Артур. – Объяснять я умею. Давай сейчас я тебя домой отвезу, а чуть позже, как поспишь да отойдешь, позвоню. Ты где живешь?

Пока мы ехали к моему дому, я молчал, бездумно рассматривая проносящиеся мимо машины, дома, столбы, деревья, прохожих и прочие декорации моей жизни, еще вчера казавшейся если не простой, то хотя бы понимаемой. Одно событие просто взяло, скомкало мой маленький мирок, перевернуло его с ног на голову, взбаламутило то, что давно осело во мне на дно. И я не знаю, что будет дальше. Впервые, может быть, за много лет.

Я – фельдшер «Скорой помощи». Я пришел, чтобы спасать людей. И искренне собирался это делать, не задаваясь вопросом – а кто будет спасать меня от людей? Такой мысли даже не всплывало в голове. Медицинская психология, курс которой был бегло нам прочитан в училище, обещала нам, что больные будут неадекватны, так как восприятие объективной реальности, да и вообще, любых внешних раздражений, у них будет искажено вследствие внутренних страданий. Все так, наука нам не лгала – она просто недоговаривала, что неадекватность это не просто будет иметь место быть, она будет прогрессировать, эволюционировать и вырождаться. И люди не просто будут злиться, испытывая страдания, а уже будут искать виновного в них. Крайнего. Козла отпущения в белом халате, который удачно подвернулся под руку. Его можно безнаказанно обругать, оскорбить, унизить – все спишется на страдание и особенности характера. Очень удобно. Людям всегда нравилось пинать беззащитных, прав Артур.

И вот результат – я сижу в бандитской машине, собираясь совершить акт возмездия, не просто словами, а действиями, которые для того здоровяка будут, надо думать, очень болезненными. Я что, к этому стремился? Разве этого хотел, получая медицинский диплом? Неужели нет другого пути в нашем мире, чтобы заставить ценить труд медика?

Нет, наверное. С волком можно разговаривать только на волчьем языке. Человеческого он не поймет. А люди все больше становятся похожими на волков. Вопрос в том, хотим ли мы, медики, оставаться в роли овец?

Я – не хочу!

Машина остановилась возле моего дома и даже возле моего подъезда.

– Не прощаемся, – произнес Артур. – Жди звонка.

– Артур?

– А?

– Скажи… – я помолчал, формулируя фразу. – Скажи, почему ты мне помогаешь?

– То есть – почему? Я же тебе обещал.

– Ты меня прекрасно понял. Ты – сильный, я – слабый. У сильных есть масса возможностей не держать свое обещание перед слабыми. И все же ты приехал, выслушал, пообещал помочь – почему?

Теперь помолчал Артур, глядя в окно.

– Знаешь, Саша, ты не совсем прав. Сила – это понятие относительное, сегодня она есть, а завтра ее не будет. У меня друг есть… был, точнее, в поликлинике врачом работает. Получает, по нашим меркам, гроши. Как-то я, было дело, за рюмкой коньяка, вздумал над ним посмеяться – по-дружески, конечно, но посмеяться. Мол, дурак ты, Ленька, выбрал нищенскую профессию, живешь впроголодь и всякую шелупонь облизывать должен. О чем ты думал, мол, вообще, когда работу себе выбирал? Он посмотрел на меня без всякого юмора и сказал: «Сейчас ты на коне, Артур, слов нет. Все у тебя есть – бабки, связи, машина хорошая, дом большой, жена-красавица. Много таких, как ты, которые считают, что от смерти откупиться можно. А потом их долбает инсульт, они лежат в своем доме по уши в собственном дерьме, даже глазами нормально пошевелить не могут, машина ржавеет в гараже, связи теряются, деньги кончаются, а жена-красавица, устав горшки таскать, уходит к другому или становится страшной сукой. И вот тогда прихожу я, простой врач, без джипа под задницей и толстого бумажника – но каждый твой вдох теперь зависит от меня. А тогда мы и посмотрим, кто из нас дурак». Обиделся он сильно, мы с ним два года как не общаемся. Но слова его я очень хорошо запомнил. Ты – хороший врач. А я со своим плечом врачей повидал, пришлось, есть, как говорится, с чем сравнить. Тебя надо беречь. Как тот алмаз. Усекаешь?

– Вроде бы, да, – тихо сказал я. – Ладно, до встречи.

* * *

Из похмельного сна меня вырвал голос Кипелова, поставленный у меня на звонок. Я недоуменно уставился на сотовый, пытаясь сообразить, что это такое и почему так шумит. Нет, пиво мне точно не пошло на пользу.

– Да… алло?

– Саша, это Артур. Проспался?

– Ну… почти что.

– Вот и молодец. Одевайся, машина за тобой заедет через десять минут. Давай, братан, пошевеливайся, время дорого.

Некоторое время я ошалело пялился на замолкшую трубку, пытаясь переварить услышанное. Через десять минут за мной приедет какая-то машина. Зачем, интересно? Просыпающаяся память подсунула утренние воспоминания, заставив сморщиться. Давно не было такого поганого настроения с утра… а теперь еще и с вечера. Я мельком глянул на часы. Начало девятого. Вот это подремал.

Я успел ополоснуть лицо под холодной водой из крана и закапать нафтизин в красные с похмелья глаза, когда во дворе прозвучал мелодичный сигнал.

– Иду, иду, – пробормотал я зеркалу. – Бегу, теряя тапки.

Меня ждала все та же «девяносто девятая», только за рулем сидел не Артур, а худощавый паренек, с большим выпирающим кадыком, создающим впечатление, что он что-то не проглотил до конца. Несмотря на вечернее время и севшее солнце, паренек был в зеркальных темных очках, отбрасывавших блики от фонаря подъезда, зажженного жильцами заранее. Увидев меня, открывающего дверь, он оглушительно хлопнул пузырем жвачки, взлохматил соломенного цвета волосы и протянул руку:

– Вовчик.

– Саша, – ошалело представился я.

Вовчику на вид было не более восемнадцати. Или шестнадцати – я не рискнул выяснять. Просто сомневался немного, есть ли у данного юнца права.

– Погнали? – скорее утвердительно, нежели вопросительно сказал мой новый знакомый, одновременно вдавливая педаль акселератора. Меня, в свою очередь, вдавило в кресло. Мы действительно погнали.

Стиль езды Вовчика был стандартный для нынешней четырехколесной молодежи – газ до пола, а тормоза придумали трусы. Такие, как я, например. У меня были стойкие опасения, что мы не доберемся до пункта назначения, каким бы он ни был.

– Давно за рулем? – спросил, чтобы отвлечься от бешеной гонки, я.

– С детства, – солидно ответил паренек, не переставая жевать.

– Так уж и с детства?

– Ну… отец на колени сажал, рулить давал, – пояснил Вовчик. – Приучал, короче.

– Ясно…

Беседа на этом умерла. Остаток пути мы проделали в молчании, под рев истязаемого мотора и визг протестующих покрышек на поворотах. Я примерно понимал, что едем мы за город, но не спрашивал куда. Предчувствия были у меня какие-то нехорошие.

Поездка наша закончилась на заброшенной конечной остановке автобусов, примыкающей к пыльному бетонному забору кирпичного завода. Остановка пустовала уже года четыре, с тех пор, как в этот район пустили маршрутки, которым не нужен был большой круг для того, чтобы развернуться. Люди оккупировали их теперь в полусотне метров отсюда, а брошенное бетонное кольцо с огороженной поломанным металлическим заборчиком газоном, сочетавшим в себе рослую магнолию и пучки безымянных трав, потихоньку приходило в запустение. Даже фонари тут не светили, лампочки в них благополучно перегорели, отработав свой срок, а поставить новые никто не удосужился.

Впрочем, сейчас тут освещение присутствовало. У бетонного короба остановки, отделанного местами оставшейся мелкой плиткой, в ряд стояли три иномарки, бросая ослепительные пятна света в глубь маленького помещения. Там, скорчившись на лавке, чудом уцелевшей за четыре года разрухи, понуро сидел мой старый знакомый – здоровяк с улицы Краснознаменной. Рядом с ним, пуская дым сигаретой, стоял Артур.

Я вышел из машины и направился к остановке, чувствуя, как предательски подрагивают колени. Только я миновал замершие иномарки, двери их распахнулись, выпуская наружу пятерых плечистых ребят, бритых наголо и одетых спортивно – как раз для драки.

– Здравствуй, Саша, дорогой, – негромко сказал Артур, бросая сигарету. – Тут с тобой один знакомый пообщаться хочет. Просто пищит, как хочет.

Здоровяк что-то буркнул, не поднимая головы. Форму одежды он со вчерашнего вечера так и не сменил, и щетина на физиономии была в неприкосновенности, да и запах перегара доносился до меня за три шага. Но что-то неуловимо изменилось в нем. Может, не слышно было мата? Следов побоев на нем я не обнаружил. Как же они его сюда притащили, интересно?

– Где вы его выловили? – спросил я.

Артур презрительно фыркнул.

– Я не мент, чтобы вылавливать. Домой к нему приехали, забрали.

– Неужели сам поехал? Там же их человек пятнадцать было!

– Не человек, а шакалов, Саша. Гиен. Крыс подвальных. На одного слабого им толпой накинуться нетрудно, а вот кого покрупнее они шарахаются.

– А когда ствол в рыло пихают – вообще молчат, – негромко сказал один из парней сзади.

– Ладно, время дорого. Саша, тебе есть, что сказать этому типу?

Я посмотрел на здоровяка, злобно зыркнувшего на меня исподлобья, и покачал головой. Что мне ему сказать? Что он поступил нехорошо? Если он не тупой, а такого впечатления он пока не производит, то и сам поймет. Если же тупой – какой смысл напрягать голосовые связки, разговаривая с пустым местом?

– Ладно, – кивнул, словно только этого и ждал, Артур. – Тогда мне есть, чего добавить. Ты, чмошник, своим вчерашним поведением очень-очень сильно обидел моего близкого. Настолько сильно, что и представить себе не можешь. Если бы ты мне хоть одно слово вякнул из того, что ты вчера базарил, я бы тебя грохнул прямо там, в твоем крысятнике, на глазах у твоей родни. И, отвечаю за слова, грохнул любого бы, кто бы за тебя влез. Потому что для того, чтобы вступаться за такое дерьмо, как ты, – это надо быть самому дерьмом. Саша – человек добрый, он с хамлом разговаривать не обучен, он обучен спасать людей. И спас их столько, сколько тебе, удод, и не снилось. Тебе есть, что ему сказать за вчерашнее?

– Чё, нажаловался, аптекарь х…ев? – прохрипел, вставая, здоровяк. – Чё, думаешь, крышу себе нашел? Да я тебя, сук…

Договорить он не успел – Артур одним неуловимым ударом руки в челюсть сбил его с ног. Что-то мерзко хрустнуло. Меня кто-то оттолкнул сзади, проталкиваясь вперед. Миг – и передо мной выросла стена из спин, бритых голов и мелькающих рук и ног, наносящих тупые удары по воющему на грязном, заплеванном, щедро усыпанном окурками и использованными презервативами, полу телу.

Артур вышел из толпы, брезгливо отирая ссаженный кулак о спортивные штаны.

– Об зубы ободрал, – равнодушно сказал он, становясь рядом. – Братья, до смерти его только не оприходуйте. Смотри, братан, – обратился он ко мне, – во все глаза смотри. Так будет с каждым, кто тебя обидит. Я тебе это говорю, и я за свои слова отвечаю.

Я смотрел. Мне ничего другого не оставалось.

Я молчал. Мне нечего было сказать.

Я не сожалел о происходящем сейчас. Нисколько. Мне мерзко было смотреть, еще противнее слушать, совсем неприятно присутствовать – но я не жалел об этом. В конце концов, ни одна яичница в этом мире не приготовилась без раскалывания скорлупы яйца. А если это болезненно для яйца… ну, что ж, кому сейчас легко?

В дебрях разума

– Антоха!

– А? – я повернул голову на голос.

– Иди, обсохни, я покараулю.

Даже не пытаясь спорить, я торопливо кивнул и пересел из крутящегося кресла на лавку у двери машины, рядом с открытым окном, в которое врывался хоть и горячий, но все же освежающий морской ветерок. Торопливо оттянул ворот форменной рубашки, позволяя потоку воздуха забраться внутрь и осушить струйки пота, стекающие по груди.

Серега пересаживается в кресло, не сводя глаз с «клиента», сидящего в глубине салона, в дальнем конце лавки. Да, караулить необходимо, слов нет, тип очень и очень проблемный. Правда, сейчас он занят – очень внимательно и аккуратно раскладывает что-то, одному ему видимое, на ножном конце носилок, периодически макая палец в рот. Ну и пусть играется, главное, чтобы не скакал, как недавно во дворе РОВД.

Я, приподнявшись, зажмурил глаза и высунулся по пояс в окно. Мощный поток воздуха ударил меня – упруго, сильно, но очень приятно. Тут же Серегина рука дернула меня за штанину.

– Куда поперся, выпадешь!

– Ничего, полечишь, – фыркнул я, растопыренной ладонью кое-как расправляя взлохмаченные ветром волосы.

– Нет, не брал! – громко говорит наш пациент.

– Точно не брал? – строго спрашивает Серега.

– Да побожусь!

– Верю-верю, не надо. Продолжай. И ровнее клади.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Мужик грязен и вонюч до невозможности, посему я просто благословляю лето и возможность открыть окно в машине. Иначе бы точно задохнулись, пока его везли. Этого товарища нам подкинуло отделение милиции в поселке Кипарисовый, в сорока километрах находящегося от Центра. Это зона работы не нашей подстанции, но психиатрическая бригада у нас на весь город одна, поэтому приходится кататься. Оно бы и ничего, да долгое петляние по приморскому серпантину, да еще в такую жару, когда куры ночью несутся вкрутую, в громыхающей «газели», ползущей со скоростью безногого калеки – удовольствие ниже среднего. Ну, и сам пациент, разумеется, тоже не добавляет оптимизма. Классическая delirium tremens[12]12
  Белая горячка.


[Закрыть], прямо как в учебнике. Согласно данным анамнеза, охотно представленным местным шерифом Аниськиным, данный индивид беспробудно пил в течение месяца с лишком, зарабатывая деньги на сдаче своего домишки отдыхающим, а сам ночуя, благо теплое время года, где придется, согласно погодным условиям. Был арестован за административное правонарушение, которое он совершил на клумбу возле дискобара, за что и был закрыт в КПЗ на стандартные пятнадцать суток. И после трех дней вынужденной абстиненции случилось то, что должно было случиться в его беспробудно пьющем случае – бедолага стал ловить в камере змей, с кем-то громко и скандально разговаривать, грохотать кулаками по металлической решетке и плакать. Участковый, не сталкивавшийся с подобным ранее, все списал на вздорность характера и сначала пытался лечить недуг интенсивной мануальной терапией в виде подзатыльников и охаживания ребер дубинкой, но потом смекнул, что терапия не оказывает должного эффекта, и вызвал нас.

Дядька встретил нас, забившись под лавку в маленьком закутке, отгороженном от остального помещения металлической крупноячеистой решеткой из сваренной накрест арматуры, выкрашенной в казенный зеленый цвет. Мылся он, судя по виду и запаху, скорее всего, на свое совершеннолетие, а еще, в силу наличия алкогольного делирия и неизбежной гипертермии[13]13
  Повышенная температура тела.


[Закрыть], был весь залит потом. Иными словами, силой его тащить в машину ни у меня, ни у Сереги никакого желания не возникло – перчатки бы не помогли, тут скорее нужен костюм химзащиты. Поэтому, как обычно, обманули.

Долго я фыркал, читая функциональные обязанности фельдшера психиатрической бригады, за знание которых расписывался еще при поступлении на работу. Тогда все принял за чистую монету, не зная специфики профессии, все казалось разумным и логичным. Теперь бы я с удовольствием взял эту макулатуру и сходил бы с ней по большим физиологическим делам… впрочем, нет. Гораздо охотнее я бы взял того, кто это все сочинил, запихал бы его в машину психбригады и заставил бы сутки работать строго по написанному, согласно каждому пункту. А утром отвез бы растерзанное тело в заведение «Земля и люди». Иначе бы не получилось. Согласно обязанностям, больных обманывать нельзя. Дескать, хуже будет. Но и силу чрезмерно применять к ним тоже нельзя, они же не преступники, а больные люди. Все вроде бы логично, ad impossibillia nemo obligatur[14]14
  К невозможному никто не обязывает (лат.).


[Закрыть], разве нет? Вот только как работать-то, чтобы и самому не пострадать при этом?

Складно было на бумаге, да забыли про овраги. А они глубоки бывают, можно и ногу сломить.

– Чего залез? – поинтересовался я, натягивая перчатки.

– Тссс… – прошипел наш подопечный. – Не спугни!

– Кого?

– Да тихо ты! Она же улетит!

– Кто улетит? – шепотом заговорщика спросил Серега, доставая вязку из кармана.

– Да инопланетянка, – оглянувшись, поведал мужик. – Я ей место уступил… ну, всю ночь ее туда-сюда, это… понял, короче? А сейчас жениться хочу.

– На ней? – участливо поинтересовался я.

Мужик кивнул, залез пальцем в рот и стал сосредоточенно что-то там искать. Наш врач, Анна Викторовна, покачала головой. Часто наши «белочники» что-то ищут во рту – то шелуха от семечек им там мерещится, то рыбья чешуя, которую все никак не могут достать.

– Что ты там во рту потерял? – спросила она. – Семечка прилипла?

– Да нет, волос растет, – досадливо отмахнулся мужик, цапая грязными пальцами язык, белый от налета. – Дергаю, а он снова вырастает.

– Ладно, мальчики, – кивнула врач. – Я с участковым поговорю, а вы давайте работайте.

Мы синхронно мотнули головами в согласии и зашли в камеру.

– Звать-то тебя как, Казанова?

– Э?

– Как тебя зовут, спрашиваю?

– А, этот… Альберт.

– Ну, тогда поехали, Альберт.

– Куда?

– Как – куда? – удивился Серега. – Брак ваш регистрировать.

– Не-е, вы чё, она же улетит!

– Никуда она не улетит, – успокоил я. – Мы защитное поле поставили, сутки продержится, а тут дел на пару часов.

– Не, мужики, я так не могу.

– Альберт, ты что, охренел? – спросил Серега, занимая позицию слева от него. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь?

– Нет, не понимает, – включился я. – Альбертик, родной мой, ты хоть башкой своей догоняешь, что ты Конвенцию Четырех Созвездий нарушил?

– Кого? – ошарашенно спросил мужик.

Новость, правда?

– Конвенцию, кого! Переспал с жительницей туманности Андромеды, не оформив документов, и думаешь, что все так прокатит? Да нам Альфа Центавра так холку намнет, если узнает, что год враскоряку ходить будем. Ну и облучился, само собой.

– Где облучился?

– Да здесь же, – фыркнул Серега. – Волос из языка растет? Растет! Думаешь, отчего? Я тебе объясню – ДНК у вас несовместимы, вот и мутировал ты. Так что надо тебе срочно ехать и колоть анатоксин, чтобы это прекратить.

– Пошли, пошли, – тороплю я его, помогая выбраться из-под лавки. – Никуда она не денется, поле надежное, выдержит.

– Точно?

– Обижаешь…

Заболевший тезка Эйнштейна покорно брел до самой машины, после чего вдруг, без всякой видимой причины, прыгнул на меня, нанося удар кулаком в ухо. Я, ибо был начеку, увернулся, хватая его за бьющую руку и швыряя через вытянутую ногу на землю. Вдвоем с Серегой мы скрутили ему руки и буквально закинули в салон «газели», потому что Альберт идти не хотел, упираясь грязными кроссовками в порог машины и крича что-то дурным голосом. Впрочем, в машине он сразу утих, несколько раз шмыгнул носом и забился в угол. Мы ему не препятствовали – пространство между носилками и лавкой маленькое, особенно не поскачешь, а задняя дверь закрыта на замок и еще, для надежности, прихвачена крючком на стальной проволоке, прикрепленной к лафету носилок.

Минут через пять в кабину забралась Анна Викторовна.

– Ребята, готовы?

– Готовы.

– Не стали вязать?

– Да ну его – вязки пачкать, – отмахнулся Серега. – Удержим.

– Смотрите сами. Коля, в наркологию.

И вот мы едем, а точнее – ползем обратно в Центр, исходя потом в раскаленной солнцем, стоящим в самом зените, машине. За окном, словно издеваясь над нами, играет яркими бликами светло-зеленая гладь моря, практически ровная, без всякого колыхания и грязи, которую никак не разгребут на городских общественных пляжах Центрального района, чистая настолько, что даже с дороги видно каменистое дно. Хочется прямо отсюда, с обрыва, прыгнуть в эту прохладную соленую воду и не выныривать, как минимум, до вечера.

– Палыч, прибавь оборотов, а? – умоляюще просит Серега. – Сколько можно телепаться?

– Там фура идет, не обгонишь, – флегматично отвечает водитель.

Наш водитель Николай Павлович имеет два почетных звания – Тормозяблик и Небесный Тихоход, потому как ходит и ездит он с одинаковой скоростью – очень медленно, ибо является живой и ныне здравствующей квинтэссенцией вселенского пофигизма. Никакие крики, понукания и угрозы на него не действуют, на все он реагирует равнодушным молчанием либо краткими ответами, ненавязчиво посылающими нас в пешее эротическое путешествие, преимущественно с уклоном в сторону мужской урологии. Впрочем, даже эти посылы звучат лениво, без необходимой в данном случае экспрессии и жестикуляции.

– У-у, гад, – пробормотал я.

– Кого? – оживает Альберт.

– Да никого, сиди спокойно.

– Мужики, курить есть? – помолчав минут десять, спросил пациент.

– Есть, но у нас в машине не курят, – отрезал Серега.

Клиент беспокойно завозился на лавке. Надо его развлечь разговором, пока опять чего-нибудь не придумал. Этого инструкция тоже не предусматривает, а жаль. Очень действенно.

– Слышишь, Альбертик, – позвал его я, протягивая ему бланк сообщения в поликлинику с обратной, пустой, стороны. – Чего тут нарисовано, никак не разберу?

Тот взял лист и начал его вертеть.

– Да баба голая какая-то…

– И все?

– Ну… вот еще дорога, мужик там стоит возле колодца… О, черти вот тут, в углу!

– Какие черти? – заинтересовался Серега.

– Черные, синие и другие, – пояснил клиент.

– Другие – это какие?

Альберт погрузился в глубокую задумчивость. Вот и пусть думает.

– Так я ж вообще, того… – внезапно сказал он куда-то за шкаф с инвентарем. – Не ходил даже туда.

Все понятно, переключился на другую волну. Алкоголики с делирием слышат голоса, идущие откуда-то, в нашем случае – из-за шкафа.

– А ты чем вообще занимаешься в жизни? – снова спросил я. Ответ в принципе у них у всех стандартный – «временно не работаю», даже если это «временно» растягивается лет так на двадцать.

– Людей правлю, – смущенно ответствовал клиент.

– В смысле?

– Ну, что – в смысле? Там… у кого три ноги – две делаю, у кого рук нет – выращиваю… вообще, из динозавров даже людей делаю!

– Поганец ты, поганец, – сокрушенно покачал головой Серега. – Я-то, балда, думал, эволюция там, метеорит упал – а вот куда динозавры сгинули, оказывается! Ты из них людей понаделал!

– Хоть бы одного оставил, – поддакнул я. – Любопытно посмотреть на них.

– Так у меня дома есть! – оживился клиент. – Хочешь – принесу?

– Договорились. Сейчас только дела сделаем, и принесешь.

Альберт надолго замолк, и остальную часть дороги мы проделали в молчании. В городе страшенные пробки, тянущиеся до самого Краснодарского кольца – центральной транспортной аорты города, все полосы дороги забиты в три ряда в каждую сторону. В одной безнадежно застряла наша же бригада, отчаянно пытающаяся проложить дорогу воем сирены и светом проблесковых маячков. Бесполезно, разумеется, – люди не любят «Скорую» и не торопятся пропустить машину. Возможно, потому, что искренне считают, что беда бывает только с другими, и не допускают самой мысли о том, что бригада может сейчас ехать к их же близким.