Текст книги "Люди и города средневекового Севера"

Автор книги: Олег Овсянников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Из Архангельского порода в новый острог были подвезены пушки и порох. Острог, конечно, не мог защитить посады от пожара и разоренья, но жители могли укрыться за его стенами. Не отличалась значительной силой и огневая мощь укрепления: «...людей в нем служилых с огненным боем всего 50 человек, а иных нет». Однако «ворам» под стенами Холмогорского острога пришлось вновь столкнуться с тем, что они уже хорошо знали и испытали на себе, – со смелостью и стойкостью северян, активностью в обороне.

Первая вылазка холмогорских стрельцов и «охотников» закончилась тем, что штурмующие потеряли важную возможность скрытно подтянуть силы к острогу и укрепиться на подступах к нему (стрельцы подожгли близлежащие посадские постройки и церковь Зосимы и Савватия, чтоб «ворам» близ острога «не засесть»).

Казаки осадили острог с двух сторон – со стороны Глинского посада и со стороны Падракурья и стали готовиться к решающему штурму наугольной башни «с возами соломенными и смоляными».

Очередная вылазка защитников лишила осаждающих подготовленных к штурму зажигательных снарядов. Разногласия в стане неприятеля и, вероятно, неуверенность в результатах предстоящих штурмов заставили его отказаться от дальнейшей осады острога и уйти.

Более сильным врагом оказалась Северная Двина, которая подмыла берег и разрушила острог. События показали, что оставлять крупнейший двинский посад без достаточно сильной крепости опасно. Поэтому по государеву указу на Холмогорах «в Качкове острог поставили на новом месте для того, что прежний острог, который был в нижней половине, от Двины реки стены и башни подмыло и льдом сломило».

Описание нового холмогорского острога, поставленного при воеводе Дмитрии Петровиче Пожарском-Лопате между Курцевским и Глинским посадами (точнее, на Курцевском посаде), не было опубликовано, и поэтому характер этого холмогорского укрепления не был известен. Правда, в свое время «Архангельские губернские ведомости» отмечали, что острог, построенный в 1621г., имел четверо ворот – Северные, Спасские (южные), Алексеевские (восточные) и Западные 19. Сейчас представилась возможность дать более полную и точную характеристику военно-оборонительного сооружения, положившего начало постоянной крепости «на Холмогорах».

Описание нового холмогорского острога полностью приводится в писцовой книге Мирона Вельяминова и его помощников 1622– 1624 гг., т. е. вскоре после завершения строительства. Точная дата постройки холмогорского острога не 1621, а 1623 г.: «На Курцове на посаде острог, а поставлен тот острог в один тын во 1623 году Спаса с Курцова на земле деревни дьячей Качкова тож да деревни Фадеевской» 20. Острог имел 11 башен: 4 четвероугольных и 7 шестиугольных, двое ворот – под Спасской шестиугольной башней и водяные, ведущие в крепость. Овтальные девять башен были глухими. Территория укрепления была довольно значительной – стена с башнями имела протяженность 962 сажени с полусаженью, это в два с лшрним раза больше Архангельского деревянного «города» (417 сажен). Все угловые («наугольные») башни имели два этажа «мостов» и соответственно три яруса «боя»: подошвенный, средний и верхний. Кроме того, четвероугольные башни с напольной стороны имели также три яруса «боев». В стене были бойницы нижнего боя и с висячих галерей – с «мостов» через бойницы верхнего боя защитники могли простреливать близлежащую местность.

Следует признать, что пушечный «наряд» не соответствовал масштабам укрепления – он невелик, всего 19 стволов. Это можно объяснить лишь тем, что крепость была только что построена и вооружение ее не было доведено до конца. Кстати, на это обстоятельство наталкивает и мизерный запас «зелья», хранящегося в казенном «анбаре» – 44 пуда 9 гривенок. Появление крепости на Холмогорах, в постоянной резиденции двинского воеводы, свидетельствует о той роли, которую играли холмогорские посады в политической и экономической жизни Русского Севера.

В самом конце XVII в. холмогорские укрепления были, по-существу, перестроены заново. По крайней мере, это можно заключить из грамоты Афанасия в Архангельский монастырь, сообщавшей, что по царскому указу 1691 г. надлежит холмогорский город «построить вновь», для чего необходимо выбрать «человека добраго и строениям грацким и хоромным ведущаго». Эта грамота открывает переписку холмогорского владыки со своими подчиненными, которая является интереснейшим источником как для изучения постройки холмогорского укрепления, так и для истории организации строительства на Севере вообще.

В грамоте от 27 января 1692 г. архиепископа Афанасия игумену Антониево-Сийского монастыря Варфоломею указывается обеспечить выбор и присылку специалистов из монастырских вотчин в связи с необходимостью ремонта холмогорской крепости: «По именному великих государей указу... велено на Холмогорах древяной город осмотря, буде ветох, строить против прежнего двиняны посацкими людми и уездными волостными монастырскими против иных город... А по досмотру двинских земских старост Ивана Бусинова с товарыщи той холмогорской город ветох весь и

башни и стены многие огнили, а иные в ветхости пошатились. И от Архангельских проезжих ворот до Глухой башни городовую стену бурею поломило. А мерою вокруг того города и з башнями восемь сот двадцать две сажени» .

Строительные работы осложнялись тем, что предварительно следовало разобрать пришедшие в негодность участки стен, а потом уже возводить новые: «за теми монастырскими Сийскими и иных двинских монастырей плотниками городовая стена, которая досталась на вашу монастырскую долю разобрать и построить, и та стена стоит неразобрана»,—подгоняла сийскую братию грамота от 3 апреля 1692 г.

Приведенные нами документы раскрывают практику государственного строительства, когда, наряду с «мирскими людьми» в затратах участвуют и двинские монастыри.

Особенно важен тот факт, что строительство явилось, по существу, восстановлением прежнего «города», т. е. по старому плану «города», имевшего длину стен и башен 822 сажени (почти на 140 сажен меньше острога 1623 г.).

В 1693 г. прибывающего в Холмогоры Петра I встречали два полка, стоявшие «полным строем» по площади от Богоявленских ворот до пристани государевой, на обруб было выкачено 13 пушек.

Трудно восстановить название башен и число городовых ворот. На планах «уездного города Холмогор» даже XIX в. отчетливо прослеживается расположение валов и рвов «города». Побывавший в Холмогорах во второй половине XIX в. А. Г Тышинский не только указал на следы оставшихся укреплений, но и сделал попытку научной графической реконструкции средневекового укрепления. Для понимания планировки Холмогорского «города» конца XVII в. большое значение имеют два плана, повидимому, начала XVIII в., хранящиеся в фондах Центрального Государственного В о енн о-¦исторического Архива22. Планы эти полностью совпадают и отличаются только масштабом. Они озаглавлены «Чертежи города Холмогор, деревянной рубленой в две стены да 11 башен деревянных стоит близ Двины реки на обрубе». План зафиксировал остатки «города», который почти заново ставился земскими и монастырскими плотниками в 1692 г.

Последний «Холмогорский город» в плане представлял собой многоугольник – явление довольно распространенное в практике оборонного зодчества Руси XVII в. Есть все данные предполагать, что он в основных чертах сохранил планировку острога 1623 г. «Лицо» острога, ето главный фасад выходил на Северную Двину, поэтому именно на этом участке было сосредоточено большое число башен – 5 из 11. В этой же части «города» находились и трое городских ворот. Напольные стороны «города» защищали башни, расположение которых позволяло обороняющимся организовать в случае необходимости перекрестный огонь с флангов. По всему периметру «города», за исключением стороны, обращенной к Двине, перед городовыми стенами проходил ров. Вероятно, имелись и другие укрепления – частик, надолбы. Остатки рва и вала «города» конца XVII в. сохранились до наших дней.

С осени 1613 г. холмогорцам ни разу не пришлось отражать нападения неприятеля. Создание и вооружение довольно мощного укрепления на Холмогорах явилось заботой правительства о необходимости иметь в низовьях Двины вторую линию обороны на случай высадки у Архангельского города неприятельского десанта и перенесения военных действий на сушу. Именно этим можно объяснить, что в 1701 г. в царском указе Двинскому воеводе Алексею Прозоровскому и архиепископу Афанасию наказывалось «городы Архангельской и на Холмогорах крепить и жить в великом опасе от шведов», однако наряду с этим, приказывалось всех служилых людей отправить к Архангельску.

Это подтверждается и другими документами. Так, «Росписной список двинской стольника и воеводы Василия Ржевского» от 2 февраля 1702 г. сообщает, что наряд Холмогорского «города» состоял из 9 пушек (3 медных и 6 железных) и 2 пушек железных скорострельных: «из вышеописанного числа сведено с Холмогор к Архангельскому городу медных и железных 7 пушек и с ядрами, а остальные 2 пушки железные, да 2 скорострельные, да 170 ядер оставлены на Холмогорах»23. Таким образом, в начале XVIII в. в Холмогорах осталось лишь 4 пушки.

Наконец, печальный урок начала XVII в. наглядно продемонстрировал, как опасно оставлять крупнейшие северные посады без крепостей, которые могли бы укрыть местное население от истребления и отразить неприятеля.

Как и другие северные укрепления, Холмогорский «город» располагался на посаде и занимал незначительную площадь последнего. Сам посад не имел никаких дополнительных оборонительных линий.

Впоследствии, в связи с завершением строительства Новодвинской крепости и успехами русского оружия над шведами в Северной войне, «город на Холмогорах» окончательно потерял свое военное значение.

ПУСТОЗЕРСК И ПУСТОЗЕРСКИЕ «АПОСТОЛЫ»

октябре 1690 г. караван, состоящий из повозок и рыдванов, сопровождаемый стрельцами, медленно тянулся по осеннему бездорожью на север. По «именному указу» великих государей Иоанна и Петра Алексеевичей в ссылку ехали князья Голицыны. Цари «указали у князь Василия и сына его князь Алексея Голицыных честь и боярство отнять». В вину Голицыну было поставлено «доброхотство» царевне Софье, неудачи крымского похода, в результате которого он «казне учинил великие убытки, а государству разоренье и людям великую тягость»24. Указ был написан 9 сентября 1610 г. и предписывал князя Василия и князя Алексея сослать в ссылку в Каргополь с женами и детьми под охраной стольника Федора Бредихина и двадцати московских стрельцов.

Голицыны находились еще под Москвой, в Троице-Сергиевом монастыре, а 15 сентября 1690 г. пишется новый царский указ – стольнику Павлу Скрябину надлежало принять ссыльных и везти их из Каргополя в Пустоозеро.

Пока гонцы развозили царские грамоты, караван с князьями продолжал свой путь. Не доезжая Тотьмы, повозки «с княжнами, и с детми и с жопками в воду все обломились» – не выдержал первый тонкий ледок. Утопающих удалось спасти с большим трудом, но потом они «... лежали в беспамятстве много время». В Тотьме пришлось задержаться – жена Алексея Голицына княжна Марья родила двух дочерей. Только 16 января 1691 г. караван достиг Яренского городка. Летом, получив струги, кормщиков и гребцов, Голицыны прибыли в Холмогоры, а 23 июня в Архангельский город. Начинался самый опасный и трудный отрезок пути по морю от Архангельска до Пустозерского острога. 1 июля 1691 г. три лодьи вышли с Архангельского рейда. Шторм встретил легкие суденышки в самом устье Двины. Надвигались туманы... Погода на взморье была такова, что все не только монастырские и торговые лодьи, карбасы, но и иноземные корабли были вынуждены прервать плавание и укрываться от ветра. В челобитной в Москву Василий Голицын подробно описал все перипетии этого переезда: «...а за Мегрою рознесло нас холопей ваших врознь со стольником в розные места... И било нас у Моржевского острову и лодью на песок кинуло и роз дробило... и насилу достигли реки Семжи, близ устья Мезенскова...»

Голицыны оставались «на Кевроли и на Мезени», ожидая своей участи. 21 апреля 1714 г. архангельский вице-губернатор Алексей Курбатов доносил царю о смерти в Двинском уезде в Волокопенежской волости князя Василия. В последующее время вдова и сын Голицына были возвращены из ссылки.

Среди «студеных» просторов болотистой безлесной тундры, вблизи Шарозера в течение нескольких столетий стоял деревянный острожек. История Пустозерского (в древности Пустоозерского) укрепления не изобиловала крупными военными событиями. Под его стенами ни разу не разыгрывались крупные военные баталии, история острога не знала драматических сцен осады и штурма, но этот центр русского средневековья заслуживает пристального внимания, ибо в истории русского государства занимает свое, особое место.

После разгрома новгородцев в конце XV в. великий князь Московский стал полновластным хозяином огромной и богатой территории севера. Но земли на крайнем северо-востоке были еще не освоены.

На рубеже XV—XVI вв. из Двинской земли на северо-восток ушла в поход московская рать. «Летописец, содержащий в себе Российскую историю», так описывает это событие: в 1499 г. ве¬

ликий князь «... посла рать в Югру лыжную, Устюжан до Вычагжан, Вымич, Сысолян, Двинян, Пинежан, а воеводы были с ними князь Семен Федорович Курбский, да князь Петр Ушатой, да Василей Бражник Иванов сын Гаврилова. Они же ходивше на лыжах пеши зиму всю, да Югорскую землю всю вывоевали и в полон вели» 25. Поход 1499—1501 гг. явился первым крупным военным и экономическим мероприятием московского князя, проведенным им в северо-восточных областях русского государства. Именно в результате этого похода на северо-восток на рубеже XV—XVI вв. и возникает Пустозерский острог.

Первую перепись – «письмо» Пустозерска сделали лишь в 1563—1564 гг. Яким Романов и Никита Пятунин, а в 1574—1575 гг. «дозор» производили писец Василий Третьяков-Дементьев сын Агалин и подьячий Степан Федоров сын Соболев, после чего Пустозерская волость вплоть до 1678—1679 гг. не подвергалась ни «письму», ни «дозору» (в этих годах волость переписывалась под руководством стольника и воеводы Гаврила Тухачевского). Книга «дозора» Агалина хранилась в Пустозерской приказной избе до конца XVII в., в 1670 г. она упоминается в списке «архивных дел», принятых воеводой Григорием Нееловым. Книга этого «дозора» не дожила до наших дней, но именно в ней содержались ценные сведения о Пустозерске второй половины XVI в. В 1669 г. пустозерский воевода Иван Неелов сообщал царю о том, что у него есть книга «письма Василия Огалина да подьячего Степана Федорова 82-го года ветха, а в ней написано волость Пустоозерская да Усцелемская слободка, а острогу и тюрьмы в Пустоозере не было...», т. е. данные последнего в XVI в. «дозора» (1574—1575 гг.) в Пустозерске острога не зафиксировали. Из переписки того же воеводы с царем становится известной точная дата возобновления Пустозерского острога – 1665 г.

Существование укреплений в Пустозерском остроге можно связывать с теми событиями, которые происходили на севере в это время. Иноземные купцы настойчиво желали избавиться от русского посредничества в торговле с северо-восточными районами европейского Севера и Сибирью, установить непосредственные контакты с промысловыми районами.

На протяжении XVII в. при смене пустозерских воевод давался царский «наказ». Новый воевода, вступающий в должность, обязан был у прежнего «взяти острог и острожные ключи, и наряд и в казне зелье и свинец и всякие пушечные запасы», принять документы, хранящиеся в Приказной избе. Особо подчеркивалось жить в мире с «окологородной самоядью»– «держать ласка и береженье, и государеву дань велети с них имати данщикам прямую, а неправд бы им никоторых чинить не велеть». Эта заинтересованность в мирных отношениях с местным населением объясняется главным образом получением регулярной дани «мяхкой рухлядью».

Основная часть царского наказа посвящена той роли Пустозерского острога, которую он должен играть как военный, сторожевой и экономический форпост русского государства: «... кораблям никаким приставать и торговать не давать, и мимо Пустозерской острог на кораблях никаких людей к Сибирской стороне отнюдь никакими мерами не пропускать ...к Пустозерскому острогу приставать ничего для и отошли бы они назад». Под «никакими» торговцами царский наказ имеет в виду иноземных купцов – «а в Пустозерском остроге торговать им не с кем, место пустое, поставленное для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят из Московского государства в Сибирь торговати...» .

Одна из задач Пустозерского острога состояла в том, чтобы противостоять волнениям «немирной самояди», которая ставила под угрозу бесперебойное поступление даннического «мягкого золота». Так, в 1669 г. с Холмогор в Пустозерский острог по указу царя были посланы «500 стрелцов со всем строем, для приходу войною Карачевской самояди и остяков на Пустозерский острог», а пока стрельцы не прибыли, воевода должен был «от воровской самояди жить бережно, ...чтоб их до Пустоозерского острогу не допустить».

Вряд ли в это время Пустозерская крепость была готова к сколько-нибудь существенным военно-оборонительным мероприятиям. Состояние военного снаряжения ее хорошо охарактеризовано по документу 1670 г. По «росписному списку» Пустозерского острога при передаче его воеводой Иваном Савиновичем Нееловым воеводе Григорию Михайловичу Неелову новый воевода получил: «...государев острог и острожные ключи. А в остроге в анбаре 20 государевых пищалей ручных з жагры (ручки) перепорчены и перержавели, к стрельбе не годны, да пищаль з замком, да в осыпном земляном погребе государевы зелейные казны 805 пуд с полупудом пороху, 61 пуд свинцу» 28. В 1680 г. воевода Андреян Хоненев отписывал царю о ветхости в Пустозерском остроге житниц, зелейного погреба и тюрьмы.

Как видно из «рошисного списка», Пустозерокий острог никогда не был вооружен пушечным «нарядом», а располагал только ручным огневым боем – ручными пищалями, которые к этому времени не были годны к стрельбе. Какое-то военное значение острог несомненно продолжал играть и в XVIII в. Так, в 1731 г. «самоеды» с целью «грабежа» с ружьями, пиками и стрелками направились с р. Оби на Печору, в Пустозерский острог.

Остатки пустозерских укреплений, относящихся, по всей видимости, к XVIII в., довольно хорошо просматривались еще во второй половине XIX в. в 2 верстах от с. Пустозерского, вблизи Шароозера и протоки Гнилки на невысоком мысу. С северной и восточной сторон сохранились рвы и валы. По этим данным трудно, однако, представить характер сохранившихся укреплений. Графических материалов по пустозерским укреплениям сохранилось немного: это план Пустозерского острога XVII в., опубликованный Ф. Ласковоким, и план, снятый иностранцем Витсенем (XVI в.) .

В плане острог – почти четырехугольник (северная сторона была немного скошена). По углам ограды стояли четырехугольные башни, пятая четырехугольная башня находилась на северной стороне, обращенной к Пустозерской губе, и была проезжей (остальные глухими). Ограда острога, по подсчету Ф. Ласковского, не превышающая 82 сажени, представляла собой стоячий тын, заостренный в верхней части, так называемый тын «на иглах». Под стенами острога был выкопан ров, окружающий укрепление со всех сторон. Ни система укреплений Пустозерска, ни его вооружение не позволяют считать его способным выдержать скольконибудь серьезную осаду. Существование укреплений в нем носило в определенном смысле политическое значение – единственная «государева крепость» на крайнем северо-востоке Руси.

Ценным документом по истории Пустозерска второй половины XVI в. является «платежница» с недошедшего до нас «дозора» 1574—1575 гг. 30. По этому документу Пустозерск имел 3 церкви «с трапезами» и «на погосте келья» и 9 человек церковных чи-

План Пустозерского острога.

нов. Всего в Пустозерске было 144 двора с 282 жителями, из них 92 двора со 193 жителями – «дворы оброчные» и 52 двора с 89 жителями – дворы «тяглые беспашные». «Платежница» указывает на некоторый рост Пустозерска по сравнению с переписью 1563—1564 гг.: прибыло 47 дворов с жителями. Однако прибывшие не имели своих промыслов: «а промыслу у них в угодьях

нет никоторых, кормятся о старых жильцах, наймутся у них по их промыслом», т. е. по существу являются наемной рабочей силой – наймитами.

«Платежница» является ценным документом еще и потому, что дает данные об этническом составе Пустозерска. Среди населения можно отметить выходцев с юга – «новокрещен ногайской Михалко Тулунтаев», «Перша Каэибердеев новокрещен ногайской» и др., выходцев с Двины, Кулоя, Вологды, пермяков. С «окологородней самояди» собиралось по «пети сороков соболей в год». Основу хозяйства населения составляли промыслы. В Пустозерье на промысел приходили и из других районов Севера: «Да в Пустозерский же уезд на морские острова приходят двиняне, устяжане и пинежане да на море промышляют, бьют зверь моржа, а царю к великому князю в казну дают с того своего промыслу десятую кость, зуб лутчей...».

В челобитной 1667 г. пустозерские крестьяне так описывают свое бедственное положение: «... а мы бедные людишки бедны и безхлебные и безоленные, что было оленишок остальных от прежних самоедцких грабежов и тех достальных всех самоядь отгонила... дле рыбных и белужьих промыслишков не ходим на море и судов у нас морских лодей и кочей нет, что делать не умеем и не из чего, лесу нет...»31. Вполне естественно, что ремесло в Пустозерске было очень слабо развито и удовлетворяло лишь самые минимальные бытовые и хозяйственные нужды населения. Та же «платежница» перечисляет некоторых ремесленников: Гриша Михайлов, Игнаш Левонтьев – скорняки, связаны с обработкой сырья с пушного промысла, Пашко Иванов – кузнец, Оверкейко—плотник и Чаша – сапожник. Существовал в Пустозерске и кабак. Так, за 1614 г. положено было собрать «кабатцкие прибыли... 77 рублев 23 алтына с полуденгою». Представление о Пустозерске будет не полным, если не упомянуть о том, что со второй половины XVII в. он превращается в место ссылки.

За тысячи верст от Пустозерска, в далекой Москве в августе 1667 г. решалась судьба зачинателей русского раскола: «...бывших протопопов муромского Аввакума, симбирского Никифора, буде они в раскольных церковных винах своих... прощения и благословения просить не учнут... и распопу Лазаря и Епифанца .., отрезав, у них по языку, послать их всех с Москвы в Пустоозеро» 32. 21 августа, после казни «все четверо вкупе» были сосланы в Пустозерский острог, куда и прибыли глубокой зимой 12 декабря 1667 г. Казнили «на Москве» не всех четверых, а только двух. Аввакум в своем «Житие» так описывает эти события: «...также братию Лазаря и старца казня, вырезав языки, а меня и Никифора протопопа не казня сослали в Пустоозерье».

Опасность ссыльных подчеркивалась и режимом их содержания: для них велено было «зделать тюрьму крепкую», с полной изоляцией от внешнего мира и запрещением общаться между собой. Тюрьму надлежало «огородить тыном вострым в длину и поперег по десяти сажен, а в тыну поставить 4 избы колодником сидеть, и меж тех изб перегородить тыном же». До постройки подобной тюрьмы воевода был вынужден поместить колодников в избы пустозерских крестьян, предварительно выселив их, так что ссыльные сидели «по одному человеку в избе, за караулом».

Сам Аввакум так описывал свое пребывание в пустозерской темнице: «...запечатлен в живом аде плотно гораздо; ни очию возвести на небо возможно, едина скважня, сирень окошко... А на полу том воды по колено, все беда. А сежу наг, нет на мне ни рубашки, лише крест з гойтаном: нельзя мне в грязи той сидя носить одежды. Я уж не жалея, когда ел, когда не ел, – не спрашиваю и не тужу о том многожды. Иногда седмь дней, иногда десять, а иногда и сорок не ел» 33. Строгая изоляция узников была вызвана опасениями воздействия их на местное население. Не следует забывать, что пребывание «борцов за старую веру» в Пустоозере падает на годы возмущения соловецких монахов (так называемое «соловецкое сидение»). Поддержка и помощь соловецким «сидельцам» со стороны местного населения Севера придали всему движению определенный социальный оттенок. В 1669 г. к пустозерским узникам снова обращаются с требованием «покаяться». Убедившись в том, что сломить упорство ревнителей старой веры не удалось и на сей раз, им снова «учинили казнь» – Аввакума посадили в земляную тюрьму, а «прочим товарищем» приказали «резать без милости языки и сечь руки».

Новую попытку склонить раскольников к покаянию можно рассматривать как определенный идеологический маневр правительства в условиях безуспешной осады взбунтовавшегося Соловецкого монастыря.

Однако никакие запреты не смогли оборвать нитей, связывающих «колодников» с ик единомышленниками на свободе. В одном из посланий к боярыне Морозовой Аввакум писал, как они с Епифанием сделали потайной ящичек в топорище стрелецкого бердыша. Страстные послания Аввакума продолжали гулять по Руси, из пустозерских страшных «осыпных изб» были написаны и переправлены «верным людям» десятки разнообразных сочинений.

Приближались последние дни узников. В 1682 г. в Пустозерский острог прибыл капитан стрелецкого стремянного полка Иван Лещуков. Проведенный Лещуковым «сыск» показал, что, несмотря на строжайшие запреты, Аввакум имел при себе книги, рукописи и даже рисунки. После сыска он вместе с «злоименитыми клевреты» (имеются в виду сподвижники неистового протопопа – распопа Лазарь, раздиакон Федор и бывший старец Соловецкого монастыря Епифаний) был в «струбе сожжен». Во время казни погибли и непереправленные «верным людям» рукописи одного из самых ярких аппозиционеровнпублицистов XVII в.

Аввакум Петров, сын деревенского священника, родился в 1621 г. В 40-х годах XVII в. он примкнул к кружку так называемых «ревнителей благочестия», куда входил и Никон, будущий патриарх «всея Руси». Кружок пользовался покровительством царя Алексея Михайловича, надеявшегося найти в нем поддержку церковным реформам, направленным на укрепление царской власти и международного положения Русского государства. Однако пути бывших единомышленников круто разошлись. Став патриархом, Никон употребил немало усилий для укрепления церковной власти, за что и был отстранен от патриаршества, а в 1666– 1667 гг. пострижен в монахи. Наиболее оппозиционно как к светской, так и церковной власти выступил Аввакум. Поразительна была стойкость и прямота этого человека: свои суждения он одинаково резко мог высказать воеводе, патриарху и царю. Из-под спуда религиозных и мистических наслоений у Аввакума бил чистый родник любви к простому народу, который «мается шесть-ту дней на трудах». Нет сомнений в том, что именно страстность в обличении господствующих классов, идея о равном праве всех людей на блага жизни снискали популярность его противоречивому «учению».

Более 80 произведений принадлежат перу этого публициста. Ссылки не сломили Аввакума, который накануне смерти писал: «Да ведомо будет всем верным человеком повсюду правда и неправда».

Однако Аввакум и его единомышленники были не единственными узниками Пустозерска. В документе 1670 г. перечислены как «ссыльные», вероятно, имевшие ряд послаблений, так и тюремные узники: «Да ссыльные люди: пименский Суконников с сыном

Стенькою, нищий Юшко Федоров, распопы Лазаря жена Доминика, да человек их Стенька, Благовещенский бывший сторож Андрюшка Самойлов; в тюрьме: Киприян Нагой, да в особной тюрьме в розных осыпных избах ссыльные люди, бывший протопоп Аввакум, распопа Лазарь, раздьякон Федька, бывший старец Епифаний за караулом сотника Московского Лариона Ярцева и московских стрельцов десятника Сеньки Тимофеева с товарыщем».

Не миновали Пустозерской ссылки и некоторые высокопоставленные лица. После смерти царя Алексея Михайловича в Пустозерск в 1676 г. был сослан любимец царя боярин Артамон Матвеев, переведенный в 1680 г. в Мезень.

ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ ОНЕГА

рудно ответить на вопрос, когда возник Каргопольский посад. Однако о его древности говорит уже тот факт, что он был известен как место ссылки замечательного русского публициста XII или XIII в. Даниила Заточника, написавшего свое знаменитое «Слово». Ссылки на упоминание в Сказаниях о Мамаевом побоище князя Глеба Каргопольского являются не более как ошибкой. Как справедливо полагают ученые, в древние рукописи Сказания вкралась описка, так как существовал лишь князь Глеб Карголомский и Ярославский.

В XVI в. Каргопольский посад был уже довольно значительным. Побывавший на Севере, вероятно, в 1564—1576 гг. царский опричник фон Штаден был поражен размерами посада и назвал его «городом на перевале». До осени 1612 г. Каргополь не имел военных укреплений, поэтому фон Штаден подчеркивал «незащищенность» поселения. Каргопольцы, так же как и онежане, мехрежане, устьмошане, ездили за солью к поморским варницам и продавали ее затем в Каргополе вологжанам и белозерцам. Каргополь действительно стоял «на перевале» – здесь поморскую соль взвешивали на весах, грузили на суда и она шла дальше на юг. Уже в XVI в. в Каргополе и Турчасове в значительном объеме применялась наемная рабочая сила – «казаки», которые находились под контролем местных таможенников. Развивались и ремесла, главным образом, железоделательное, связанные с потребностями речного судоходства. Даже неполная «сотная» с писцовых книг по Каргополю XVI в. насчитывает 476 тяглых дворов, в которых жило 523 человека.

Во второй половине XVII в. (1663 г.) в Каргополе выполнялся большой царский заказ по поковке кос и топоров. К выполнению заказа были привлечены не только каргопольские посадские кузнецы, но и кузнецы турчасовские и монастырские. Каргопольских «работных людей» во второй половине XVII в. часто посылали в Москву 3 Весной 1666 г., согласно царской грамоте, каргопольский воевода Иван Едокуров должен был «выбрать из каргопольцев работных 700 человек мужиков добрых» и прислать Москве. Очевидно, воевода медлил с выполнением царского указа и в апреле того же года к нему прибыло грозное царское послание: «...а буде не вышлет, и на нем написано пени 500 рублев». Может быть, угроза подействовала, в конце апреля 1666 г. карголольцы прибыли в Москву и разместились в Красном селе. Как рабочая сила они использовались, вероятно, на нескольких объектах. В мае только на Аптекарском дворе работало 60 каргопольцев-плотников. В 1668—1669 гг. из Каргополя опять были затребованы работные люди в царское село Измайлово, где развернулись широкие строительные работы – возведение т. н. Виноградной плотины.