Текст книги "Небо, полное звезд"

Автор книги: Олег Авраменко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8. К 519-й Стрельца

Лопес сдержал своё слово и не мешал мне исполнять капитанские обязанности. Всем своим поведением адмирал демонстрировал экипажу, что во время полёта является всего лишь пассажиром, а главным на корабле по-прежнему остаюсь я. Это было очень любезно с его стороны – особенно если учесть, что он имел официальные полномочия начальника экспедиции, а значит, стоял выше меня не только по званию, но и по должности.

Впрочем, я меньше всего опасался, что Лопес каким-то образом ущемит мои права командира. Гораздо больше меня волновало, выдержит ли он со своей ослабленной резистентностью длительный семинедельный перелёт на 1750 парсеков – и это только в один конец. По правде говоря, я ожидал, что рано или поздно придётся положить его в гибернационную камеру – таковых на корабле было две. Но адмирал держался молодцом и внешне не выказывал ни малейших признаков звёздной болезни. Хотя это вовсе не значило, что он не страдал – просто умело скрывал свои приступы. Ведь следовало учесть, что на протяжении пяти лет перед отставкой ему удавалось водить за нос собственную команду и квалифицированных врачей из медкомиссии.

На время полёта Лопес частично освободил нас со Штерном от обязанностей наставников Марси и Милоша, взяв под свой контроль их занятия по астрофизике. А будучи исследователем-универсалом, он также консультировал Сьюзан Грегори по планетологии (причём гораздо успешнее, чем это делали Краснова или Гамбарини) и оказывал помощь троице не имевших специальности техников в изучении ксеноботаники.

На первой половине пути к нашей цели мы, выполняя задание штаба, посетили три звезды, жёлтых карлика, и проверили их на наличие пригодных для жизни планет. В первых двух системах все планеты земного размера имели ядовитую атмосферу, а в третьей, находящейся на расстоянии восьмисот тридцати парсеков от Земли и почти семисот – от Эсперансы, мы обнаружили лишь некое подобие современного терраформированного Марса, что не представляло никакой ценности для колонизационных программ. В нашем регионе Галактики хватало и планет чисто земного типа, просто их не так-то легко было найти среди многих миллионов звёзд. Обычные астрономические наблюдения позволяли лишь установить наличие у звезды планет, их приблизительную массу, а в редких случаях – и с очень невысокой точностью – состав атмосферы. Так что приходилось посылать экспедиции – или автоматические исследовательские станции. Но «автоматы» часто терялись, а для пилотируемых кораблей вечно не хватало людей. Поэтому неудивительно, что за четыре столетия освоения Большого Космоса область пространства за пределами пятисот парсеков от Земли оставалась практически неисследованной.

В третьей системе мы немного задержались, но не из-за планеты, а чтобы отметить сразу два события: во-первых, наступал новый, 2585 год, а во-вторых, 31 декабря, аккурат в последний день уходящего года, Симону исполнялось пятнадцать лет. Он был на несколько месяцев старше Марси и Милоша, хотя и выглядел моложе их обоих.

Эту двойную дату мы отметили скромно, но со вкусом. Сначала отпраздновали день рождения Симона, а чуть позже, за тем же столом, встретили Новый год. Не повезло Жорже Оливейре, которому как раз в это время выпало дежурить в рубке (в таких случаях мы бросали среди офицеров жребий). Правда, он дистанционно участвовал в застолье, общаясь с нами через большой экран в кают-компании, а незадолго до полуночи присоединился к нам, чтобы под бой часов поднять бокал с безалкогольным соком. Также от спиртного пришлось воздержаться доктору Качуру, который сменял Оливейру в полтретьего ночи, а Гамбарини, заступавшая на дежурство с утра, ограничилась несколькими глотками шампанского. Столько же выпили Симон, Марси и Милош, зато остальные, включая меня, неплохо оттянулись – впрочем, не теряя чувства меры.

Первого января мы отдыхали, а второго вновь двинулись в путь, взяв курс прямиком к 519-й Стрельца – больше никаких остановок в нашем маршруте запланировано не было. На протяжении следующих двадцати трёх дней полёт проходил нормально, без всяких сюрпризов, а на двадцать четвёртый, когда до цели оставалось уже меньше двухсот парсеков, наши корабельные детекторы зафиксировали неожиданно мощный поток высокоэнергетических нейтрино.

Спешно вызванный в рубку Лопес немедленно спросил:

– Источник – наша звезда?

– Направление точное, – ответила Гамбарини, занимавшая пост дежурного по мостику инженера. – Но чтобы сказать наверняка, нужна триангуляция.

– Уже готовимся к короткому прыжку, – сообщил я, бросив быстрый взгляд на Краснову, которая сидела за пультом управления. – Десять астроединиц будет достаточно.

Когда начался тридцатисекундный отсчёт, явились Штерн и Марси – согласно правилам, при любых нештатных ситуациях в штурманской должны присутствовать все пилоты и главный инженер корабля.

– Ожидается нейтринная вспышка? – с порога осведомился Штерн.

– Молись, чтобы нет, – сказал я. – Иначе никаких следов «Ковчега» мы уже не найдём.

– Ну и что? Зато мы станем первооткрывателями необычайного феномена – преждевременного взрыва звезды, едва соскользнувшей с главной последовательности. А это куда интереснее, чем разыскать второй «Ковчег».

Мы совершили мгновенный прыжок на десять астрономических единиц перпендикулярно направлению на звезду. Гамбарини быстро произвела расчёты и доложила:

– Всё подтверждается. Источник нейтрино – 519-я.

Лопес покачал головой.

– Невероятно! Этого просто не может быть.

– Тем не менее есть, – сказал я.

Следующие несколько минут мы просто ждали, когда поток нейтрино, и так очень мощный, на долю секунды возрастёт ещё в сотни миллионов раз, а затем, после некоторого «затишья», светящаяся в центре главного обзорного экрана звезда ярко вспыхнет, превращаясь в Сверхновую.

Однако время шло, но ничего не менялось.

– Странно, – пробормотал Штерн, занявший место Гамбарини. – Интенсивность колеблется совершенно случайным образом. И вспышки всё нет.

Я распорядился произвести прыжок на сто астрономических единиц вперёд по курсу. Картина осталась прежней – звезда продолжала излучать жёсткие нейтрино, но взрываться не спешила.

– Похоже, Сверхновая отменяется, – заметил Лопес. – Тут что-то другое… Но что?

Я включил систему внутреннего оповещения и поставил весь экипаж в известность, что мы столкнулись с любопытным космическим феноменом и сейчас занимаемся его изучением. Предупреждение было необходимо для того, чтобы остальные члены команды не волновались из-за частых переходов в гипердрайв.

Совершив ещё несколько прыжков в ту и другую сторону, мы окончательно установили, что шестьсот тринадцать лет назад 519-я Стрельца ни с того ни с сего, без каких-либо изменений в спектре и светимости, стала активно испускать нейтрино, и лишь через сорок дней интенсивность излучения начала постепенно падать, пока в течение следующих пяти месяцев не вернулась к обычной норме.

– Чертовщина какая-то, – произнёс адмирал. – Ничего не понимаю!

Я тем более не понимал. Поэтому просто приказал Красновой продолжить полёт. Вот прибудем на место, там и разберёмся. Если, конечно, разберёмся…

Вечером после ужина я, как положено, собрал команду на брифинг, посвященный сегодняшним событиям. В кают-компанию явились все члены экипажа, кроме Йосидо, который как раз приступил к ночному дежурству в рубке.

Брифинг вёл адмирал Лопес. Он достаточно доходчиво объяснил, с каким необычным явлением мы столкнулись, затем стал отвечать на вопросы. Мне тоже хотелось кое о чём его спросить, но я не собирался делать это при других.

Где-то через полчаса между Лопесом и Штерном завязался ожесточённый спор по поводу возможных причин жёсткого нейтринного излучения звезды. Вскоре они забрались в такие астрофизические дебри, что даже я и Оливейра их с трудом понимали – а что уж говорить об остальных. Члены команды расценили это так, что лекция закончилась, и стали расходиться.

Я тоже покинул кают-компанию, первым делом наведался в рубку, где перекинулся парой слов с Хироши Йосидо и убедился, что с кораблём всё нормально. Затем решил посетить камбуз и узнать у Симона, чем он собирается порадовать нас на завтрак.

В небольшой корабельной столовой было пусто, а из приоткрытой двери кухни доносились голоса – звонкий девичий и слегка хрипловатый мальчишеский. Я остановился и прислушался, чтобы решить – присоединиться к их компании или тихонько уйти.

– Ну, Симон, – говорила Марси, – это же элементарные вещи. Каждая звезда излучает нейтрино. Они возникают при слиянии двух ядер водорода в одно ядро дейтерия. Обычная термоядерная реакция, ясно?

– Пока да, – ответил Симон растерянно, как бывало всегда, когда кто-то пытался втолковать ему суть тех или иных природных явлений. Но при всём том Симона нельзя было назвать глупцом, просто он привык воспринимать мир с позиций эстетики, а не физики, и детальные научные объяснения лишь сбивали его с толку, портили ему всю картину мироздания.

– Теперь дальше, – продолжала Марси. – Такие нейтрино называются солнечными; их, как я уже сказала, излучает любая звезда. Но мы встретили поток нейтрино с очень большой энергией, они не могут возникнуть при слиянии водородных ядер. Они рождаются при захвате протонами электронов – а такие реакции характерны только для звезды, которая должна взорваться. Вот в чём неувязка – ведь 519-я так и не взорвалась. И вообще взорваться не могла, так как для этого нужна температура в десятки миллиардов градусов, что в тысячу раз превышает обычную для звёзд этого типа. Такие температуры встречаются только в недрах старых звёзд, красных гигантов, у которых в центральных областях уже выгорел весь водород и начались реакции слияния более тяжёлых элементов. – До сих пор Марей, на мой взгляд, вела беседу в правильном русле и весьма доступно объясняла суть проблемы. Но потом она всё испортила: – В предсверхновом состоянии в ядре такой звезды начинается распад альфа-частиц, возникает огромное количество нуклонов, а это приводит к резкому увеличению скорости образования нейтрино. Это и называется нейтринной вспышкой. Она выполняет функцию очень мощного холодильника, отнимая избыточную энергию у ядра и позволяя ему катастрофически сжаться под действием гравитации. При этом температура повышается ещё больше, ядро становится непрозрачным для нейтрино, и холодильник выключается. Тогда падающая в центр звезды внешняя оболочка останавливается, быстро нагревается, и происходит взрыв. Так рождается Сверхновая. Ясно?

Симон ответил не сразу. А когда заговорил, в его голосе звучало недоумение:

– Но как может вспышка быть холодильником? Она же горячая.

Послышался разочарованный вздох.

– О господи, Симон! – произнесла Марси с какими-то странными нотками. – Ну, разве можно быть таким дурачком?

Внезапно раздался грохот посуды. Потом – испуганный вскрик.

Я тотчас ворвался в кухню и увидел, как Марси прижимает Симона к стене, а тот отчаянно отбивается. В первый момент у меня мелькнула дикая мысль, что девочка, раздражённая неспособностью товарища понять такие «элементарные вещи», решила его задушить. Но в следующую секунду до меня дошло, что она просто пытается поцеловать его.

Заметив меня, Марси резко отпрянула и залилась краской.

– Кэп, я… это… ох, извините!..

Быстро прошмыгнув мимо меня, она пулей вылетела из кухни. Я посмотрел ей вслед, затем снова повернулся к Симону. Он стоял, прислонившись к стене, и часто, прерывисто дышал. Его взгляд бесцельно блуждал по комнате, а щёки пылали ярким румянцем.

– Всё в порядке? – спросил я.

– Да, кэп… То есть нет. – Смущённо взглянув на меня, он быстро отвёл глаза. – Я дурак.

– Брось это, – произнёс я как можно твёрже. – У тебя просто другой склад ума. Не каждому дано разобраться в механизме взрыва Сверхновой. Но это ещё не критерий ума или глупости.

– Я понимаю, кэп. Но я не про это… а про Марси. – Снова беглый взгляд в мою сторону. – Я как ребёнок… растерялся.

«А ты и есть ребёнок», – подумал я, но вслух сказал:

– Любой бы на твоём месте растерялся. Тебе нравится Марси?

– Да. – На сей раз Симон посмотрел на меня прямо, хоть и смущённо. – Она такая… замечательная. Но в школе она дружила только с самыми умными ребятами. А на меня совсем не обращала внимания.

Я покачал головой:

– По-моему, ты ошибаешься. Я с самого начала заметил, что Марси симпатизирует тебе. Просто в школе она не могла этого показать. Там всё было иначе.

Симон угрюмо кивнул:

– В школе я был никем. Лузером.

– В том-то и дело. А Марси была популярная девочка. Она могла дружить только с популярными мальчиками, иначе перестала бы быть популярной. Мир подростков – жестокий мир. Однако теперь вы живёте во взрослом мире. Нельзя сказать, что он добрее; но он более мягок и терпим. В этом мире Марси больше не нужно подчиняться школьным условностям. Ты ведь уже понял, в чём твоя ошибка?

– Ну… наверно, я должен был первым…

– Совершенно верно. Ты заставлял Марси ждать, не понимал её намёков. Или боялся их понять. Больше так не делай. В отношениях с девушками лучше лишний раз получить отворот, чем перестраховаться и упустить свой шанс. Уяснил?

– Да, кэп, – уже гораздо смелее ответил Симон.

– Вот и хорошо, – удовлетворённо кивнул я. – И кстати, о холодильнике. Он не обязательно должен быть холодным, его назначение – отнимать тепло, а не давать холод. Нейтринная вспышка уносит тепло из звезды в космос. В этом смысле она является холодильником. Теперь понятно?

– Теперь да, – произнёс он почти радостно. – Но почему Марси так не сказала?

– Она просто выделывается.

Ободряюще улыбнувшись Симону, я покинул кухню, пересёк столовую и вышел в коридор. Там меня поджидала Марси – уже не такая взволнованная и растерянная, но по-прежнему смущённая.

– Подслушивала? – спросил я, плотно закрыв за собой дверь столовой.

– Нет, кэп, ни в коем случае, – ответила она. – Я просто хотела поговорить.

– Может, тебе лучше пойти к Красновой, – предложил я. – Она всё-таки женщина, с ней будет легче.

Марси мотнула головой.

– Нет, кэп, легче с вами. Вам не надо ничего рассказывать, вы всё видели сами.

– Да, видел.

Она снова покраснела.

– Я… я виновата. Не знаю, что на меня нашло. Симон просто взбесил меня своей непонятливостью, и…

– Это стало последней каплей, – помог я ей. – Тебя уже давно злило, что он такой пассивный, не проявляет инициативы. Верно?

– Да, кэп. Он должен был первым… ну, сделать первый шаг. Ведь он мужчина.

– Он ещё не мужчина, Марси, – мягко возразил я. – Он только мальчик. Да и ты… Хотя ты всё же взрослее, чем он. Поэтому должна понимать, что пока рано требовать от Симона, чтобы он вёл себя по-взрослому. – Я немного помолчал. – Прости за нескромный вопрос, но почему он тебе нравится? Ведь вы такие разные.

– Зато он очень красивый.

– И это единственная причина?

– Нет, кэп. Ещё Симон очень хороший. Добрый. Скромный. Наивный… И не умничает. А я не люблю умников. Я сама умная, и мне этого хватает.

– Да, понимаю… – Я снова замялся, чувствуя себя крайне неловко. – Ты это… короче, не торопись.

Марси серьёзно кивнула:

– Я не тороплюсь, кэп. Нам в школе говорили, что сексуальные отношения следует начинать не раньше семнадцати лет. Я думаю, это правильно. У меня ещё ни с кем ничего не было. Поцелуи, конечно, не считаются. Ведь так?

– Ну, наверное, – ответил я неуклюже.

Всё-таки никудышный из меня советчик в сердечных делах. Тем более – для четырнадцатилетней девочки.

К тому времени, когда я закончил обход корабля, Лопес уже вдоволь поспорил со Штерном и вернулся в свою каюту. Похоже, он догадался, что я заглянул к нему не просто пожелать спокойной ночи, так как сразу пригласил меня сесть и предложил выпить кофе или чаю. От напитков я отказался и без предисловий перешёл к делу:

– Думаю, адмирал, нам пора продолжить разговор, который мы не закончили полтора месяца назад. Теперь я убедился, что 519-я – особенная звезда, и хочу знать, почему вы с самого начала так считали. То, что она не похожа на другие двенадцать звёзд из списка второго «Ковчега», ещё не аргумент. Да и вы сами признали, что у вас были дополнительные соображения. Обещаю не считать вас сумасшедшим.

Лопес натянуто усмехнулся.

– Это будет трудно, Эрик. Ты именно так обо мне и подумаешь, когда я скажу, что с тех пор, как моя резистентность начала ослабевать, я всё явственнее слышал зов этой звезды.

Между нами повисло молчание. Мне пришлось приложить громадные усилия, чтобы ни взглядом, ни выражением лица не выдать своих мыслей. Ну а думал я о том, что адмирал всё-таки рехнулся. Несмотря на его предупреждение, несмотря на моё обещание, я не мог так не думать.

– Вот то-то же, – кивнул Лопес. – Но могу заверить тебя: я вовсе не буйный. И никаких астральных голосов не слышу. Просто я обнаружил, что, в зависимости от направления прыжка, гипердрайв воздействует на мой разум то сильнее, то слабее. Сначала я не придавал этому значения, потом начал записывать свои наблюдения и анализировать их. В конце концов я установил, что меньше всего страдаю от звёздной болезни, когда корабль совершает прыжок в направлении той области космоса, где расположена 519-я Стрельца. Вот сейчас, когда мы летим прямиком к ней, я очень легко переношу гипердрайв, порой даже вовсе не чувствую его.

Такое объяснение меня несколько успокоило. Нет слов, оно звучало достаточно дико – но, к счастью, без всякой сверхъестественной чертовщины.

– Значит, – спросил я, – вы давно уже знали об этой звезде?

– Не о ней конкретно. Как ты понимаешь, ощущения субъективны, и, руководствуясь только ими, я не мог определить точное направление. Мне удалось лишь приблизительно очертить область пространства протяжённостью в сотню световых лет и около двадцати – в поперечнике. А там – около пятидесяти тысяч звёзд, включая и нашу 519-ю. Чтобы сузить диапазон поиска, нужно было подобраться ближе. Я подал начальству заявку с предложением отправить туда экспедицию. О своём «зове», разумеется, даже не заикнулся, зато привёл массу других аргументов в пользу исследования того региона космоса. Но мой план, к сожалению, отклонили, и тогда я добровольно ушёл в отставку. Мне предлагали высокую должность в штабе, даже очень высокую – предполагалось, что Горовиц уйдёт на пенсию, его место займёт адмирал Клейн, а я стану начальником Исследовательского Департамента. На этом посту я без труда организовал бы нужную мне экспедицию, вот только сам отправиться в неё не смог бы – это против правил. Поэтому я устроился работать в школу и с тех пор ждал подходящего случая. А когда увидел в списке «Ковчега» 519-ю Стрельца и убедился, что ИР взял её не из фантастических произведений, то сразу понял: это та самая звезда, которую я искал. А обнаруженная нами нейтринная квазивспышка больше не оставила никаких сомнений – с 519-й, или где-то в непосредственной близости от неё, происходит нечто в высшей степени необычное.

Я ненадолго задумался.

– Гм-м… А вам не кажется, что второй «Ковчег» мог выбрать эту звезду по той же причине, что и вы?

– Я вполне это допускаю. Более того, мне это представляется весьма вероятным. Не исключено, что в пути ИР «Ковчега-2» начал страдать некой машинной разновидностью звёздной болезни – или даже был подвержен ей с самого начала. В отличие от человека он мог математически просчитать меру воздействия на себя гипердрайва и, возможно, сумел вычислить 519-ю ещё во время испытательных полётов.

– Но почему тогда он никому не сообщил? Даже своему собрату, первому «Ковчегу»?

Лопес снова улыбнулся.

– А как ты думаешь, Эрик? Он ведь был по-человечески разумен. И, соответственно, боялся, что его сочтут сумасшедшим.

Глава 9. Паутина

– Так, ладно, – пробормотал стоявший посреди рубки адмирал Лопес; его задумчивый взгляд был устремлён на главный обзорный экран, где плыла среди звёзд серо-коричневая планета. – И что же всё это значит?

Этот вопрос в различных вариациях он задавал себе уже несколько часов, с тех пор как «Гермес» достиг системы 519-й Стрельца. С помощью средств внешнего наблюдения мы изучили все тринадцать планет, обращающихся вокруг звезды, и наше внимание сразу привлекла к себе четвёртая от светила – размерами примерно с Землю.

По мнению наших специалистов-планетологов Красновой и Гамбарини, когда-то в прошлом на ней, возможно, существовала жизнь, но потом случилась какая-то космическая катастрофа, что-то вроде выброса огромного количества солнечного вещества, и вся её поверхность превратилась в безжизненную пустыню. Прежние моря и океаны мгновенно вскипели, и водяные пары вместе с большей частью атмосферы унеслись в космос. Вдобавок был нарушен тектонический баланс, резко активизировалось движение коры, по всей планете началось извержение вулканов. Многие действовали до сих пор, отчего разреженная атмосфера была насыщена моноокисью и двуокисью углерода.

Картина в общем-то заурядная и ничем не примечательная, если бы не одно обстоятельство – внешний облачный покров планеты на высоте порядка семидесяти километров. Это были весьма необычные облака, и не только потому, что находились так высоко. Они состояли не из сконденсированных паров воды, а из некой неизвестной субстанции, не поддающейся спектроскопическому анализу. Эти облака, белые, слегка сизоватые, имели форму идеально прямых нитей толщиной порядка десяти метров и полтораста километров длиной. Каждым из своих концов такая «нить» соединялась с двумя другими под углом в 120 градусов, а все вместе они образовывали некое подобие сетки из правильных шестиугольных ячеек, окутывавшей всю планету целиком.

Правда, в этой «сетке» местами зияли прорехи – то тут, то там недоставало «нитей»-облаков, но эти изъяны лишь подчёркивали идеальную упорядоченность остальной структуры. Всего наш бортовой компьютер насчитал свыше одиннадцати тысяч целых ячеек. «Сетка» вращалась вместе с планетой, причём настолько синхронно, что за всё время, пока мы наблюдали это явление, её ячейки ни на один сантиметр не сдвинулись относительно поверхности.

Всё это вместе взятое буквально вопило о своём искусственном происхождении. Мы были, наверное, первыми за всю историю человечества людьми, которые столкнулись с таким явным, таким убедительным доказательством существования иного, внеземного разума.

Теперь нам предстояло разобраться в сути этого феномена, выяснить, для чего предназначена покрывающая безжизненную планету сеть из искусственных псевдооблаков. Кое-что о её свойствах мы уже знали благодаря наблюдениям. Внутреннее пространство ячеек было абсолютно прозрачным для видимого, инфракрасного и радиоспектра электромагнитных волн. Жёсткое излучение, начиная с рентгеновского диапазона, ячейки стопроцентно отражали. Ультрафиолетовые лучи частично проникали сквозь них, частично отражались, а частично поглощались. Таким образом, «сетка» служила заменителем защитного озонового слоя – хотя вряд ли это было её основной функцией.

А вот с космическими лучами и солнечным ветром дело обстояло гораздо сложнее. Частицы, не захваченные радиационным поясом планеты и не распавшиеся в верхних слоях атмосферы, вроде бы проникали сквозь ячейки, но при этом, если судить по их трекам в стратосфере, значительно меняли свой качественный и количественный состав – причём для разных ячеек по-разному. С нейтрино тоже происходили странные вещи: их поток при прохождении сквозь планету (а значит, и сквозь «сетку») сильно менялся – но установить какую-либо закономерность нам не удавалось.

– Итак, приступаем, – произнёс Лопес. – Думаю, четыреста километров – это то, что надо. В зоне полудня. Желательно там, где бы нам не мешала обычная облачность.

Хотя сидевшая за пультом пилота Марси слышал эти слова, я повторил их в форме распоряжения – как-никак именно я был командиром корабля, и пилот подчинялся мне, а не начальнику экспедиции.

Вскоре «Гермес» завис на высоте четырёхсот километров над поверхностью. Но при том мы не находились на орбите – то есть не двигались в свободном падении вокруг планеты, а висели неподвижно над её фиксированным участком. Термоядерные двигатели и антигравы корабля продолжали работать, удерживая его в этом неравновесном положении.

Планета заполнила собой весь обзорный экран, и теперь мы видели только часть её диска. Внизу под нами раскинулась сеть рукотворных облаков, которые разрезали поверхность на шестиугольные ячейки, навевая мысли о громадных космических пчёлах, создающих свои соты из целых планет.

Эта картина вместе со всем, что происходило в штурманской, транслировалась по бортовой сети, чтобы каждый член команды мог следить за событиями, а при необходимости – и высказать через интерком своё мнение. В самой же рубке нас было пятеро – я, Лопес, Марси, Краснова и Штерн, который занимал пост дежурного по мостику инженера и, соответственно, контролировал всё исследовательское оборудование.

– Ну что, адмирал? – спросил он. – Отправляем зонд?

– Отправляйте, шеф, – кивнул Лопес. – А пока он будет лететь, прощупаем объект лазерами.

Адмирал подступил к одному из вспомогательных пультов и задействовал лазерный бур. Тонкий луч устремился вниз, прямо к центру расположенной под нами ячейки. Он прошёл сквозь неё, не преломляясь, и ударил в скалистую поверхность планеты. Бур работал на сравнительно небольшой мощности, так что особого вреда луч не причинил – если применительно к этой мёртвой планете вообще уместно говорить о каком-либо ущербе.

Луч сдвинулся и пересёк одну из «нитей». Свет на ней частично рассеялся, а в остальном ничего особенного не случилось.

– Думаю, следует увеличить мощность, – сказал Лопес.

– Это может быть опасно, – предупредила Краснова. – Не исключено, что разорванные ячейки как раз и были повреждены плотным потоком энергии.

– Ну, в таком случае мы получим подтверждение этой гипотезы.

– А если при этом произойдёт сверхмощный взрыв? Возможно, случившаяся с планетой катастрофа как раз и была вызвана разрывом ячеек.

– Опять же, мы получим этому подтверждение. А с кораблём ничего не случится – у нас надёжная защита. Продолжаем.

Мощность луча стала возрастать. На обзорном экране изображение укрупнилось, и стало хорошо видно, как на поверхности планеты в месте, куда ударял луч, возник фонтан из пыли и раскалённых камней и стала образовываться, всё больше увеличиваясь в размерах, воронка.

Как вдруг это прекратилось. Бур по-прежнему продолжал работать, но луч больше не достигал поверхности – его словно срезало в плоскости ячейки.

– Полное поглощение, – констатировал Лопес. – А теперь медленно снижаем мощность… Вот так, так… – Луч по ту сторону сети вновь возник и опять стал сверлить воронку. – Отлично! Дискретный скачок, без всякого перехода. Таким образом, ячейка поглощает и мягкие фотоны при условии достаточно высокой плотности их потока. Ладно, отключаю лазер. С ним продолжим позже. Зонд уже на месте.

В течение следующего часа мы с Лопесом наперебой руководили действиями Штерна, который управлял зондом. В конце концов, устав от зачастую противоречивых инструкций, главный инженер попросил нас определиться, чьи команды он должен выполнять. Я уступил адмиралу – хотя бы потому, что он был старше и обладал более высокой квалификацией.

Зонд всеми доступными для него средствами изучал как внутреннее пространство ячеек, так и «нити-перемычки» между ними. Ни химический анализ, ни спектроскопический ничего не дали, все другие, более сложные замеры тоже мало что принесли, разве что получили своё прямое подтверждение все ранее установленные по косвенным данным свойства ячеек касательно их пропускной способности для электромагнитных волн, нейтрино и других элементарных частиц.

Зонд свободно проходил сквозь ячейки как в ту, так и в другую сторону, не испытывая ни малейшего сопротивления. Но тут у Лопеса родилась идея:

– А ну-ка разгоните его. Начнём со звукового барьера.

На сверхзвуковой скорости зонд без проблем прошёл сквозь ячейку.

– А теперь здешняя первая космическая.

Зонд опустился вниз к планете, а потом резко рванул вверх. При пересечении плоскости ячейки он исчез. Без всяких вспышек, фейерверков, а просто и буднично – точно растаял.

– Пропала вся телеметрия, – доложил Штерн. – Контакт с зондом отсутствует.

– Поглощён, – предположил я. – Преобразован в энергию.

– А может, и нет, – проговорил Лопес, сверкая глазами. – Может… Шеф, как должна повести себя автоматика зонда при разрыве связи?

– Немедленно затормозить и повиснуть над фиксированным участком планеты.

– В какой ориентации?

– Точно кормой вниз.

– Эта модель предусматривает управление без обратной связи?

– Да, – ответил Штерн, не скрывая своего недоумения.

– Вот и хорошо. Попробуем вслепую. – Лопес опять задействовал лазер и довёл плотность потока энергии до того предела, когда луч оборвался в плоскости ячейки. – Надеюсь, я прав. Надеюсь, сигнал пробьётся сквозь это «окно»… Передатчик на полную мощность! Послать команду отключения режима обратной связи.

– Выполнено.

– Теперь попробуем управлять вслепую. Формируйте пакет команд: подъём вертикально вверх ещё на двадцать километров, сохраняя фиксированное горизонтальное положение относительно поверхности планеты, разворот на 180 градусов, разгон при ускорении 50 g до достижения скорости 10 километров в секунду, затем снова разворот на 180 градусов – кормой по направлению движения, и до получения дальнейших команд – полёт по инерции.

– Пакет сформирован, адмирал.

Лопес глубоко вдохнул и распорядился:

– Отправить пакет.

– Пакет отправлен, – отчитался Штерн.

– Хорошо. Ждём. Будьте наготове.

Текли бесконечно долгие секунды. У Красновой, которая стояла рядом со мной, был вид человека, который чего-то не понимает, но вот-вот поймёт. Штерн внимательно следил за показаниями приборов, но то и дело поглядывал на Лопеса с таким выражением, словно хотел спросить: «Вы это серьёзно, адмирал?» Я же просто боялся поверить тому, о чём начинал догадываться. И одна только Марси ничего не понимала.

Вдруг на обзорном экране возник зонд. Он появился в плоскости ячейки, километрах в десяти от места среза лазерного луча, и с головокружительной скоростью устремился вниз.

– Торможение! – крикнул адмирал, выключая лазер. – На максимуме.

Впрочем, Штерн и сам среагировал. Он сумел остановить падение зонда на полпути к поверхности планеты и повернул его обратно.

– Прокрутите запись, шеф, – скомандовал Лопес. – Начиная с момента прекращения связи.

– Транслирую.

Запись, однако, была запущена не с момента обрыва связи, а парой секунд раньше, и мы ещё успели увидеть жёлтый диск 519-й Стрельца, затмевающий соседние звёзды. Потом без какого-либо перехода картинка на экране сменилась: светило исчезло и остались только звёзды – но не те, что раньше. Я смотрел на них как завороженный. Я сразу понял, что это не может быть здешнее небо – звёзды располагались слишком кучно, слишком густо…