Текст книги "Скажи миру – «нет!»"
Автор книги: Олег Верещагин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
А я вспомнил надпись, которую Танюшка прочла на полу башни, где мы нашли оружие. TRAP. ЛОВУШКА.
– Свен, Свен… – Лаури тронул его за плечи. – Свен ярл, мой побратим… Как две руки были мы с тобой, как два зорких глаза… Как жить мне теперь, когда половина моя осталась в этих скалах мертвой? Как сражаться, если отрублена моя правая рука? О Свен, что я скажу Изабель?!
Он закрыл глаза мертвому. Меня передернуло. Не от страха, не от отвращения. От тошнотного осознания ужасного факта: Свен умер. Его больше нет.
– Приведите сюда тех урса, что взяли, – сказал Лаури, поднимаясь и доставая широкий нож. – Я порадую тебя, брат, – тихо произнес он, обращаясь к мертвецу. – Порадую…
К нему подтащили урса, бросили на колени. Лаури схватил его за волосы, уперся коленом в спину…
Я отвернулся.
Отслужи по мне, отслужи…
Я не тот, что умер вчера.
Он, конечно, здорово жил
Под палящим солнцем двора!
Он, конечно, жил не тужил,
Не жалел того, что имел…
Отслужи по мне, отслужи —
Я им быть вчера расхотел!
С места он коня пускал вскачь,
Не щадил своих кулаков…
Пусть теперь столетний твой плач
Смоет сладость ваших грехов…
Пусть теперь твой герб родовой
На знаменах траурных шьют!..
…А он бы был сейчас, конечно, живой,
Если б верил в честность твою!
Но его свалили с коня,
Разорвав подпругу седла…
Тетива вскричала, звеня, —
И стрела под сердце легла…
Тронный зал убрать прикажи!
Вспомни, что сирень он любил…
Отслужи по мне, отслужи —
Я его вчера позабыл!
Я вчера погиб не за грош —
За большие тыщи погиб!
А он наружу лез из всех своих кож —
А я теперь не двину ноги.
В его ложе спать не ложись —
Холод там теперь ледяной…
Отслужи по мне. Отслужи.
Умер он. Я нынче – другой…
Александр Розенбаум
На равнине между скалами и лесом полыхал громадный костер. Сжигали Свена ярла, а с ним – двух его павших людей и одного человека Тиля, возле огненной могилы которых Лаури лично зарезал девятнадцать схваченных урса. Трех своих погибших людей Борислав похоронил на кладбище в одной из горных долин.
У меня потерь не было, хотя Сергею сильно разрубили ятаганом спину, сломав ребро, а Игорька Мордвинцева ранили толлой в правое плечо, повредив сухожилия. Мы отдыхали в горных пещерах Борислава…
Чехи жили очень хорошо. У них был скот, они сеяли зерно и разводили огороды в нескольких удобных долинах. Пещеры отапливал пар (впрочем, из-за этого тут было сыровато). Они ткали льняные и шерстяные полотна и даже работали с серебром, месторождения которого имелись в горах. Действовали несколько водных двигателей.
А еще они отбивали нападения – снова и снова.
Борислав сам показывал мне свое владение. Явно по-мальчишески гордясь им. И я его понимал.
– А это – наш тронный зал, – сказал он без усмешки, пропуская меня вперед в сводчатый проем.
Внутри, в овальном зале, горели факелы. Навстречу мне с двойного… ну, трона, что ли… покрытого шкурами, над которым висело знамя со львом, поднялась задрапированная в плащ девушка. Борислав обошел меня и, встав возле нее, весело представил:
– А это княгиня Юлия…
«Ута», – подумал я удивленно. Это мне вспомнился рисунок из учебника истории за 7-й класс, статуи на каком-то соборе: герцог Эккерхед и его жена Ута. Тонкое, красивое лицо, немного печальные глаза, щека естественным жестом прижата к высоко поднятому вороту плаща… Мальчишески стройный Борислав ничуть не напоминал широколицего, кряжистого, вовсе не дворянски-утонченного Эккерхеда… да и Юлия с крепкой спортивной фигуркой не была похожа сложением на хрупкую Уту… но вот лицо, его выражение, этот жест… Странно – я был просто очарован. Ничем другим и объяснить было нельзя то, что я встал на колено перед троном и, взяв руку Юлии, наклонился к ней губами. А потом, распрямившись, тихо сказал:
– Я рад встрече, княгиня Юлия. Здравствуй.
* * *
– Пусть ваши раненые лежат у нас. – Борислав бросил мне на руку теплый плащ на меху. – Выправятся – мы проводим их к вам… И вот еще что. – Чех посмотрел мне в глаза. – Может быть, вы переберетесь сюда совсем? Нам нужны люди.
Я посмотрел вниз, в долину, где еще дымил костер, а над горами, над лесом, вставало бледное солнце.
– Нет, Борислав, – покачал я головой, – мы уже договорились: не сидеть на месте.
– Как знаешь. – Он не стал больше уговаривать, словно знал, что это бесполезно. – А раненых все-таки оставь.
– Оставлю, – согласился я. – Но сами не задержимся, уж прости, – нас ждут наши девчонки.
– Я понимаю, – кивнул он.
* * *
Я проснулся от того, что в мой спальник тянуло холодом. Не открывая глаз, я забурчал что-то, самому себе не совсем понятное, вытащил левую руку и закрылся откинувшимся клапаном. Дуть перестало, я снова пригрелся, но – вот скотство! – уснуть не мог. В голову дружным строем полезли разные мысли и заботы, еле слышно трещал костер…
А снаружи стояла странная тишина. Какая-то даже тревожная, я различал плеск ручья на склоне, и этот плеск звучал странно, одиноко и громко.
«Что-то случилось», – тревожно подумал я и сел в мешке, высвободив руки.
Мы заспались. В угол откинутой занавеси – как раз туда дуло – лился дневной – точнее, утренний – полусвет, четкой полоской лежавший на полу. В пещере было холодно, костер почти догорел.
Спросонья мечтая о тапочках, я нехотя вылез наружу. На меня немедленно напал колотун, и я, поправив плавки, рванулся подбросить дровишек на угли – и стоял, сунув руки под мышки и потирая одну ступню о другую, пока костер не разгорелся вновь. По пещере поплыли волны тепла, и я, удовлетворенно вздохнув, направился по шкурам к выходу. Приподняв край занавеси повыше, шагнул наружу – и окаменел.
Меня резануло холодом, но это дошло до моего сознания только через миг. А первое, что я увидел, – побелевший мир.
Нет, это был не снег. Просто ночью ахнул мороз и все вокруг – черные ветви деревьев, жухлую траву, камни, землю – покрыл иней. Ровным густым слоем. Дыхание взрывалось в воздухе белыми тугими облачками и растекалось струйками в стороны. Мир, казалось, онемел, и только ручей звенел одиноко – вот почему мне показался таким странным его голос.
«Так наступила зима, – подумал я, озираясь. – Наша первая зима пришла. Вот она, я ее вижу, и она холодная, как дома. И небо прозрачное-прозрачное… а солнце сейчас встанет…»
– Неплохо, а? – с камня возле входа соскочил Колька. Он был одет уже по-зимнему. – Это недавно так легло, я уже стоял… Ты давай отсюда, оденься, простынешь ведь.
– Доброе утро, – сказал я, улыбнулся и не без удовольствия нырнул обратно.
– Доброе утро! – крикнул мне вслед Колька и зашуршал по инею куда-то в сторону…
…Постепенно просыпавшиеся ребята и девчонки в обязательном порядке выбирались наружу, чтобы посмотреть вокруг. Даже Сергей вышел, хотя вообще-то старался поменьше вставать – неожиданно плохо заживала рана от ятагана. Выходила и Танюшка.
Ко мне не подошла…
…Иней скоро стаял, выглянуло и даже пригрело солнце, но с северо-запада медленно, почти незаметно, подбиралась серо-сизая снеговая туча во весь горизонт. Я объявил день свободным от тренировок – нипочему, просто так; а что, нельзя, в конце-то концов?! – и мы, раскочегарив на тренировочной площадке костер побольше, уселись возле него кружком и просто жарили свежее мясо, посматривая на тучу, заливающую небо расплавленным гудроном.
Игорь Басаргин взял свой «инструмент» (его, кстати, на общем совещании решили называть «гуслями» – и амбец, мы так хотим!). Тронул струны…
Когда-нибудь, страшно подумать – когда,
Сбудется день иной,
Тогда мы, дружище, вернемся туда,
Откуда ушли давно…
Север подумал и присоединился – два грубоватых, но красивых мальчишеских голоса пели вместе:
…Тогда мы пробьемся сквозь полчища туч
И через все ветра,
И вот старый дом открывает наш ключ,
Бывавший в других мирах…
Я и не заметил, как голоса Танюшки и Ленки Рудь тоже вплелись в песню:
…Обнимем мы наших любимых подруг,
Снимем рюкзак с плеча.
В забытую жизнь, в замечательный круг
Бросимся сгоряча.
Там август, как вилы, вонзает лучи
Теплым стогам в бока,
Там тянут речные буксиры в ночи
На длинных тросах закат…
Танюшка сидела по другую сторону огня от меня. И от этого был в песне горький привкус, похожий на запах полыни…
Я видел, что многие девчонки прилегли на плечи своих парней. И мне очень-очень захотелось, чтобы и Танька… ведь было же такое! Что я сделал не так, почему она в последнее время словно стенкой от меня отгородилась?!
Костер у подножья зеленой горы,
Тропа наугад и на ощупь.
Кому эта радость – ночные костры,
И разве остаться не проще?
И ради чего ты оставил свой дом —
Отчаяния, ссадин и пота?
Что могут увидеть глаза за горбом
Последнего дальнего взлета?
Пусть новые горы взойдут за хребтом —
Движенье дороже итога,
И дело не в том, что отыщешь потом,
А в том, что подарит дорога…
Я подтолкнул в огонь несколько полешек, выпрямился, удобней привалился к камню.
– Ребята, – вдруг сказала Кристина, – я вот что подумала… – стало тихо, хотя и без этого разговоров почти не было. – Вот мы сидим тут вместе все. По-моему, нам хорошо… – Это звучало немного смешно, но никто не засмеялся. – Я вот что хочу сказать… – Обычно Кристина за словами в карман не лезла, так что ее неожиданное косноязычие само по себе удивляло. – Я хочу сказать, что я, Кристина Ралеска, клянусь, – она протянула руку над огнем, – я всегда останусь со своими друзьями – плечом к плечу в радости и горе, до самой смерти, какой бы она ни была.
Вновь повисло молчание. Кристина села.
А я – встал. И, протягивая руку над огнем, обвел всех взглядом…
Сколько б ни стерлось лет
С тех незабытых пор —
Молча мне смотрит вслед
Школьный пустынный двор.
Ждет он шагов твоих,
Чтоб их легко узнать.
Разве он может их
Взять и под дождь прогнать?
Нам не дано пустить
Жизнь-кинопленку вспять —
Вовремя что-то простить,
Вовремя что-то понять,
Не упустить тот миг,
Что нам дарила жизнь…
Что ты раскис, старик?!
Мы ведь с тобой – держись!
Будет снова листва кружить,
Будет слово стихи рождать —
Обязательно будем жить,
Обязательно будем ждать!
Обязательно будем жить,
Обязательно будем ждать! [15]15
Ю. Шевчук.
[Закрыть]
Рассказ седьмой
Люди крови
Ты должен быть сильным
Ты должен уметь сказать
«Руки прочь, прочь от меня!»
Ты должен быть сильным —
Иначе зачем тебе быть?!
«Кино»
Я проснулся около семи – по ощущению, потому что не особо смотрел на часы, а свернулся удобнее в спальнике и остался лежать, с наслаждением переживая минутки приятного безделья. Судя по всему, никто не вставал еще, кроме дежурных.
Наверное, я бы опять уснул, но послышались шаги, голос Андрюшки Соколова что-то спросил, и я понял, что ошибся, – не семь, а восемь, смена часового. Начал подниматься кто-то – я вспомнил, что сейчас идет Мордва, и, со вздохом откинув клапан спальника, сел, кивнув всем, кто не спал.
Андрей, стоя у огня, стягивал куртку. Игорь, сидя на лежаке, шнуровал сапоги. По другую сторону костра сидела Ленка Власенкова с блокнотом на колене, а Наташка Бубненкова, пристроившись рядом с ней на корточках, мешала в побулькивающем котелке. В нашем жилище было достаточно тепло, хотя по полу, как всегда, поддувало. Я влез в штаны и отправился в угол умываться.
– Все тихо? – плескаясь водой из котелка, я искоса посмотрел на Андрея. Тот помотал растрепавшимися волосами, потом зевнул:
– Холодно… А так все тихо. Волки опять подходили к низу тропинки, дальше не пошли.
– Поел?
– Поел час назад… Я ложусь.
– Я пошел, – сказал Игорь, затягивая капюшон. – Когда чай вскипит – вынесите мне.
– Вынесут, иди. – Я проводил его до выхода, постоял, ежась, пока Игорь не занял место, и вернулся к огню. – Правда холодно… Чем кормите?
– Гуляш. – Наташка куском кожи прихватила ручку котелка, переставила на камень. – Немного… Еще вон там чай брусничный заваривается… Олег, я тоже пойду спать, ладно? Всем ведь уже вставать пора.
– Иди, конечно. – Я окликнул Андрея, который еще не лег: – Кинь сапоги… Оп. Спасибо.
– Лен, – обратился я к Власенковой, – ложилась бы ты спать тоже. Что я тебя, как маленькую, загоняю? Ведь каждый вечер почти!
– Да, Олег, – вместо нормального ответа спохватилась она, – там часа в три от Шверды двое прибежали.
– Ночью? Что случилось?! – встревожился я.
Ленка успокаивающе махнула рукой:
– Нет, ничего… Они нас всех зовут Новый год встречать. Прислали муки. Килограммов пятнадцать. Мы послов с твоей Танюшкой накормили, так я и не ложилась.
– Они что, ушли?
– Нет, вон там спят… Я, Олег, думаю – надо отказаться. – Она помахала блокнотом. – Это морально важно. Наш первый Новый год тут, мы все живы, вот и надо встречать самим… Я тут поглядела, – она вновь раскрыла книжку, – что мы можем соорудить на праздник… Вот смотри.
Вместо того чтобы смотреть, я с улыбкой тронул ее висок:
– Что бы мы без тебя делали?
– Питались бы одним мясом, – уверенно ответила она. – Ладно, хватит меня в нос тыкать. Смотри, говорю! – Она толкнула меня локтем в бок. – Если теперь есть мука – можно соорудить тортик, печенье… Кстати, остальное я предполагаю замутить на сухари. А то сожрут за полмесяца в виде свежего хлеба – и все, а весной фигу.
– Откуда у них зерно? – немного не в тему спросил я.
– Пшеница дикая в нескольких ущельях растет, я узнавала, – пояснила Ленка. – Они вообще неплохо живут.
– Неплохо, – кивнул я, – только вон едва отбились… Ладно, что там у тебя еще?
– Кисель, – она подчеркнула в блокноте ногтем строчку какой-то каббалистики. – И компот. Из сухофруктов. Леваш ягодный. Свежего мяса на леднике горы – сделаем шашлык с луком, жаль, помидорков и перчика нет…
– Помидоров, – педантично поправил я. – До Америки доберемся – будут и помидоры, и перец, и картошка. И кукуруза.
– Кукурузу я не люблю, – категорично отрезала Ленка и карандашом почесала нос.
– Не ешь, – согласился я. – Что там у тебя еще?.. Э, погоди, а уксус для шашлыка?
– Сделали мы уксус, – буркнула Ленка. – Думала, ты не спросишь… Яблочный, правда…
– Спросил, и что тако… – Я внимательно посмотрел на нее. – И бухло забодяжили?
– Какие слова… – вздохнула она. – Тоже надеялась – не сообразишь… Яблочную наливку поставили. Не очень много, так, по глотку… Ну, Олег, Новый год же!
– Ладно, ладно, – отмахнулся я. – Что там еще у тебя?
– Копченья – рыбка-птичка… Мед – в чистом виде подадим и в пряники… Ты не знаешь, как там, в древние времена, напиток тот, мед, делали?
– Не знаю, – признался я. – Читал много, а как делали – не в курсе.
– Ладно… Тесто сделаем на закваске, уже поставили… Салатик – рыбка соленая, капуста квашеная, свекла, соленые огурцы. И все, наверное?.. А, нет, грибов еще нажарим! Вот теперь все.
– Ну что, получится вполне приличный праздничный вечер, – одобрил я. Помолчал. Ленка тоже молчала, закрыв блокнот. Я спросил: – Лен, а как ты Новый год встречала?
– Дома, – тихо ответила она и, резко встав, сказала: – Я правда, наверное, пойду спать. Скажи Олегу… нет, я потом сама.
Она как-то очень быстро легла, а я взялся за гуляш – если честно, не ощущая его вкуса, хотя он был с жареным луком и каким-то очень вкусным соусом. Потом лениво потянулся к котелку с чаем – тот настоялся и был в меру горячим, но мне и пить-то как-то расхотелось, я заставил себя сделать несколько глотков и, поднявшись, накинул на плечи один из меховых плащей. Потом взял котелок и вышел наружу.
Еще не рассвело толком. Голубой свет лежал на сугробах, призрачно синели снежные шапки, устроившиеся на ветках. Особая зимняя тишина замерла над замороженным миром. Через проход в скалах я видел волка – он сидел в снегу на хвосте, подняв лобастую морду, и хмуро рассматривал меня янтарно-желтыми глазами. К волку подошел, низко опустив голову, второй – зевнул, нервно дернув головой, и, быстро повернув голову в мою сторону, замер.
Игорь подошел сбоку, похрустывая снегом. Я подал ему котелок.
– Мне ночью сон снился. – Игорь отпил брусничного настоя, помолчал и продолжал: – Тараканы взобрались на кухонную подставку и хором поют. Да ведь на три голоса! – Он дернул плечами и добавил: – Приснится же такое…
– Что пели? – спросил я. Игорь удивленно поднял подбородок: – Что пели? – повторил я.
– А черт его знает, – пожал плечами Игорь, снова отпив чаю. – Помню, что пели, и все… Ты, как Иришка встанет, скажи, чтоб пришла, скучно же стоять.
– Скажу, – пообещал я, направляясь обратно к пещере и плотнее запахивая плащ. Но навстречу мне вышли двое парней – позевывая и потягиваясь. Одного я узнал с ходу – это был Ян. Второй – смуглый синеглазый парнишка с золотистыми кудрями – нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и начал вытирать лицо, пофыркивая и сплевывая.
– Доброе утро. – Ян пожал мне руку. – С наступающим – так у вас говорят?
– Рождество-то отметили? – осведомился я.
– А то… Ну, пойдете к нам на Новый год?
– Вы что, сейчас обратно? – уточнил я. – Подождите, пока солнце взойдет… Князю и Юлии передай привет и наилучшие пожелания с благодарностью, но мы в своем кругу как-нибудь… И вообще, – я понизил голос и, опершись ладонью о камень, слегка прижал чеха корпусом, – не надо меня убеждать, что вы отмахали сорок километров, чтобы довезти нам милое приглашение и муку.
– Ладно, – охотно пожал плечами Ян. – Но сорок километров – это плевок… Люди и больше проходят… Георгий, иди сюда.
Золотоволосый подошел. Пожал мне руку и на очень плохом английском – как раз достаточно плохом, чтобы я понял, – заговорил:
– Мы живем на Скадаре, это озеро. Десять дней назад я был там.
Начало мне показалось очень интересным. Если я правильно помнил – до Скадарского озера на албанско-югославской границе было около восьмисот километров.
– Мы живем там третий год. Двадцать пять человек, в основном – греки. Две недели назад с юга к нам прибыли ребята, тоже греки – они живут на островах. Они предупредили нас, что идут урса – много, около полутысячи. Одеты по-зимнему, идут медленно, специально ни на кого не нападают. Когда урса пришли на наши земли, мы отступили, но взяли двух пленных. Одного – не из простых… из этих, странных, которые знают языки… – Я кивнул, вспомнив свой плен и допрос с невольной дрожью. – Он рассказал перед смертью, что его отряд идет специально на князя Шверду. Один из наших раньше жил на севере, он венгр – он знал, где живет Шверда. Мы пошли на север, чтобы предупредить. На берегу залива, километрах в ста отсюда, на нас напал отряд урса – другой отряд. Ференци убили толлой. Я был ранен, но легко, сумел оторваться и найти их… – Он кивнул на чеха.
– Через неделю после Нового года они будут здесь. – Ян вздохнул. – Поможете? Австрийцы с запада еще обещали подойти…
– Мы с тыла резанем, – добавил Георгий.
– Конечно, – кивнул я. – Через денек после праздника я подскочу к вам, все как следует обговорим.
– Тогда мы пойдем. – Ян оглянулся. – Борислав нас еще ночью ждал, но ваши девчонки тебя разбудить не дали.
– Вы собирайтесь, а я кое-что сделаю, – с этими словами я вошел внутрь.
* * *
– Вообще-то я очень люблю Новый год, но ради общего дела готов рискнуть. – Саня потянулся и зевнул.
Мальчишек я поднял и выгнал по насущным делам – большинство на тренировку, но Андрей Альхимович с Колькой и Валькой ушли на охоту, пообещав вернуться засветло. Большинство девчонок спали, только Ирка ушла к Игорю да Ленка Рудь и Наташка Крючкова поднялись и теперь занимались делами по хозяйству.
– Ничем не надо рисковать, – отмахнулся я. – Отпразднуем. Бери Сморча. Бери Бэна. Бери Севера. Пойдешь искать урса, про которых грек рассказывал. Не воевать с ними, а искать и контролировать передвижения. Помнишь, как тогда с бугровскими пацанами? – Саня кивнул, его лицо, обычно насмешливое и живое, построжело, глаза были внимательны. – Когда войдут в предгорья – пошлешь кого-нибудь ко мне.
– Похоже, ты всерьез собираешься воевать со Злом, – заметил Саня.
– Тебя это не устраивает? – осведомился я.
Саня пожал плечами:
– Ты – князь…
– Иди, разомнемся! – окликнул меня Сергей. Голый по пояс, он пританцовывал на снегу. Я махнул ему и, скидывая куртку, в которой вышел из пещеры, направился к поджидающему в боевой стойке другу. Через несколько минут от нас повалил пар, и Сергей теснил меня ко входу. В какой-то момент я подался в сторону, захватил его запястье и швырнул Земцова через себя, но он не упал, а встал на ноги и, засмеявшись, обнял меня за плечи мокрой от пота рукой:
– Отлично!
– Неплохо. – Я нагнулся за курткой. – Слушай… Когда разберемся с урса, пойдешь на юг?
– Пойду, – пожал он плечами. – Зачем?
Я засмеялся – ответ был вполне в его духе.
– Понимаешь, я весной хочу идти в Грецию. Надо бы заранее разузнать, что там к чему. Возьми Басса, Олега Крыгина – и посмотри. Йенс на карте ничего не показал, они там не были.
– Сделаю, – кивнул Сергей. – Давай-ка еще!
– Позже. – Я поймал брошенные Бэном клинки. – Ну, есть желающие?..
…Санек, как и все остальные, многому научился. Пожалуй, он даже ловчей меня владел двумя руками. Я замахнулся для рубящего удара сверху в голову палашом – Саня мгновенно вскинул дагу, но я не ударил, в самый последний миг дернув палаш назад и вниз – так, что он образовал с моей же дагой букву Х. В ее развилку попала выброшенная мне в грудь валлонка Сани, и я, сделав дагой такое движение, словно что-то соскребал со своего палаша, отбросил ее в сторону. Одновременно моя рука с палашом дернулась назад, вперед – и кончик клинка замер в сантиметре от груди Сани, который даже не успел опустить вскинутую над головой дагу.
– Если сделать это быстро, – отвел я клинки в стороны, – то такой удар неотразим… Коль, займись со всеми самбо. – Я вонзил клинки в снег и, достав из перевязи два метательных ножа, отошел к мишени. Тут же через куртку пробрался холод.
Последнее время я усиленно тренировался в метании и делал успехи. С кистенем – что-то не получалось, а вот ножи слушались меня все лучше и лучше. Но сейчас, бросив все три (и попав в цель!), я закончил тренировку и, подобрав оружие, пошел в пещеру, успокоительно махнув рукой в ответ на полетевшие в спину вопросы.
Девчонки поднялись, но вели себя достаточно вяло, как-то неактивно готовили завтрак и вообще больше делали вид, что занимаются делами. Танюшка вообще ничего не делала, если не считать того, что с вдумчивым видом играла с Ленкой Чередниченко в шахматы, недавно сделанные Колькой.
– Кто выигрывает? – спросил я, подходя и присаживаясь рядом.
– Первую играем, – ответила Ленка.
Танюшка мельком посмотрела на меня и, зевнув, уставилась в доску, расчерченную на плоском камне.
– Тань, я вот думаю, – вновь попытался я затеять разговор, – у нас где-нибудь толстая кожа есть?
– Есть, – отрезала она, – у тебя. Своя собственная.
Я убито вздохнул. Последнюю неделю Танюшка была какая-то взвинченная и всем недовольная. Когда я попросил ее постирать плавки – она их тщательно намочила в холодной воде и этот тяжелый, мокрый, ледяной комок бухнула мне на живот. На голый, между прочим. Не знаю, что на этот счет подумали другие, а я почему-то даже обидеться не смог.
– Олег, – уже в спину окликнула меня Танюшка. Я обернулся. – Нет, ничего, иди.
Я ушел не сразу. Какое-то время глядел на нее – и она отвела глаза.
* * *
Вадим догнал меня метрах в двухстах от нашего лагеря. Это было не особо трудно – я и на настоящих-то лыжах ходил так себе, а уж на самоделках… А вот он лыжником всегда был неплохим, что и доказал сейчас, легко меня настигнув и двинувшись рядом. Молча, ровным спортивным накатом. Я тоже помалкивал, отмахивая руками, только уныло.
В молчании Вадима было сочувственное понимание. Это меня бесило. Потом он сказал:
– Смотри, как вытерло.
Я глянул, куда он указывал, – на свое бедро. Чтоб удобней было идти на лыжах, я подвернул полы сделанной Танюшкой зимней куртки, и Вадим показывал на то место, где ножны палаша стерли кожу штанов до белесого цвета.
– Да, – равнодушно ответил я.
– Пусть Танька заплату поставит, – сказал он.
Я усмехнулся:
– Танька… Кто она мне, чтобы штаны латать? Сам сделаю…
– Олег, – очень серьезно сказал Вадим, – я вот понять не могу. Ты такой умный парень. И такой дебил в некоторых вопросах.
– Да? – не обиделся я. Мне было как-то все равно. – Ну например?
– Сергей на год почти младше тебя, – продолжал развивать свою мысль Вадим, – а они с Ленкой еще осенью подо всеми кустами в округе траву поукатали.
– Знаю, – лениво ответил я, – какой бы я был князь, если б не знал… И, между прочим, знаю и про вас с Наташкой. Только молчу, потому что это ваше дело.
Вадим намек, кажется, понял, но не унялся:
– Да я не об этом… Ты что, не понимаешь, за что она на тебя взъелась?
– Нет, – честно ответил я.
Вадим сделал большие глаза и постучал по лбу (своему) кулаком:
– Ну ты и ку-ку.
– Хороший звук, – заметил я, – постучи еще.
Он не преминул стукнуть меня в лоб и заявить:
– Звук еще лучше. Чистый дуб. Мореный. Она за тебя боится, а ты мало того что лезешь на рожон – вспомни, что ты отмочил, когда мы отбивали урса?! – так еще и ведешь себя как нерешительный кретин. Ты ее целовал?
– Не пользуйся тем, что я хуже хожу на лыжах, – попросил я.
– Не могу видеть, как на корню засыхает мой лучший друг. Не лопух, чай… И вообще – поехали-ка обратно, – предложил он, – завтрак сейчас. Или ты к братьям-славянам завтракать намылился? Так это мы только к следующему завтраку поспеем, не раньше…
Я остановился, откидывая капюшон.
– Нравится она мне, Вадим, – признался я. Он смотрел серьезно и понимающе. – Люблю я ее. Давно. Оттуда еще. Она косо глянет – и мне плохо. Улыбнется – в душе все поет. Понимаешь? Ведь у тебя есть Наташка…
– У нас с ней все не так… – возразил Вадим. Низачем стряхнул снег с большой разлапистой ветки. – Романтик ты, Олег. Ну, может, и она – тоже… Все. Не буду тебе больше ничего советовать. Но правда – идем обратно. Скоро Новый год, Олег. Глядишь, что-то у вас наладится…
…Танюшка нашла меня, когда я устраивал в импровизированной стойке свои лыжи. Подошла, тихо спросила:
– Зачем тебе кожа, Олег?
Я повернулся к ней. В зеленых глазах была чуточка виноватости, скрытая за деловитостью, как за дырявым плетнем.
– Куртку себе хочу сделать, – пояснил я, – доспех такой, как у ребят Лешки. Вон, Сморч делает такой.
– Есть толстая кожа. – Танюшка кивнула на закрывающую вход на склад плетенку, обтянутую шкурой. – Там. Я принесу.
– Спасибо, Тань, потом. – Я покачал лыжи, удостоверившись, что они стоят прочно.
* * *
Из всех Новых годов в своей жизни я только один – в третьем классе – встретил не дома, лежал в больнице на операции. Помню, что мне было мало того что плохо после анестезии, но еще и обидно, что Новый год встретят без меня. Этот праздник для меня всегда был «домашним». Я и подумать не мог, что когда-нибудь придется встречать Новый год – так.
Я понимал, что эти ребята и девчонки вокруг – они теперь и есть моя семья. Они на самом деле были моими друзьями. Но мне вдруг стало почему-то почти физически тошно от предпраздничной искренней суеты, от радостных лиц, а самое тяжелое – некуда было уйти от всего этого. Просто уйти в комнату и закрыть за собой дверь.
Все общее. Казарма…
Ох, как же плохо мне было в последний день старого, уходящего, 87-го года… Вдвойне плохо от того, что я должен был делать вид: мне тоже весело, мне хорошо, все просто здорово…
…Девчонки нас отпихнули от «стола» окончательно и бесповоротно. Сами они при этом носились, как электрополотеры, производя немногим меньше шума. Все повседневные дела у нас валились из рук – такое состояние в праздники, конечно, знакомо всем, – и только Север с Арнисом хладнокровно простегивали (по Сморчовскому и моему примеру) себе бригантины из полос толстой кожи, изо всех сил делая вид, что ничего необычного не происходит.
Я полулежал на своем спальном месте – затылком в стену, подбородок в грудь. Танюшка мотнулась наружу, что-то с хихиканьем протащила на ледник, следом за ней вихрем пролетели еще несколько девчонок. Они явно готовили какой-то сюрприз, но меня это почему-то совершенно не колебало.
– Олег, сколько времени? – пихнул меня локтем Санек. Я поднес к глазам свою испытанную «Ракету»:
– Полчаса осталось.
– Так-так! – оживился и весело озаботился Саня, вскакивая. – Пора шашлык мастерить… Бэн – за мной!
Сергей, верная душа, перебрался ко мне – почувствовал мое настроение. Толкнул меня в колено, тихо спросил:
– Ты чего?
– Ничего. – Я сел, скрестив ноги. – Так, раскис немного… Пройдет.
Сергей посмотрел с сомнением, но больше ничего не сказал. И не ушел.
Стол у нас был настоящий – собранный на козлах из подогнанных одна к одной жердей, но низкий, чтобы можно было сидеть прямо на шкурах, устилающих пол. По пещере уже вовсю плыл запах шашлыка, а девчонки аккуратно и быстро таскали на стол все новые и новые грубые глиняные блюда. Как всегда чудовищно медленно ползли последние полчаса. Да еще и при совершенно неновогоднем настроении.
Игорек Басаргин достал гусли – этот самый «официально утвержденный» гибрид арфы, гуслей, лиры и гитары с натянутыми вместо струн кусками конфискованной у Игорька Мордвинцева лески. Эта штука звучала, как ни странно, вполне приемлемо, и все, даже я, учились на ней играть. У меня получалось настолько отвратно, что у Игоря руки опускались.
Игорь сбацал про то, что «вокруг растут березы и прочие дрова», подпели хором. Потом рванул совершенно нам незнакомую – очевидно, сочинил как раз к Новому году, очень смешную:
…Дед Мороза долго били,
Оторвали бороду,
А Снегурочку водили
Голую по городу!
Мы все вместе целовались —
Женский пол и пол мужской, —
А потом в снежки играли
И трезвые пошли домой!..
– Как там шашлыки?! – крикнул Вадим. Санек поднял, не глядя, большой палец: они со Бэном ворочали над углями с краев костра длинные ветки шампуров. По пещере плыли, странно не смешиваясь, как спиртные слои в коктейле из иностранных фильмов, запахи шашлыка, печева, компота и еще черт-те чего.
Вернулся выбиравшийся наружу Олег Фирсов. Размахивая руками, он почти заорал:
– Там такой кайф!!! Луна! Все вокруг серебряное! Искры по деревьям! Как лампочки – настоящий Новый год, пошли смотреть!
Мальчишки повалили к выходу. Я остался в инертном состоянии и положении. По-моему, этого даже и не заметил никто, что меня обидело до конца и последнего края. До такой степени, что я почти решил: сейчас лягу спать. Было без пяти минут полночь. Конечно, реально могло быть и больше, и меньше – часы-то я подводил приблизительно. Но с другой стороны – вся наша жизнь сплошная приблизительность, философски подумал я. Мысли перебил вопль Ленки Власенковой:
