Текст книги "Краткая история белковых тел.(СИ)"

Автор книги: Олег Красин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Старший Петро держит себя скромнее. Он, как я вижу, неравнодушен к Оксанке, а девушка, в свою очередь, выказывает мне знаки внимания: то лишнюю порцию борща нальёт, то тушенки кладет побольше. Петр начинает на меня косо смотреть, и мне эти шекспировские страсти с сельским уклоном абсолютно не в тему.

Беру автомат, поднимаюсь с травы и собираюсь прямиком к деревьям, где у нас из двух широких досок сооружен импровизированный стол. Оксана уже подъехала и ставит на доски бидоны. Она в джинсах и короткой майке, и я замечаю, что её майка прилипла к спине, насквозь проступили пятна пота. Краем глаза вижу, что дядька Никита лениво поводит взглядом, не останавливаясь на фигуре девушки. Его больше интересует стол, который постепенно заставляется посудой, и я философски думаю, что старость – это не ограничение возможностей, старость – это угасание желаний.

Оксана тем временем заканчивает свои хлопоты у стола, изредка вытирая ладошкой разгоряченное лицо, а наша группа готовится отправиться трапезничать. Но в последнюю минуту дядька Никита спохватывается.

– Ты, как там тебя? – осведомляется он.

Я вспоминаю свой позывной, который выбрал в Донецке, и которым еще ни разу не воспользовался.

– Север.

– Ага! Ты вот шо, давай-ка, брат, здесь поштой, покарауль, шоб военные не ровен час не шунулись.

Дядька Никита говорит на том самом суржике – смеси русского и украинских языков, на котором говорит почти вся Украина. Сам украинец, он не называет противников украми или укропами, а обозначает нейтрально: "Военные".

– Айда рубать! – предлагает между тем Петро, и они отправляются к Оксане.

Я кладу автомат в щель между плотных мешков, образующую мини-амбразуру и надеваю камуфляжную кепку, стараясь, чтобы тень максимально закрыла лицо. Замечаю, что рядом валяется черная маска-балаклава, и с ужасом представляю, как надел бы её на этом солнцепеке. Все равно, что лицо опустить в кипяток. Когда мне её давали в Донецке, то предупредили, чтобы надевал всегда и везде – так безопаснее. Но мне не от кого скрываться, я ведь не лидер непризнанной республики, я простой боец.

Сзади раздаются звуки алюминиевой посуды, ложки стучат о тарелки. Я не оглядываюсь, знаю, что услужливая Оксана сразу предложит налить борщ – она может принести тарелку прямо сюда, поставить на мешки. Но опять вызовет ревнивый взгляд Петра, а мне это не нужно.

У меня на плече висит рация для связи со штабом. Штаб – это громко сказано – небольшая хата в Засечном, где находятся пару человек ополченцев. Они напрямую связаны с другим штабом, наверное, в Донецке. Периодически я с ними коммуницирую, сообщаю обстановку.

– Север докладывает Тарану, – говорю я, – у нас нормально, движения нет.

– Понял! – подтверждает Таран грубым голосом певца Шуфутинского.

Таран – один из сельских мужиков, любит копировать известных певцов российской и украинской эстрады. Его диапазон широк: от Верки Сердючки до Кобзона. Единственный, кто оказался не подвластен таланту Тарана – это любимец китайских тинэйджеров Витас, поющий фальцетом.

Сегодня, действительно, тихо. Дорога пуста и даже пыль лениво лежит по обочинам, в надежде переждать жару. Никто её не тревожит – ни залетный ветер, ни случайная машина своими колесами. Пожелтевшая трава вдоль асфальтовой полосы тоже стоит не шелохнувшись. Двигаться не хочется никому.

Я чувствую, как струйки пота стекают по спине, вытираю влагу с лица. Со стороны нашей походной кухни доносятся аппетитные запахи борща и тушенки, они угнетающе действующие на мой желудок. Внутри урчит. Пора бы и мне пообедать, тем более, что за спиной стихло звяканье ложек.

Поворачиваюсь лицом к нашей столовой. Вся троица уже насытилась и лежит в тени деревьев в послеобеденной истоме.

– Дядька Никита, пусть меня сменят! – кричу я.

Дядька Никита медленно отрывает голову от травы, осоловело смотрит в мою сторону, словно впервые видит.

– Микола, – произносит он, помедлив, – поди, поменяй штудента.

Не знаю почему, но дядька Никита зовет меня студентом, а не "Севером". Может ему так нравиться? Но я не перечу. Младший Безручко безропотно встает, набрасывает на плечо ремень автомат и топает ко мне, опустив оружие стволом вниз.

Повторяю те же манипуляции с едой, что и мои боевые соратники, то есть беру борщ, налитый в алюминиевую миску, методично жую, не отвлекаюсь на Оксану. Девушка присела рядом и терпеливо ждет, пока я расправлюсь с первым блюдом. Она посматривает на меня, не решаясь что-то спросить, а я не хочу затевать пустой разговор.

– Оксан, ты когда назад поедешь, держись ближе огородов, а то снайпера могут стрелять, – проявляет заботливость Петр, хотя снайперов у нас пока не наблюдалось.

– Хорошо! – с легкостью соглашается Оксана и продолжает смотреть на меня.

Я доедаю борщ, принимаюсь за картошку с тушенкой.

– Как там вообще, в селе? – продолжает разговор Петр, ему явно не нравится наше соседство.

– Тихо. Бабка Нюрка позвала соседа резать Борьку – это поросенок, – пояснила она специально для меня, – говорит, все равно утикать придётся в Россию. У неё знакомые есть в Ростовской области.

Заметив, что я доел, Оксана участливо спрашивает:

– Данила, еще ложить?

– Не, спасибо!

Я встаю и, сопровождаемый разочарованным взглядом девушки, иду к Петру с дядькой Никитой, ложусь рядом на траву. Я не гляжу на Оксану, слышу только, как она звякает посудой, собирая её в небольшую корзинку.

– Ты надолго к нам? – в дежурном вопросе ко мне старшего Безручко слышится скрытая заинтересованность. Ему хочется, чтобы я отсюда свалил как можно быстрее и не мешал ухаживать за Оксаной.

– А что? – отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы позлить.

– У нас здесь мужиков хватает, а в соседнем селе мало осталось – одни бабы и девки. Попросись туда на блокпост.

– Зачем это?

– Та ты ж герой, приехал помогать. Какая нахрен тебе разница, где торчать на блокпосте: здесь, чи там?

Оксана между тем собралась, села на велосипед, и закрутив педали, резво помчалась по дороге, чтобы в случае чего не попасть под обстрел. Приподнявшись на локте, Петр провожает её долгим взглядом. Не знаю почему, но сегодня мне хотелось его позлить. Может от скуки? Он ведь хороший парень.

– Не, не буду проситься на другой блокпост. Мне и здесь хорошо! – заявляю я, не глядя на Безручко. – Если хочешь, сам просись!

Петр мрачно глядит на меня, но ничего не говорит.

Дядька Никита, задремал в это время послеобеденным сном – легким, неглубоким. Воздух со свистом вырывается из его беззубого рта. Меня тоже начала охватывать послеобеденная дрема, глаза тяжелеют, дыхание замедляется.

– Слышь, студент, а ты чё сюда вообще приехал? Чё забыл тут? – резкий голос Петра возвращает меня из сонного царства. – Героем заделаться хочешь?

– Почему сразу героем? – я срываю травинку, сую её в рот, чувствуя горький привкус полевого растения. – Решил вот защищать русский мир.

– А чё его защищать? Он сам защититься! Русский мир большой...

На этот аргумент я не знаю, что ответить. Он, действительно, большой этот русский мир и без меня с его защитой, наверное, как-то справятся. Но, есть ведь что-то такое, что привело меня сюда, на землю, где идут бои, летают снаряды, свистят пули и льётся кровь.

Опять коротко задумываюсь, как и раньше, о причинах своего поступка.

Наверное, все дело в справедливости, а для меня справедливость не абстрактная тема. Я считаю, что каждый человек имеет право на свободу выбора: языка, земли, спутника жизни... Так, думается мне, и в этом смысле я либерал, проповедую либеральные ценности. Только здесь имеется одна странность – мой либерализм не совпадает с западным. Разница во взглядах кроется, как видится, только в одном, в слове "каждый". Я наивно думаю, что универсальными правами должен обладать каждый, в то время как на циничном и прагматичном Западе считают, что они принадлежат только избранным, тем именно, кто проживает на этом самом Западе.

"Вот и разобрались, – с удовлетворением думаю я, – теперь знаю, за что воюю. За справедливость!"

Намереваюсь умно ответить Петру, но старший Безручко не дождавшись, пока я соберусь с мыслями, уже мирно дремлет, как и дядька Никита.

11.

– Ты гля, к нам гости! – раздается удивленное восклицание Николая со стороны блокпоста.

Сон как рукой снимает. К моему удивлению, дядька Никита и Петр энергично вскакивают с травы, как ни в чем не бывало, подхватывают автоматы и бегут занимать позиции. У них спокойные, сосредоточенные лица, словно перед этим они бодрствовали, были на чеку, выслеживая врага, а не валялись разморенные едой и солнцем на земле, похожие на двух уставших крестьян после страды.

Я едва поспеваю следом.

По горячей полуденной дороге катится в нашу сторону серый "Жигулёнок". На фоне асфальта он плохо заметен, кажется небольшой точкой, медленно перемещающейся по дорожному полотну. Вроде запыленного жука, ползущего вдоль тропинки.

Слышу, как рядом Петро передернул затвор – резкий щелчок возвращает меня к действительности. Тоже снимаю предохранитель, поставив на стрельбу очередями, и оттягиваю на себя затворную раму, досылая патрон в патронник. Это занятие, щелчки, ощущение металла в руках, запах смазки – мне нравятся. Я чувствую себя мужчиной, занимающимся настоящим делом, а не офисным планктоном, развешивающим никому не нужные постеры в метро.

К этому приятному чувству примешивается и холодок опасности. Вот сейчас, может быть, начнётся бой, настоящий, не пейнтбольный, на который мы как-то ездили в банке, и где мне грозило только пятно от краски. Теперь же майку может испортить натуральное кровавое пятно от пули, пролетевшей сквозь меня, разорвавшей мне внутренности.

Гоню прочь от себя неприятные мысли и смотрю сквозь прицел на подъезжающую машину. Навстречу ей выходит из-за мешков Коля, энергично машет рукой, чтобы ехавшие люди остановились. "Жигуль" плавно тормозит. На поверку оказывается, что это "девятка" цвета мокрый асфальт, видавшая виды, изрядно потрепанная – краска снизу дверей частично облупилась, а передняя боковая фара разбита.

Дверь со стороны водителя медленно открывается, появляется мужчина, одетый просто, как обыкновенный пейзанин – в майке, шортах и шлепках на босу ногу. Пассажиркой у него тяжелая грузная женщина. Жена, наверное.

– Куда едите? – слышу вопрос Николая. Его голос спокоен, он не волнуется – это обыкновенные колхозники, они не представляют опасности.

Мужчина что-то отвечает, но мне не слышно. К разговору присоединяется женщина.

– Да мы к куме едем, шо за дела?

Микола, как зовет его дядька Никита, подходит к ним, просит документы.

Я продолжаю наблюдать за гостями, но краем глаза замечаю, что Петро с дядькой Никитой уже расслабились, поставили автоматы на предохранители и сняли их с мешков. "Так что, проверка закончена?" – задаю себе риторический вопрос и тоже ставлю автомат на предохранитель. Холодок опасности тает, отпуская внутренности, и у меня остается осадок, похожий на сожаление от не случившегося приключения. Наверное, такое же сожаление бывает от неудовлетворенной любви. Хотя какая она, эта неудовлетворенная любовь? У меня вообще никакой не было. Так мне кажется, по крайней мере.

Пока младший Безручко рассматривает паспорта, я наблюдаю за путешественниками. Они не выглядят подозрительными, но в детстве я читал много детективов и потому, внимательно всматриваюсь в лица, надеясь уловить признаки врага или, как говорят украинцы: "Ворога".

Но нет, перед блокпостом обыкновенные дядька и тётка южнорусского пошиба. Петр с Никитой уже отправились назад, к манящей траве, чтобы опуститься на неё в тени деревьев, продолжить дрёму, а я всё стою, как дурак, чего-то жду. Чем-то мне неприятна эта пара, не знаю чем, и потому пытаюсь разобраться.

Я внимательно осматриваю машину, мужчину с женщиной. Ничего подозрительного. Если только... Мужик пару раз бросил внимательный взгляд в сторону блокпоста, где мог рассмотреть только мою фигуру с автоматом. Женщина по сторонам не смотрела. Они поговорили еще какое-то время, и Безручко вернул им паспорта.

– Студент, – кричит мне издалека Петро, – давай, вали к нам.

– А если?.. – проявляя бдительность, машу в сторону машины с гостями.

– Та не, – качает головой дядька Никита, – нишего, хай едут шебе.

Я подхожу к ним, лежащим на примятой траве, всматриваюсь в безмятежные лица ополченцев.

– А если это вражеские разведчики?

– Так и шо? – вопрошает дядька Никита, – они туточки каждый божий день шныряют. Хай...

Он замолкает и закрывает глаза. Боясь, что сейчас раздаться храп, и опять придется лицезреть беззубый рот, поспешно отхожу к блокпосту и замечаю, как мимо проезжает серая "девятка". Теперь уже толстая баба из окна пристально разглядывает меня.

Что за наваждение?

"Нет, наверное, разведчики", – решаю я, но ничего не предпринимаю, раз Никита их отпустил, значит так нужно. Цэ така тактика! Я же не знаю всех тонкостей местной жизни. Например, никто бы не смог подумать, что ополченцы одной только бензопилой смогут обезвредить боевую машину пехоты украинских военных. А секрет не хитрый – завалить дорогу вокруг БМП стволами деревьев, чтобы не проехала и всё. Цэ така тактика!

Младший Безручко возвращается на блокпост. Он поправляет перчатки, расстегивает разгрузку, снимает маску-балаклаву. Вид у него довольный из чего делаю заключение, что служба ему явно нравиться. Тут я спохватываюсь – надо доложить в штаб о проехавшей машине.

– Таран – это Север. В вашу сторону проехала "девятка". Два пассажира: мужик и баба.

Рация какое-то время молчит, шипя, как рассерженная кошка. Я намереваюсь повторить свое послание, но Таран опережает меня, чавкающим голосом он сообщает:

– Понял Север, "девятка" с двумя пассажирами.

– Ты чё там жуешь? – интересуюсь вполне миролюбиво.

– Сало дали.

– Одно сало, без горилки?

– Ну, с горилкой, – нехотя подтверждает Таран. – Ты давай там, внимательнее!

Он отключается, и я смотрю на часы, к вечеру нас сменят – приедут другие ополченцы, их тоже четверо.

Дорога опять пустынна.

Микола присел на край бетонного блока, поглаживает ствол автомата. Он о чем-то думает, но мне не говорит. Я вообще не знаю его мыслей. Для чего он здесь, а не по другую сторону, в украинской армии? Такие как он, любят воевать, красоваться в форме.

– Ну шо, побалакаем за жизнь? – нарушает молчание младший Безручко, – ты не смотри на брата, он не злой.

– А мне все равно! Я не к нему приехал.

– А знаешь шо, хочешь я к тебе на хату вечером Оксанку приведу. Знаешь, як она на тебя запала?

Я на минуту замолкаю от удивления.

– Погоди Колян, но ведь Петр ревнует к ней. Ты, о чем, говоришь-то? Я потом стану для него врагом кровным. Нафига мне это не надо?

– Да ладно! – Микола Безручко мнется, но меня разбирает любопытство.

– Говори, чего тянешь кота за хвост! – требую я.

– Короче, на селе есть одна дивчина. Она должна быть с Петром, не Оксанка.

– Почему?

– Та долго рассказывать, студент. Она... у неё батька заешь какой деловой? В Донецке своё такси имеет, пару кафешек. Там гривны як вода текут.

– А Оксанка шо? – невольно передразниваю я.

– Та ни шо! Голь перекатная, как и мы. Так привести чи не?

– Ну, приводи! – соглашаюсь нехотя только за тем, чтобы иметь в лице девушки средство от скуки. Вечера здесь длинные, телевизора нет, мобильная связь не работает. Впору завыть как волк на луну.

Соображение о том, что Петро на меня обидится, что будет зло ревновать, отступают в сторону. Может его младший брат прав и всё, что ни делается – всё к лучшему? Может его действительно надо отвадить от Оксаны, и он потом спасибо скажет?

На мгновение мелькает мысль о том, как далеки от меня, нынешнего, Иван Кравчук с Лизой Сосниной, её обманутый муж, Алена Василькевич. Я будто на другой планете и мне нет до них никакого дела.

12.

Где-то в поле поют сверчки, трещат цикады. Шумит трава, которую тревожит пробирающийся украдкой через балки невидимка-ветер. Иногда мне он кажется украинским разведчиком, втихаря подползающим к блокпосту, и я настороженно всматриваюсь в темноту из окна хаты, в которой живу. Но без прибора ночного видения в густой южной тьме ничего не увидать.

Ночное небо опускается на жаркие, нагретые за день поля, окутывает их прохладной пеленой. На меня накатывает лирическое настроение, я читаю вслух:

"Тиха украинская ночь,

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух..." (Пушкин А.С. "Полтава").

Оксана удивленно хлопает глазами.

– Это ты написал? – интересуется она.

– Нет, Пушкин.

Наш незамысловатый диалог прерывается гулом летящего вдалеке вертолета. А может двух. Нет, украинская ночь совсем не тиха, она живет своей жизнью, жизнью войны.

Отхожу от окна назад, вглубь хаты, к столу. Стараниями Оксаны на нём расставлена всякая деревенская снедь: вареная картошка, малосольные огурцы, нарезка сала и, конечно, горилка. Вкусная и здоровая пища, ничего не скажешь!

Горилка особенная – на дне бутылки плавает красный перец. Я уже выпил несколько стопок, да и Оксана пригубила. Она порозовела, отчего кажется смущенной девочкой, попавшей во взрослую компанию. Даже в свете неярко горящих свечек – света в селе давно уже нет – мне видно, как пылают её щеки.

Такие посиделки с девушкой при свечах можно было бы счесть за романтический вечер, разумеется, с поправкой на место и время. И если принять во внимание только свечи, я мог бы представить себя сидящим в ресторане, допустим с Лизой или, на худой конец, с Аленой Василькевич.

– А где, в каком стихотворении? – нарушает молчание Оксана, и я не сразу понимаю, о чем она спрашивает.

– Что? Какое стихотворение?

– Ну, ты сейчас прочитал...

– А это. Это "Полтава", такая поэма есть у Пушкина.

Мы молчим, и в молчании таится определенная неловкость: я не знаю, что сказал Оксане Микола, она не знает, что сказал младший Безручко мне. А Иван Кравчук бы сейчас подсел к девушке ближе, заглянул в её карие глаза своим ласковым взглядом и процитировал себя:

Я живу на чужой территории,

И домой невозможен побег...

«Ему хорошо, – думаю недовольно, – он просто живет на этой самой территории, без забот, а я здесь воюю». А может, я всё усложняю, забыл, что на самом деле, я примитивное белковое тело? Они ведь не парятся по таким пустякам, как отношения с противоположным полом.

Двигаю стул ближе к Оксане и успеваю заметить её испуганный взгляд. Наливаю еще горилку в стопки – себе и ей.

– Давай за мир на донецкой земле! – предлагаю, дружески улыбаясь, – годится тост?

– Ага! – машинально отвечает она, о чем-то напряжено думая, и выпивает горилку одним махом, как заправский алкаш. Этим смелым жестом она невольно выдает свое волнение, показывает, что ей не по себе, что она теряется наедине с малознакомым парнем.

Я кладу руку на её плечо, легко поглаживаю, двигаю ладонь дальше. И вот уже обнимаю её за шею. Оксана молчит и мне кажется, терпеливо ждет, чем всё закончится, а закончиться, в моем понимании может только одним – я увлекаю её к кровати, стоящей в углу хаты. Кровать старая, панцирная, скрипучая. Хорошо, что у меня нет соседей.

Рано утром, не успеваю продрать глаза, как обнаруживаю, что лежу в кровати один – Оксана успела уже уйти. Я откидываюсь назад, вытягиваюсь, нежусь в воспоминаниях. На столе остатки вечернего пиршества и вдруг обнаруживаю, что чертовски хочется есть. Резво вскакиваю, бегу к столу, хватаю холодную картошку – соленая она мне кажется еще вкусней. Потом сажусь на стул, опять вспоминаю вчерашний вечер, ночь с девушкой.

Все-таки здорово, что я встретил Оксану! Не знаю, сложится ли у нас с ней или нет, но я ей благодарен. И это так! У меня отчего-то возникло странное чувство к этой девушке – не любовь, а благодарность.

В связи с этим опять возвращаюсь к своим мыслям о белковых телах. Благодарность. Почему ночь с Оксаной вызывает у меня именно такой душевный отклик, а не какой-то иной? Может потому, что благодарность тесно связана с инстинктом, называемым размножением. Он присущ примитивным особям, потому что в их случае любовь отсутствует напрочь – одни инстинкты и рефлексы.

Окидываю взглядом стол, на котором осталось еще несколько картофелин. Холодная картошка мне нравится, и я уплетаю её, словно ничего вкуснее в своей жизни не ел.

Солнце уже бьется в стекла узких окошек. Утро в разгаре. Опять жаркий день, который запомнится слепящим светом и зыбким маревом горячего воздуха, дрожащим, переливающимся над дорогой, бегущей мимо блокпоста. Этот воздух, точно поднимающийся пар над разогретой сковородкой. А ещё запах пота, грязной одежды, бензина, пороха. И никакого запаха полевых цветов или зеленой травы. Собственно, её уже и нет, она вся пожелтела без дождя.

Посмотрев на часы, вскакиваю, как ужаленный. Черт, возьми, опаздываю на блокпост, с утра наша смена! Быстро одевшись, хватаю автомат, выбегаю на улицу. От моей хаты до блокпоста несколько километров, и я трусцой отправляюсь к месту несения службы. А что? И время сэкономлю, и для здоровья полезно!

Сам себе напоминаю настоящего военного, вроде какого-нибудь американского морпеха-здоровяка или шкафоподобного десантника, одного из тех бравых и мужественных парней, которых любит показывать Голливуд.

Десантники бегут строем, кричат речёвку. И мне тоже хочется прореветь что-то типа: "Дождь десантника не мочит, дождь десантника бодрит!" Но я не десантник и понимаю, что буду смотреться дико для идущих навстречу сельчан. Да и потом, дождя давно не было.

13.

До обеда на блокпосту ничего интересного не происходит. Вялый разговор, уже известные и потому неинтересные шутки. Жарко. Возле мешков находится почти невозможно – так печет эта неутомимая жаровня, называемая солнцем.

Мне приходит в голову натянуть на трех прутьях что-то типа тента, но сделать такое сооружение не из чего, несмотря на мои тщательные поиски в округе. Дядька Никита и Петро Безручко смотрят на мои старания с долей скепсиса, и он оказывается оправданным.

Впереди, примерно в двух километрах от нас стоит подбитый украинский танк, задравший хобот ствола к небу. Он выглядит как обыкновенный монумент времен Отечественной войны, который должен стоять в селе, на постаменте, но никак не на обочине проезжей дороги. Мы не знаем, что с ним – подбили ополченцы или просто бросили украинцы. Кроме нас, ополченцев здесь не наблюдается, а дядька Никита танки не подбивал. Ни сейчас, ни в прошлой мирной жизни.

Этот странный танк не дает мне покоя, тревожит воображение. А вдруг там кто-то прячется и наблюдает за нами? Или в нем, внутри лежат полувысохшие трупы? Может там есть накидка, которая подойдет для тента?

Я давно порывался сходить на разведку к этой груде металла, бывшей когда-то грозным и опасным оружием, а теперь бесполезной и никому не нужной, и думаю, что сейчас пришло время

– Дядька Никита, я схожу до танка, гляну там. Может, найду тряпки?

Никита лениво поднимает голову – он расположился на пустых мешках в тени деревьев, и делает разрешающий жест рукой. Говорить ему не хочется. Рядом с ним пристроился старший Безручко, а Николай сегодня отпросился до обеда по своим делам. Дисциплина на нашем блокпосту неважная. С другой стороны, слухов о нацгвардейцах, шарящих где-то поблизости, нет, чего терять время попусту?

Отправляюсь к танку. Стараюсь идти по обочине и, хотя от ног поднимается пыль, покрывающая мои мокасины густым серым слоем, все равно это лучше, чем топать по горячему асфальту. Автомат на всякий случай беру наизготовку, снимаю с предохранителя.

Несколько сот метров иду довольно легко и быстро, но со второго километра я напоминаю сам себе собаку в жаркую погоду – хочется высунуть язык наружу и часто-часто мелко дышать.

Танк вырастает на моих глазах. Он серо-зеленого цвета, с башней обложенной ребристыми квадратами, словно чешуя рыбы. Я знаю, что это защита от гранатометов, так мне братья Безручко говорили. Однако квадраты от поражения не спасли. Оказывается, его не бросили, а всё-таки подбили и, судя по черной копоти за башней, попали в моторное отделение. Бушевавший пожар окрасил в ржавый рыжий цвет всю заднюю часть железной машины.

Я приседаю на всякий случай – вдруг внутри прячутся, и на полусогнутых приближаюсь к танку, медленно обхожу его. Вокруг никого, никаких признаков пребывания людей – ни живых, ни мертвых. Если кто-то и погиб, то могил поблизости, в пожухлой траве не видно, тела могли увезти с собой.

Перевожу дух, напряжение понемногу отпускает.

Итак, передо мной застывшая громада танка с задранным стволом, острыми ребрами граней защиты и открытыми люками на башне. Он похож на инопланетное существо, чутко прислушивающееся к голосу Вселенной. Кажется, что сейчас танк поймает сигнал, взревет мотор, с металлическим лязгом закрутятся гусеницы, и он двинется по маршруту, известному только ему и далеким собратьям.

Осторожно взбираюсь наверх. Моя мягкая бесшумная обувь почти не слышна. В тяжелых берцах, как у Коли Безручко, я сейчас бы походил на табун бегущих лошадей, звонко цокающих копытами.

Заглядываю через люк башни вниз, предварительно засунув ствол автомата в темнеющее отверстие и чутко прислушиваюсь, готовый отпрянуть в любую минуту, едва услышу чужое шевеление. Но, судя по всему, внутри никого и уже давно, поскольку пыль засыпала серой пеленой железные внутренности. Мне хочется подурачиться, громко крикнуть: "Чисто!", как кричат вслух американские полицейские, обшаривающие дом преступника, постучать прикладом по корпусу железного монстра и услышать тяжелый звон изнутри. Но сдерживаюсь и слегка критикую себя: "Меньше смотри чужих фильмов – целей будешь!"

Из танка тянет металлом, легким запахом гари, еще чем-то не особо приятным. У меня нет с собой фонарика, и потому толком не рассмотреть, что там внутри. Придется залезать, вдруг укры оставили что-то полезное, но лезть надо осторожно – сюрпризы не исключаются. Вообще сюрпризы дело хорошее, когда знаешь, что они собой представляют. Но я их не очень-то любил и в мирное время, а сейчас, на войне тем более. Особенно, если они могут быть связаны с минами-ловушками.

Опускаю ноги в люк, проталкиваю внутрь своё тело.

Духота от нагретого металла окатывает теплой волной, и я чувствую себя мокрым с ног до головы, словно одетым зашел в горячую сауну. В танке тихо, но не так темно, как казалось, когда я был снаружи. Полумрак позволяет рассмотреть детали.

Я вижу желтые снаряды, лежащие вповалку, грязную танкистскую куртку, окровавленные бинты с побуревшими пятнами крови. На полу валяется порванная в мелкие клочья оперативная карта. Как они уцелели в огне пожара мне непонятно. А может здесь укрывался кто-то совсем недавно?

Внимательный осмотр показал мне, что материала, брезента или длинного полога, подходящего для моей задумки, здесь нет. Со лба падают крупные капли пота – несколько упало на порванную карту.

Запах гари внутри оказывается сильнее, чем возле танка, и толком за прошедшее время не выветрился; он висит колом в воздухе, намертво приварившись к башне, сбивает дыхание, дурманит. У меня возникает смешная мысль, что я мог бы здесь задержаться и как школьник с пакетом на голове, вдыхающий клей "Момент", посидеть в тишине, покумарить, расслабиться...

Что ж, осмотр закончен, разведка результатов не дала. Пора возвращаться.

Вдалеке что-то громыхает, и я с надеждой думаю, что наконец-то это гром, что скоро будет дождь, который смочит умирающие от жары поля, наши нагревшиеся мешки на блокпосту, деревья, под которыми лежит беззубый дядька Никита, броню этого танка. Я и сам не прочь бы намокнуть, с удовольствием подставить струям освежающей влаги свой торс, ради такого дела даже стянул бы с себя пропотевшую майку.

Еще раз, оглядев напоследок внутренности металлического зверя и не найдя ничего ценного, беру автомат, вылезаю наружу. К моему удивлению дождь не пошел, как я ожидал, наоборот, посветлело. Тучи стремительно летели стороной, не останавливаясь, не заслоняя небо, словно были испуганы войной, случившейся на этом маленьком клочке украинской земли.

Дорога обратно кажется не такой уж и длинной. По моим расчетам, скоро должна приехать Оксана с обедом, и я снова предаюсь приятным воспоминаниям о прошедшей ночи. В то же время меня занимают мысли, как она будет вести себя, особенно в присутствии Петра. Засмущается или как ни в чём не бывало?

Иду довольно быстро, зримо приближаясь к нашему мешочному блокпосту издалека кажущемуся насыпной горкой. К моему удивлению, никакого присутствия людей я не обнаруживаю. Обычно над мешками торчат головы, стволы автоматов, а тут ничего. Странно! А еще странно то, что рядом с крайним мешком на земле валяется наш флажок Донецкой республики. Может ветром сдуло?

Подойдя вплотную к бетонным блокам, я весело кричу:

– А ну, подъем! Застава в ружье!

Мне никто не отвечает. Со смешанным чувством возрастающей настороженности и досады, что никто не отреагировал на мою шутку должным образом, обхожу стороной блокпост. И впрямь никого. Но вот что непонятно, недалеко от поста, ближе к деревьям, там, где валяются разбросанные мешки по земле, я вижу ямку похожую на воронку от гранаты.

Ни дядьки Никиты, ни братьев Безручко нет на месте. И никаких следов от них, будто все трое испарились, попав под жгучие солнечные лучи. "Испарились как вода", – машинально замечаю я.

На какое-то мгновение мне кажется, что было бы лучше, если под одним из деревьев я увидел бы мертвого человека – Петра или Никиту, или младшего Безручко, хотя бы кого-то из них. И это странно. Разве смерть этих людей сможет меня успокоить? Как будто смерть несет спокойствие.

Но отсутствие ополченцев выглядит еще хуже. Словно их захватила внеземная цивилизация, какие-нибудь собратья той железной машины, чрево которой я только что посетил, и утащили за собой в черную дыру неизвестности.

Я хмурюсь. Неизвестность – пугающее слово, особенно на войне.

Оглядываюсь вокруг, внимательно рассматривая сельские дали, но никого не вижу. Вдалеке, в сторону села тянутся деревья мелкими рощицами. Они растут негусто и сквозь их тонкие стволы виднеются поля, засаженные подсолнечником. По сторонам от блокпоста едва скошенная пожухлая трава, доходящая мне почти до колен. В ней бы я тоже увидел врагов, если бы кто-то прятался. "Куда же они все делись? – думаю в легкой панике, – может на село напали с другой стороны и выбили ополченцев?"

Что делать, бросать пост? Нельзя! С другой стороны, вдруг Засечное уже захватили нацгвардейцы, и я здесь торчу без толку?

Мои колебания не дают принять верное решение, поэтому я думаю выждать время. Между делом, подхожу к блокпосту, поднимаю флаг ДНР, втыкаю его между мешков. Вот так, пусть обозначает, что этот бастион еще не взят! Меня охватывает минутная гордость – хоть я один, но буду защищаться до последнего, не пропущу киевских нацистов к Донецку.