Текст книги "Настоящие индейцы"

Автор книги: Олег Дивов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Только допив, я поняла, отчего мне сделалось так худо.

Передо мной все еще стоял коммуникатор. Алистер сказал, при попытке расплатиться за покупку… а что происходит, когда платишь? Правильно, чип срабатывает, как кошелек. Не надеясь ни на что, я вызвала с чипа свой расчетный счет. Есть!

Уже теряя сознание, я бросила руку вперед, прижала левое запястье к сканеру коммуникатора – глупо, но вдруг поможет?

И на грани беспамятства я увидела, как открылась дверь, вошли консул с секретаршей.

– Вырубилась? – спросил консул.

– Доза достаточная, – ответила секретарша.

– Проверь.

Она ощупала меня, как курицу. И не сразу обратила внимание на коммуникатор. А когда посмотрела, было поздно.

– Ушел большой пакет, – растерянно сообщила она.

– Куда? Адрес!

– Кажется… да, точно. На ее расчетный счет.

– Что за чушь?

– Но это тот адрес, который она вызывала! Может, хотела за что-то заплатить?

– На Саттанге?! Да черт с ним. Если кто за ней прилетит, ему же хуже. Ребята справятся.

Я отключилась уже окончательно.

* * *

Голова раскалывалась от боли.

Комок тошноты намертво застрял в пересохшем горле.

Губы и щеки саднило.

Все тело затекло.

Я открыла опухшие глаза и увидела себя в багажнике машины. Впереди, за рулем, отделенный от меня металлической сеткой, консул. Больше никого.

Руки скованы наручниками, как и ноги. Рот заткнут кляпом.

Вот это влипла.

Консул заметил, что я очнулась.

– Зря ты сюда прилетела, – сказал он сочувственно. – Все вы зря сюда летите. Ты пойми, у меня нет к тебе ненависти. Вообще ничего личного нет. Здесь свои правила игры. Ты сама виновата, что влезла.

Если я что и ненавижу, так это слова «здесь свои правила игры».

Хорошо, что у меня заткнут рот.

Взгляд упал на левую руку. Ленты не было. Был след от легкого ожога, похоже, ее резали термоножницами. Роботизированными. Небось, рассчитывали, что там взрывчатка, и не придется инсценировать мою смерть. Ай-ай-ай, какой облом… Ты, мерзавец, еще не знаешь, какой облом. Ленту, небось, в ручках подержал? Да даже если нет. Там, где ты ее снимал с меня, осталось столько умной пыли, что тебя за парсек вычислят.

Очень хорошо, что у меня заткнут рот.

* * *

– Не пытайся с ними заговорить, – предупредил меня консул, вынимая кляп.

Мы стояли возле его машины, окруженные рослыми индейцами. Консул лично освободил мне ноги, затем снял наручники и вынул кляп.

– Они все равно ни слова не понимают на федеральном.

Я промолчала. Индейцы интересовали меня куда больше, чем трусливо-победительный тон консула.

Их было штук двадцать. Практически равного роста – под два метра – в синих юбках по колено и синих же плащах. Почему-то тканых. Храмовая стража в том лесу носила меховые. Пояс, подол, края плаща отделаны красным орнаментом. У одного по бедру змеилась вышивка белой шерстью. Сапоги из некрашеной кожи, по колено, туго обмотаны ремнями – надо полагать, чтобы не сваливались, поскольку по форме они были скорей кожаными чулками, чем обувью. Ремнями же крепились и деревянные подошвы. Оружие – только холодное. Разумеется. Пороха индейцы не знали, и традиция предписывала игнорировать его. Зато холодняка было завались, и он поражал разнообразием. У кого-то рогатины, у кого-то традиционные индейские алебарды, а у двоих я заметила луки. Ножи, короткие мечи, булавы, пращи… И каждый носил на себе целый арсенал. Достаточно убить одного, чтобы вооружить всю нашу группу. Если, конечно, она еще жива.

Консул бросил машину на холме, с которого открывался вид на огромный лагерь. В центре стояли высоченные шатры, по мере приближения к краям шатры мельчали, пока не превращались в палатки. Навскидку здесь тусовалось тысячи три индейцев. Судя по всему, это была какая-то временная стоянка, поскольку индейцы вообще-то прекрасно умели строить дома, и отнюдь не из шкур.

Ближайший конвоир грубо толкнул меня в сторону лагеря. Ну ладно, пойдем. Я зашагала по тропинке вниз. Время от времени меня тыкали в спину и плечи – и вовсе не древками, а острием. Консул семенил рядом, вздыхая и потея.

– Ты только не наглей. Борзость здесь никому не нравится. Веди себя смирно. Поняла, да? Не зли людей.

Людей, ага. Никогда не страдала ксенофобией, но что-то мне мешало признать свое окружение людьми. Причем в равной степени индейцев и нашего консула. Не наглей, ишь ты. Ну да, а то тебя потом выпорют. Наверное, публично. Индейцы любят публичность.

Меня провели через весь лагерь. Какая глупость – вести кадрового разведчика с открытыми глазами через лагерь. Впрочем, чего им тут бояться, они хозяева положения. Чужак, даже убежавший, обречен скитаться по Саттангу. Его найдут быстро – индейская почта донесет. Никуда не денется.

Конечно, если у него нет корабля.

Но индейцы жили другими категориями, они ходили пешком, ездили на кобылах и возили грузы на телегах. Поэтому они даже не рассматривали такую возможность – что у пленного где-то может быть спрятан челнок или корабль. Все равно как мы – не учитываем, что некоторые человекообразные запросто общаются телепатически.

Я внимательно слушала пароли. Вряд ли они меняют их тут каждый день. Этой расе не с кем воевать, а без войны осторожности не будет. Пароль на всех постах был один и тот же.

Меня подвели к самому большому шатру. Отлично, усмехнулась я, чем выше начальник, тем осведомленней его приближенные. И тем коварней. Ты можешь рассчитывать на слуг, если стал вождем в глухой деревне. Но если ты большой вельможа – жди предательства каждую минуту. Потому что твоим слугам всегда хочется повышения по иерархической лестнице.

Перед шатром случилась заминка. Кажется, консул то ли пароль забыл, то ли не по чину ему было являться так запросто. Пришлось ждать минут десять, потом нас пропустили внутрь. Я увидела полтора десятка очень старых индейцев, совершенно белых от седины. Богатые плащи всех доступных цветов, вышивка, золото. Сапоги с подметками – ага, все-таки умеют шить правильную обувь! – бахромой и шнурами вместо ремней. Роскошные пояса с короткими кинжалами. И – одинаковые для всех белоснежные набедренные повязки.

Все они сидели. Каждый на своем деревянном стуле с подлокотниками. Колени плотно сжаты, как у девственницы перед насильником. В центре, на самом высоком стуле, восседал старик с наручами на обеих руках. Из чего они были сделаны, я не поняла, у меня создалось ощущение, что из кожи. Расписные, разукрашенные наручи, закрывают руки от середины кисти до середины предплечья. Зачем-то я подумала, что появись я на вечеринке у Тэгги с таким сопряженным браслетом – все модницы сойдут с ума.

Сзади сильно нажали на мои плечи. Я переступила, уходя от давления. Консул прошипел:

– На колени встань, дура!

Мне сделалось весело. Он серьезно думает, я не в курсе, что меня ждет?

– А если не встану, что будет?

– Увидишь, – буркнул консул.

Я рассмеялась и лягнула одного из своих конвоиров. Возникло короткое замешательство. Похоже, здесь не знали, как поступать с обреченными пленниками, которые сопротивляются просто так, из куража. Гвардеец слева решил проявить инициативу, схватил меня за локоть. Замечательно. В следующую секунду он рухнул на землю, подвывая и держась за коленку. Интересно, у них тут предусмотрена пенсия по инвалидности?

Старик с наручами сказал:

– Оставьте ее.

Я прикинула – и решила пока не выдавать, что знаю индейский. Вместо этого я весело сказала:

– Ничего-ничего, я не устала, можете не предлагать мне стул, я постою.

Консул перевел. Спустя мгновение из-за спин старцев вынырнул индеец и перевел еще раз – потому что консул, естественно, не осмелился повторить мои слова. Старцы, как по команде, поджали губы. Консул аж дышать перестал.

– Ты… – едва слышно прошелестел он, – ты что творишь, нас обоих сейчас убьют…

– Боишься сдохнуть вместе со мной? Надеешься, что я пожалею тебя? – осведомилась я. – Извини, это Саттанг, здесь свои правила игры.

– Дура, – выплюнул консул. – Господи боже ты мой, какая же ты редкостная, уникальная, феерическая дура!

– И все потому, что знаю: два раза меня не казнят, только один. Могу делать все, что захочу. Хоть в лицо этому старикашке плюнуть. Кстати, достану.

– Не вздумай! – консул побелел. – Это же Хесс, глава совета старейшин! Ты… Из-за тебя нас всех поубивают тут!

– Так вам и надо, – засмеялась я.

Значит, Хесс. Реальный хозяин Саттанга, как считает Кид Тернер. О-очень сложный персонаж. И вдобавок – родной дед царя Патрика.

Парень-индеец тем временем пересказывал на ухо Хессу мою перепалку с консулом.

– Отойди от нее, – приказал Хесс консулу.

Голос у него был бесцветный, как и старое лицо. Между прочим, Хесс запросто может знать федеральный – у него ведь зять из наших. Но это не имеет значения, не он же пойдет к царю с доносом… Пойдет кто-то другой, кому Хесс мешает. Или просто хочется приподняться повыше.

– Женщина, тебя схватили на священной земле, – продолжал Хесс. – Ты осквернила наши святыни. За это ты будешь казнена.

– Мое имя – Делла Берг, – четко произнесла я по-индейски. – Царь заплатит любому, кто сообщит ему, где я. Меня схватили не на священной земле, а в консульстве Федерации Земля, схватили наши граждане, и сюда привез тоже гражданин Земли. Вы можете убить меня, но это будет убийство, потому что ваш закон я не нарушала. Федерация покарает вас за это. Спроси у своего внука, Хесс, как горит земля, леса и даже вода от нашего оружия. Такой будет месть за меня.

– Это… это неправда! – сдавленным голосом пискнул консул. – Она лжет!

– Правда, – я смерила его взглядом. – Потому что я ношу титул княгини Сонно. Потому что мой брат – принц Дивайна. Сюда придут частные армии и разнесут тут все в щебенку.

Я произнесла эти слова с такой убежденностью, что сама поверила.

– Уведите ее, – велел Хесс. – К остальным преступникам. Казним всех вместе. Приговор неизменен.

Не знаю, какой реакции он ждал от меня. Может быть, истерики. Потому что когда я спокойно кивнула и сделала шаг к выходу, на его лице мелькнула тень удивления. Консул, уже мокрый от нервного пота, остался. А я услышала все, что хотела. «К остальным преступникам» – значит, мои товарищи по несчастью еще живы.

А раз живы – у нас есть будущее.

* * *

Мой оптимизм сильно поубавился, когда я увидела «тюрьму». Пленников держали на самом краю лагеря, там, где местность сильно понижалась, переходя в обширное болото. В густом кустарнике индейцы вырубили пару полян. Та, что посуше, сейчас пустовала. Пленники сидели на второй – среди сучьев, оставшихся от кустарника. Под ногами чавкала черная земля, во вмятины от ботинок быстро просачивалась вода. Охрану несли восемь гвардейцев.

Конечно, это малость получше, чем ямы, откуда пришлось бы доставать людей поодиночке. С другой стороны, уйти отсюда можно было только через лагерь: насколько я понимала, болото служило отличной преградой для бегства.

Я не увидела следов костра. Худо. Значит, вечером и ночью не будет спасу от кровососов. На огромной куче из веток, прикрытых какой-то тряпкой, лежала Ида Рафферти, вальяжно набросив на себя мою плащ-палатку. Рядом, на индейской плетеной салфетке, валялись объедки. Довольно много.

Санта, Моника и Дженни держались поодаль. Индианок можно было различить лишь по цвету волос, так сильно они были избиты. Дженни выглядела самую малость лучше, лицо почти не пострадало, но взгляд стал мертвым. Такого у нее даже в бандитском плену не было.

Мужчины даже головы не повернули на шум. Но взгляды скосили, конечно. Макс, судя по тому, что сидел в вольной позе, отделался легко – без переломов и отбитых внутренностей. Удивительно, если вспомнить, как его топтали. Гай Верона лежал на боку, ему было очень худо. Кер и Тан невозмутимо играли кусками палочек, соорудив из них нечто вроде фишек.

Меня довели до сырой полянки, сильно толкнули в спину. Я удержалась на ногах, подошла к женщинам и молча села.

– В лесу трудно одной, – обронила Санта.

– Да, жаль, что тебе не удалось привести помощь, – сказала Дженни. – Не кори себя. Мы надеялись, конечно, но понимали: ты одна на чужой планете не справишься.

Моника всхлипнула.

– Наш консул – предатель, – ответила я. – Я доехала до него. Он-то и привез меня сюда.

– Чего и следовало ожидать, – негромко сказал Макс. – Вся эта воровская схема должна была опираться на консульство, им нужна была «крыша». Правда, я думал, что предал все-таки кто-то из сотрудников. Оказывается, сам консул.

– Его секретарша как минимум в доле.

– А они любовники, – сказал Макс. – Теперь понятно, как именно погиб Фирс Ситон. Вопросов больше нет.

– Эти, – я показала на стражу, – по-нашему понимают?

– Нет, – не поворачиваясь, ответил Кер. – Их нарочно таких подобрали, чтобы ни слова. Чтобы мы не соблазнили их обещаниями красивой жизни на Земле. Никто из тех, кого мы увидим до казни, не знает федерального. Многие даже старшего индейского не знают, говорят только на младшем.

– Я почему-то думала, у вас один язык.

– Восемь, – сказал Кер. – Шесть – это варварские, дикарские языки. Старший – это язык царского берега. А младший – он степной. Степняков мало осталось, из них всегда набирают воинов, и они не возвращаются домой, чтобы оставить детей. Раньше, когда мой дед был моложе меня, степняков и нас было поровну. Но еще была война, и степняков победили, многим все отрезали и сделали рабами царя. И сейчас, если у степняков рождается сильный мальчик, его с детства забирают в гвардию. Дома остаются только слабые, и степняки из-за этого стали другими, они часто болеют и рано умирают. Раньше говорили, что степной язык старше прибрежного, но степняков победили, а у побежденных не бывает старшего языка, только младший.

Наш разговор разбудил Иду Рафферти. Она отбросила полу плаща, высунула грязную кудлатую голову, уставилась на меня опухшими глазами.

– Явилась, – процедила она. – А притворялась такой крутой разведчицей! Я знала, что ты не справишься. Куда тебе!

Я внимательно рассмотрела ее и отвернулась. Ида являла собой разительный контраст с остальными пленниками.

– Она на особом положении, – пояснила Санта. – Она беременна. И понесла на священной земле.

– Да! – вякнула за спиной Ида. – Я достойна уважения, я офицер, жена и будущая мать! Даже тупые индейцы это понимают! Поэтому меня не казнят!

– Как я устала от всего этого… – пробормотала Дженни. – Ну ладно казнь, эту-то пытку я чем заслужила?!

Моника всхлипнула. Я вспомнила, что она ведь тоже беременна.

– Нет, – глухо сказала Санта, – уже нет. Ее побили, сильно, и теперь у нее нет ребенка в животе.

Над головой нудели комары. С каждой минутой их становилось все больше. Я смотрела в изуродованные лица женщин. У Дженни под бровью сидела муха и сосала кровь. Дженни, похоже, не чувствовала, хотя от укуса уже появилась легкая опухоль, и глаз стал заплывать.

– Джен, сними муху с левой брови, – не выдержала я.

Она потерла пальцами веко, нащупала опухоль.

– Ох ты… Впрочем, это уже не имеет значения. Может, даже к лучшему, хоть медведи лезть перестанут… – она осеклась.

Женщины дружно опустили глаза.

– Тебе лучше приготовиться заранее, – выдавила Санта. – Они приходят каждое утро. Туда, – она показала на сухую полянку. – Берут нас. Делают что хотят до полудня. Потом отпускают.

– Что? – я не поверила своим ушам.

– Да трахают их! – объяснила Ида. – А меня нет, потому что я не какая-то подстилка, я уважаемая женщина! И тебя будут! Чтоб ты лучше свое место запомнила!

Я смотрела на Санту. Она перебирала какие-то веточки и крошки у колена.

– Так принято, – сказала она. – Пленных женщин отдают на потеху. Всегда. На глазах у их мужчин.

– И вы что, терпите?! И мужики просто смотрят?!

– Так принято, – повторила Санта. – Женщина должна подчиняться мужчине. Или она не женщина. Если она не женщина, ее будут бить, как мужчину.

– Слушайте, а вам не все равно? Ну вот что с вами могут сделать, серьезного? И чтоб оно хуже казни было?

Санта вздохнула.

– Делла, смерть близко. Не нужно суетиться. Надо принять то, что свершилось.

Я несколько секунд молчала, выравнивая дыхание. Потом подалась вперед:

– Санта, принять неизбежное – не грех. Грех принимать за неизбежное то, что можно изменить.

Санта подняла голову. Взгляд у нее был спокойный, и я поняла, что эта женщина не подведет. Я только скосила глаза, показывая на Иду, и Санта чуть заметно кивнула, мол, потом и не при ней.

Макс очень внимательно следил за нашим разговором. Мы переглянулись, он тут же пересел ближе к Керу, делая вид, что следит за игрой. Что-то шепнул. Через пять минут Кер поднялся, и Макс занял его место, собрав палочки-фишки. Кер поманил меня:

– Пойдем, я покажу тебе, где оправляться.

Я пошла за ним, к самому болоту.

– Оправляться вон там, – он показал на хилый кустик и понизил голос: – Болото непроходимо. Совсем. В ту сторону берег топкий, но в другую еще хуже, хотя кажется, что можно пройти по корням кустов. Там очень глубоко, один раз наступишь – и все. Что ты хочешь сделать?

– Через лагерь. Я знаю дорогу.

Кер покачал головой.

– Оружие нужно.

– А у стражей взять никак?

– Я думал. Только утром, когда они разделяются. Часть остается с нами, часть уводит женщин. Когда они вместе, их трудно победить. Я могу драться, Тан может, коммандер может. Гай не может, его сильно ударили, он почти всегда лежит.

– Идти-то может?

– Захочет жить – пойдет и побежит. Не захочет – умрет. Я дам ему легкую смерть. Вчера он просил нас удавить его, так мучился от боли. Но утром ему полегчало.

– А женщины?

– Мои жены смогут. Дженни сможет. – Он весьма выразительно помолчал. – Коммандер сам пусть говорит со своей женщиной.

Меня даже не резануло это «со своей женщиной».

– Сделай вид, что оправляешься, – посоветовал Кер. – А то стража подумает лишнее. Я подожду.

– Это нормально, что ты рядом?

– Сейчас нормально. Мы очень чистоплотные. Мы не оправляемся на глазах у всех. Мы часто моемся в воде с мыльным корнем. Мы не едим руками. В каждом доме у двери стоит ведро, где можно ополоснуть руки, когда входишь. Поэтому когда индейца берут в плен, у него все отнимают. Его заставляют делать все наоборот.

– Чтобы сломать волю?

– Нет. Так показывают, что он больше не живой. Ты умеешь есть руками?

– Я все умею.

Я залезла в кусты, стараясь не наступить на отходы чужой жизнедеятельности, которых тут было уже довольно, присела в характерной позе. Ботинки утонули в черной жиже по щиколотку. Один из стражей как-то очень внимательно слушал, о чем болтают Санта и Дженни. Просидев минуту, я встала, с чваканьем выдернула ноги из болотной грязи. Страж тут же перевел взгляд на меня. Успокоился, снова уставился на женщин.

– Кер, вон тот парень знает федеральный, – сказала я, вернувшись на лужайку.

– Почему он тогда нас не выдал?

– Надеется получить награду. Поговорите при нем о чем-нибудь. Повздыхайте, мол, жаль, что умрем и наши сокровища, которые мы спрятали, так никто и не найдет.

– Я понимаю, – кивнул Кер. – Иди к женщинам.

Когда я вернулась на полянку, взгляды у женщин переменились. Мертвое отчаяние на личике Дженни сменилось робкой надеждой, Санта деловито осматривала свою обувь, и даже Моника чуть ожила.

Стража зашевелилась, Санта сказала:

– Еду несут.

От лагеря к нам направлялись три индейца, судя по одежде – рабы. Двое тащили котелок, третий – сверток из плетеной салфетки. Ида с кряхтеньем села, устроилась поудобней. Сверток отдали ей, а котел грохнули посреди полянки, да так, что он накренился. На землю пролилось немного варева.

– Это еще ничего, – пробормотала Дженни, – вчера почти все выплеснули. Делла, поешь обязательно, кормят один раз в день всего.

Варево не просто пахло – оно воняло. Воняло отвратительно, но, несмотря на это, я ощутила, как рот наполнился слюной. Когда я последний раз ела? Двое суток назад, кажется.

На вид еда была еще хуже, чем на запах. Я старалась не думать о том, какова она на вкус. Мужчины подтянулись ближе, даже Гай Верона подполз. Ида уже чавкала.

– Ее кормят нормальной едой, – сказала Дженни.

– Конечно! – тут же отозвалась Ида. – Потому что я будущая мать, мне необходимо хорошо питаться, чтобы ребеночек был здоровеньким! Даже индейцы это понимают!

Моника горько заплакала. Санта внезапно влепила ей подзатыльник:

– А ну слезы вытри и ешь!

– Я не могу… – простонала Моника.

– Можешь, – приказала Санта.

Варево было еще горячим. В жидкой каше плавали непонятные куски.

– Для пленных варят еду из самого нечистого, что есть на земле, – сказал Кер. – Ящерицы, змеи, жуки, черви. И заправляют плохой крупой, какой даже своих рабов кормить нельзя.

– Подумаешь, ящерицы, – бодро сказала я и пальцами выловила нечто. Ага, похоже, мне достался толстый червяк. Все выжидательно уставились на меня. В конце концов, а что такого страшного в червяке, подумала я, та же креветка, даром что сухопутная и без панциря. И откусила сразу половину. Моих товарищей по несчастью отчетливо перекосило. Я из чистого упрямства прожевала. Проглотила. – Н-да. Я думала, вкуса будет больше.

– А на что похоже? – с интересом спросил Макс. – А то мы тут червей не ели. К змеям я привык, а вот черви…

– На вареную куриную кожу, только без жира, – ответила я. – Да и по консистенции почти то же самое.

Макс хмыкнул и запустил руку в котел. Нашел червяка, съел.

– Фигня, – заявил он. – Но получше вареной змеи. Костей, по крайней мере, нет.

Через головы товарищей я видела ближайшего стража. Он глядел только на меня и с ужасом.

– Санта, а у индейцев есть поверья, связанные с людьми, которые едят червей?

– Есть, – она неспешно отхлебывала из пригоршни горячую кашу. – Если человек съедает червя и не сблевывает его, то это колдун. Колдунов так и испытывают – дают им червя.

– Зачем их испытывать?

– Чтобы недостойные не называли себя колдунами, конечно.

– И как индейцы поступают с колдунами?

– Мы сторонимся их. Они не той природы, что мы. Кто-то их так боится, что говорит, будто презирает. Их не пускают в дом, потому что, если колдуну не понравится, в саду засохнет священное дерево, и семье придется уходить в другую деревню. Но отказать колдуну в ночлеге нельзя, поэтому в каждой деревне есть шатер для такого гостя. Его ставят посреди деревни, колдун забирается в него, и каждый дом приносит к шатру еду, воду и чистую одежду. Если колдун не прикоснется к дарам, то жди засухи. Если попробовал от всего понемногу, а одежду забрал – будет хороший урожай. Если колдун хочет женщину, ему приводят ту, на которую он показал. Если она на следующий год не родит, потом десять лет не будет богатства, но не будет и бедности. Если родит одного мальчика – надо готовиться к набегу разбойников. Если родит девочку, то в тот год все браки будут богатыми и удачными. А если родит двойню, то рядом с деревней найдется золото.

– А что будет, если колдуна убить? – этот вопрос занимал меня больше всего.

– Дух, который помогает колдуну, отомстит за него.

– Полезная информация, – сказала я и доела червяка. – То есть колдуна нельзя казнить?

– Можно, если по справедливому приговору. Но надо задобрить Духа. А колдуны нарочно не говорят, какой Дух им помогает и как его задобрить. Поэтому Дух все равно мстит.

Макс кривился-кривился, потом встал и быстро ушел. Донеслись характерные звуки. Страж просветлел.

– Коммандер не колдун, – заметила Санта, – а ты колдунья.

– Давай подождем еще, – осторожно заметила я и выловила следующего червя.

Макс вернулся.

– Зря я утром рискнул болотной воды попить, – объяснил он. – Меня от нее сразу замутило. Я потом поем, когда желудок успокоится.

Стражи тихонько совещались между собой, поглядывая на меня. А я довольно быстро наелась и отошла. Небо стало хмуриться, вскоре посыпался легкий дождик. Страж выдал Керу глубокую плошку – собирать дождевую воду. Я поежилась, подумав, что мокнуть придется всю ночь, костра для нас не разведут, и к утру у всех, кроме, может быть, меня да Макса, начнется лихорадка.

К сумеркам дождь усилился. Ида ворчала и возилась под плащ-палаткой. Снова пришли два раба, натянули над ней легкий навес. Нам, естественно, укрытия не досталось, а Ида и не подумала нас позвать, хотя рядом с ней уместилось бы еще пятеро. Но куда там, ей же нужны удобства. Потоки воды не мешали комарам облеплять все открытые части тела, и я скоро устала сгонять их.

Мы сидели плотной кучкой, сохраняя остатки тепла. Спина к спине, бок к боку. В ямках на земле копилась вода. Раскисшая почва медленно просачивалась сквозь швы, и вскоре мне стало казаться, что под одеждой я грязнее, чем снаружи.

Стемнело. Ида захрапела.

– Вот же сука какая, – с чувством, но тихо сказала Дженни. – Макс, зачем ты с ней связался?

– Она не была такой, – за него ответила Санта. – Она была просто глупой и несчастной. А на Саттанге в нее вошел Дух и показал ее суть. На Саттанге в каждого входит Дух и показывает суть. Уж у кого какая есть.

Кер и Тан поднялись и отошли в сторону, поближе к стражу, который мог знать федеральный. Я услышала их жаркий шепот – несметные сокровища, и лежат удобно, жаль, что не удастся ими попользоваться… Я начала задремывать.

– Колдунья, – вдруг засмеялся Макс. – Я знал. Не зря тебя филологини ведьмой считали.

– Макс, – устало пробормотала я, – нас на практике учили есть такое, что ты от одного вида проблевался бы. И сырое, а не вареное. Думаешь, диверсанты таскают с собой месячный запас еды? Хрена. Лучше взять побольше боеприпасов. А жратва, она повсюду. Что найдешь по дороге, тем и сыт.

– Я все равно люблю тебя.

– Пошел ты…

Уснула я слишком быстро, так и не узнав, чем завершилась провокация Кера и Тана.

* * *

Разбудила меня муха, впившаяся в нижнюю губу. Я проморгалась, с трудом встала. Все тело затекло. Зато ливень прекратился, небо было чистым. Уже ни о чем не думая, я сходила до кустов, а потом стала делать зарядку. Сегодня я не имею права быть неуклюжей и неповоротливой.

В котле, залитые дождевой водой, на донышке лежали два червяка. А вот и мой завтрак. Черт, как же хочется лимона. Почувствовав чей-то взгляд, обернулась. Вчерашний страж едва заметно поклонился, мол, мое почтение. Я просто посмотрела ему в глаза. Он еще раз поклонился и отошел.

Ко мне подсел Кер.

– Его зовут Нун. Он из степняков. Отец не хотел, чтобы Нуна взяли в гвардию, поэтому спрятал и отдал на воспитание родне жены – те из города. Нун говорит на федеральном и хочет уехать в город, а лучше на Землю. Он сказал, что до казни минимум неделя, а то и две. Здесь скоро будет царь, он ждет в гости великих воинов, с которыми пойдет на битву. Пока гости не прибудут, нас не казнят. Потому что сейчас плохие дни для казни, а после битвы в честь победы надо приносить очистительную жертву, и после нее ждать еще несколько дней. Стража меняется через два дня на третий. Нун сейчас уйдет, а через два дня снова будет сторожить. Тогда он принесет сонного зелья для других стражей и проведет нас через лагерь. Он хочет убежать с нами. За это он хочет дом в деревне на Земле – для него все, что на небе, уже Земля, – жену и столько золотых колец, сколько убежит пленных. Еще он запомнил, что ты колдунья.

– Скажи ему, он получит, что просит.

– Но ты хотела уйти раньше.

– Запасной вариант не бывает лишним.

Кер тихо ускользнул. Я с тревогой следила за Гаем Вероной – он наше слабое звено. Но Гай выглядел не в пример бодрее, чем вчера, ходил и даже пытался улыбаться.

– Гнойник лопнул, – тихо сказал он Максу, – мне уже совсем хорошо.

Я ждала. Макс побродил туда-сюда и притерся ко мне.

– Сомневаюсь, что Гай после такого останется полноценным мужиком, – цинично заметил он.

– А лучше сдохнуть с колом в жопе и опять же не мужиком? – почему-то я разозлилась.

– Хуже, – согласился Макс. – Да, может, еще обойдется. Если не будет гангрены и мы хотя бы через месяц доберемся до врача.

– Если ты все еще планируешь идти в горы через леса – однозначно не доберемся. С таким-то балластом, – я указала подбородком на навес.

– А что предлагаешь ты?

– В город. Здесь километров двести. Тупо разносим консульство, и там должен быть челнок. Берем его и уходим в горы.

– Тоже вариант.

– Ты с Идой говорил?

– Нет пока.

– А чего ждешь? Чтоб у нее истерика от неожиданности приключилась или еще какая фанаберия?

– Делла, – Макс поморщился, – перестань. Она нормальная баба, мы же вместе служили, это мой второй пилот, все-таки. Просто у нее на нервной почве съехала крыша. Я знаю, как с ней обращаться. Это моя проблема, и я решу ее.

– Ну-ну, – только и сказала я.

Под мышкой свербело и зудело. Я сунула руку за пазуху, нащупала шишку размером с орех. Шишка была твердой и с нулевой чувствительностью. Странно. Я пошатала ее. Да нет же, это не мое. Ухватила попрочнее, стиснула зубы – и рванула. Шишка задергалась в пальцах. Я вытащила руку. Ну да. Овод-присоска, местный аналог земного клеща, только летающий. Надеюсь, он не разносит вредные для человека болезни. Я тщательно раздавила его, вытерла о штаны пальцы, испачканные в крови. Санта вздохнула:

– Их здесь тучи. Днем налетают, забиваются в одежду, ночью присасываются. Вас они любят меньше, чем нас, потому что у вас волосы на спине не растут. А мы с Моникой каждое утро снимаем с себя целые горсти. Спину скоро до мяса съедят. А еще тут есть маленькие белые болотные червяки. Если ходить умываться к болоту, то они залезают в обувь и прогрызают ходы в ногах. Поэтому всегда надо осматривать ноги. Если червяк уже прогрыз себе ход, он у тебя под кожей, и достать его оттуда очень трудно.

– Санта, а почему Моника не сказала, что беременна? Ведь она тоже понесла в храме.

– Мы не говорили, откуда мы и кто мы. Нас сначала как друзей приняли. Подумали, мы от той банды, даже гвардейцев всех оскопили за то, что они нас схватили…

Какая приятная новость, злорадно подумала я.

– Коммандер бы наврал с три короба, и мы бы выбрались. А Ида завопила, что она беременна, ее надо уважать, она зачала на священной земле… Это я виновата. Когда Моника понесла, я сказала при Иде: это особенный ребенок, его беречь надо. Ида запомнила. И всех нас выдала. Старейшины поняли и бросили нас в болото. А Иду берегут. Жаль, что я не все ей рассказала тогда. Женщину, которая носит особенного ребенка, не казнят. Ее обращают в рабство. Она рожает, кормит ребенка до года, потом его приносят в жертву. А мать душат и выбрасывают за ограду храма непохороненную. Потому что нельзя мужу брать жену на земле храма. И таких детей убивают. Но если ребенок уцелеет, он станет героем, а земля того храма, на какой его зачали, перестанет быть священной. Мои предки жили у одного храма, плохого, туда надо было относить половину всего, что добываешь, и тогда вождь велел моему прадеду тайком взять жену на храмовой земле. Прадед взял, и, когда жена сказала, что понесла, вождь собрал деньги со всей деревни и отправил прадеда с женой в город, а там он сел на корабль и улетел на Землю. Мой дед родился уже там, за небом. И когда моему деду исполнилось два года, тот храм загорелся и сгорел дотла. А дед служил в армии, был героем, и в жены взял оркушку. Я надеялась, ребеночек Моники уцелеет и тоже будет героем. А наш храм все равно пустой, никому не станет хуже, если он развалится. Но старики очень боятся, что земля перестанет быть священной, потому что тогда нельзя убивать землян, какие на нее приходят. А они не хотят, чтобы земляне приходили.