Текст книги "Тонкий лед (СИ)"
Автор книги: Оксана Кольцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
ГЛАВА 11
Мейнарду показалось, что все это уже было: темный, местами закопченный потолок, запах лекарственных трав и светловолосая девушка у очага. Только сейчас Альвдис не помешивала в котелке горькую целебную смесь, а сидела на низкой скамье и вышивала пояс. Двигалась в умелых пальцах костяная игла, взблескивала в падавших из окна солнечных лучах дорогая золотая нить… Мейнард долго лежал, глядя на это, и чувствовал, как отступают кошмары, неохотно отпуская его из липких рук. Как хорошо проснуться.
Альвдис, наконец, заметила, что он не спит, отложила вышивание и встала.
– Мейнард, ты понимаешь меня?
– Ну, ты говоришь на том же языке, – усмехнулся он, чувствуя, что горло и губы сухие, – понимаю. Дай воды, госпожа.
Она молча поднесла ему кружку, и Мейнард напился. Вода отдавала снегом, и сейчас франк понял, почему за окнами так светло. Зима пришла.
В теле опять была слабость, но он знал, как справиться. Мейнард приподнялся, а потом сел, ощупав повязку на ноге. Похоже, рана неопасна, и за выздоровление снова благодарить нужно Альвдис.
– Спасибо, госпожа. Ты вновь вытащила меня с того света. Сколько я пролежал на этот раз?
– Восемь дней.
– Хм.
– Это какая-то болезнь, о которой я не знаю. – Альвдис поставила кружку и наклонилась, чтобы заглянуть Мейнарду в глаза, касаясь его легкими движениями, проверяя, все ли хорошо. – Многие знаю, а эту нет. И чем ее лечить, не ведаю. К тебе внутрь не пройти, мой дар тут бессилен. Потому я давала тебе сонные отвары, которые успокаивают. Вот они и помогли.
– Это не болезнь, – сказал Мейнард негромко, чувствуя дыхание девушки на своей коже. – Это… совесть.
– Совесть? – Альвдис отстранилась, и он тут же об этом пожалел. Так хорошо, когда она рядом, причем чем ближе, тем лучше.
– Когда-нибудь я тебе расскажу. Не теперь. А теперь мне нужно немного еды, и я постараюсь вновь обрести силы, как можно быстрее. Эгиль небось ругаться станет, что один из его работников снова так долго провалялся на лавке. Снег выпал, работы полно… – О произошедшем он решил не вспоминать и благодарен был девушке, что и она ни слова об этом не сказала.
– Эгиль тебя ругать не станет, больше никогда, – вдруг широко улыбнулась Альвдис.
– Что же так?
– Ты способен принимать гостей? – ответила она вопросом на вопрос.
– Да разве я конунг ваш, чтобы ещё принимать кого-то или нет! – усмехнулся Мейнард. – Если Сайф хочет меня видеть, пусть приходит.
Альвдис кивнула и вышла. Мейнард сел поудобнее, глядя на пламя в очаге, на брошенный девушкой недовышитый пояс.
Вот, он снова это сделал – то, чего клялся не повторять. Он позволил дару пробудиться, убил, и убил десятерых. Но теперь, после пробуждения, это не казалось таким уж безобразным. Во-первых, такой мерзавец, как Хродвальд, смерти заслуживал; во-вторых, страшно представить, как бы он поступил с Альвдис, если бы заполучил ее. Конечно, оставался другой выход – сдаться. Но Мейнард так не мог. Он поклялся, что не позволит причинить Альвдис вред, и не позволил.
Эти убитые – десятком больше, десятком меньше, для него уже значения не имеет. Годы в монастыре ничему не помогли, не очистили ни совесть, ни душу, и руки по-прежнему по локоть в крови. Да что там, он в этой крови плывет, словно в реке. Отчего не получается жить мирно? В монастыре он шесть лет провел, стараясь даже курицам шеи не сворачивать, и все равно не отыскал того, что нужно; здесь вроде бы начал отыскивать это, понимать, чувствовать – и сразу же себя запятнал. Хотя по воззрениям северян, он поступил правильно, насколько Мейнард успел их узнать. Здесь человек, умеющий держать меч, ценился гораздо больше тех, кто не умеет. Северяне помешаны на войне, все стремятся совершить побольше доблестных убийств, чтобы войти в Валгаллу, а не скитаться потом в тишине и скуке царства Хель. Как хорошо, что среди них почти не рождаются воины-маги; если бы рождались чаще, страшно представить, во чтобы превратились лежащие южнее земли. А так… Личная доблесть северян зачастую сильнее магии. Они грызут края щитов и приходят в священное состояние, как-то соприкасаются со своими богами, дающими им безграничную ярость битвы, переходящую в силу. Даже такой, как Мейнард, не сумел в монастыре убить всех воинов Бейнира; а ведь прежде…
Мейнарду было холодно, и он закутался в покрывало. Неожиданно пришло спокойствие – то самое, что он чувствовал и раньше здесь. Он очнулся от кошмаров и увидел Альвдис – что может быть лучше? Самого себя Мейнард старался не обманывать, и получалось у него неплохо. Девушка ему больше чем нравится, она запала ему в душу, в те ее остатки, что не истрепались еще. Затронула сердце. И он сделал так, чтобы она жила, чтоб не осталась лежать там между валунов или стала добычей Хродвальда. Стоит представить мертвую Альвдис… нет, лучше не представлять.
Он сидел, думал о ней и наконец согрелся.
Альвдис долго не возвращалась – а когда вернулась, с ней, к несказанному удивлению Мейнарда, пришел не Сайф. Вместо звонкоголосого сарацина в комнату шагнул сам вождь Бейнир Мохнатый, за ним вошла его жена Далла, за нею – Эгиль и Тинд. Женщины отошли в сторонку, а Мейнард попытался встать.
– Сиди, – велел ему вождь, и пришлось подчиниться. – Я не мастер речей. Ты спас мою дочь и проявил себя как воин, о подвигах которых если не легенды слагают, то уж за столом похвастаться точно не стыдно. За это я хочу тебя наградить.
– Мне особой награды не нужно. Я вам слово дал, и я его исполнил.
– Вот за это и получишь то, что я решил. Ты избавил землю от человека недостойного, а по нашим законам полагается так, чтобы ты все его имущество получил. Так что земли Хродвальда достаются тебе, а я дарую тебе свободу. Ты теперь волен делать то, что хочешь… сосед.
Несмотря на слабость, Мейнард понял, что сидеть больше не может. Не должен. Он отбросил покрывало и поднялся, держась рукой за стену; Бейнир чуть отступил, не понимая, чего хочет чужак.
– Я ослышался, – произнес Мейнард глухо, – или ты сейчас сказал, будто я свободен?
– Так и есть. Это моя благодарность за то, что ты спас мою дочь.
Мейнард посмотрел на Альвдис. Она – на него.
Все на ней сходится, подумал Мейнард обреченно. Все с нее началось и ею продолжается, и может, он именно этого ждал много лет, а может, и нет. Сейчас он слишком устал от кошмаров, не примирился ещё с тем, что снова произошло, и услышать слова о свободе было дико. Рабство оказалось… словно покрывало, которое вдруг сдернули, оставив его на обжигающе холодном воздухе. Теперь снова предстоит самому решать за себя, так? В монастыре подчинялись указаниям отца-настоятеля, здесь – приказам северян, и в этой тяжелой жизни было так хорошо, ибо не приходилось ничего решать. От тебя почти ничего не зависело – знай делай свое дело да бормочи молитвы.
Мейнарду на ум не шла ни одна.
Он не отрывал взгляда от Альвдис. Тот ужас, который он вспомнил, когда подумал, что она будет мертва… А она ведь живая. Слишком живая для него.
Пока что.
Но если чьи-то боги – пусть его Бог или местные, какие бы они ни были, – решили, что таково его испытание и такова награда, сопротивляться бессмысленно.
Мейнард поклонился Бейниру Мохнатому.
– Спасибо тебе за милость, вождь, и за справедливость. Пожалуй, она как раз по мне.
Альвдис ни о чем не спрашивала: и так все было ясно.
Казалось бы, радоваться нужно – Мейнард теперь не раб, а свободный человек, и даже уважаемый. Уважение, кстати, он себе ещё раньше завоевал, а теперь во Флааме все смотрели на него как на героя. И когда он наконец смог выйти из лекарского дома, франка радостно приветствовали, а Бейнир пригласил за свой стол, как приглашал равных. Эта честь принадлежала Мейнарду по праву, как и имущество Хродвальда, и его земля, и дома.
В деревню, сменившую хозяина так внезапно, Бейнир послал Эгиля, оказав Мейнарду любезность. Об истории этой судачили по всей округе, и неудивительно, что вести разлетелись. Среди бывших дружинников Хродвальда нашлись люди, которые захотели бы заиметь себе большой дом и имущество, да вот только прибывший с внушительным отрядом Эгиль таких надежд не поддержал. И через некоторое время все знали, что в Хьёрте (так называлось место, где жил раньше Хродвальд) появился новый хозяин. Недовольных успокоили, и те, кого не устраивало такое решение вождей, покинули деревню, а остальные остались и смирились. Или хотя бы сделали вид.
Новый хозяин же пока выздоравливал, большую часть времени проводя в лекарском доме, чем-то ему полюбившемся, а когда рана на ноге почти зажила, стал уходить в лес. Мейнард часто говорил с Альвдис, однако теперь – по-другому. Они стали будто дальше друг от друга; а она-то, глупая, надеялась, что по-иному будет! Ведь теперь Мейнард хоть и не равен ей по роду, по вере (он был чужаком в этих землях и навсегда им останется), но по положению не намного ниже. Если он, конечно, оставит себе имущество. Об этом он ничего не говорил.
В конце концов Альвдис это надоело, и однажды она, подкараулив Мейнарда, собирающегося в лесную вылазку, попросилась с ним. Он подумал, однако согласился, чтобы девушка пошла, но сказал, далеко уходить неразумно. Зима набирала силу, и с гор спускались голодные звери. Волки и лисы потрошили зайцев, пойманных в силки, а кабаны обнаглели. Приближался Йоль.
Они пошли по знакомой тропе в гору, только медленнее, чем обычно; иногда Мейнард останавливался и отдыхал, стараясь не слишком нагружать заживающую ногу. Дружинники Бейнира сняли с лошадей Хродвальда все ценное, что было Мохнатым же и подарено соседу, и Мейнард, нынешний владелец этого имущества, себе оставил совсем немного, а остальное вернул дружине. Воинам это понравилось, потому-то они так охотно отправились с Эгилем в Хьёрт. Хродвальд не большим богачом слыл, однако кое-какие деньги у него водились, и дружинники надеялись, что Мейнард их потом еще наградит.
На оставшиеся монеты франк купил себе хорошую одежду и оружие, всю душу вынув из флаамского кузнеца и заставив его сделать именно так, как хотелось. Кузнец неделю занимался только Мейнардовым мечом и преуспел. Это оружие было не похоже на мечи викингов, его создали по образу и подобию франкских клинков, а рукоять украсили гранатом и сердоликом. Мейнард осмотрел получившийся меч, остался очень доволен и заказал кузнецу ещё и кинжалы, с которыми ворчливый мужик снова уже несколько дней возился.
Теперь в плаще, подбитом волчьим мехом, в расшитой рубахе и теплых штанах, в хороших сапогах, Мейнард выглядел еще более странно, чем раньше. Альвдис все поглядывала на него и не понимала, в чем же странность, а потом уловила: не вязалось выражение лица франка с богатым облачением, хотя при том к нему подходило: по всему видно, и раньше он носил недешевые одежды. Слишком красив он для простого крестьянина… Но Мейнард словно бы сомневался, словно бы не желал принять свалившуюся на него свободу и богатство. И вот этого Альвдис не могла постичь.
По хрусткому снегу они шли все выше и выше, туда, где переплетались цепочки звериных и птичьих следов, где низкие облака отдыхали на горных плечах. Почти не говорили, берегли дыхание. И только когда выбрались в одно из любимых мест Альвдис, то самое, где она сидела несколько месяцев назад, поджидая «дракон» отца, девушка сказала:
– Постой. Отдохнем.
Мейнард, уже проверивший силки (никто не заставлял его это делать, а он продолжал – видимо, по привычке) и вынувший из них зайца, кивнул. Костер разводить не стали, присели на широкий камень и так некоторое время провели, не говоря. Альвдис смотрела на фьорд, уже подернувшийся по краям льдом, но думала сейчас не о красоте земли, которую очень любила, не о богах, которые тут всем владеют, а о человеке, сидящем рядом.
Мейнард заговорил первым.
– Скоро уже совсем холодно станет, госпожа. Корабли вытащили на берег, лодки едва не вмерзли… На воде скоро лед нарастет. Говорят, северяне могу ходить по льду? Я давно такого не видел. Я бывал далеко на севере, но летом, когда вода не замерзала.
– Еще не совсем скоро. Лед опасен. Сейчас он слишком тонкий, чтобы на него ступить, но если подождать немного, быть терпеливыми и знать, когда можно – да, мы будем ходить по льду.
– Интересно, есть ли лед в моих владениях. Я так и не знаю, что меня ждет в деревне, и далеко ли от нее причал, где стоят корабли, или же она высоко на горе…
– Это там. – Альвдис показала налево, где Аурландсфьорд изгибался, словно спинка ленивой кошки. – Не так далеко, за теми скалами и холмами. На «драконе» и лодках быстро, на лошадях дальше, приходится гору объезжать. Но все равно меньше дня пути.
– Совсем близко, – согласился Мейнард. – Значит, и у меня теперь есть кусок фьорда? Как странно. Не думал об этом.
– Но ты ведь хотел остаться, – осторожно приступила к главному Альвдис. – Ты говорил об этом.
Франк задумчиво посмотрел на лежавшего рядом убиенного зайца и зачем-то потеребил его длинное вялое ухо.
– Да. Только я думал, что буду простым крестьянином, который поведет плуг по клочку земли, пожертвованному твоим отцом. А не владельцем деревни и кораблей.
– Боги так решили.
– И твой отец, госпожа.
– Ты можешь звать меня Альвдис.
– Это большая честь, но… я ее приму. Зови меня Мейнардом… а впрочем, ты и так звала.
Альвдис пораженно уставилась на него. Он что, шутит?
Франк еле заметно улыбался, но смотрел не на девушку, а вдаль, туда, где шла с гор снеговая туча, закрывая белой пеленой фьорд. Альвдис прикинула направление ветра – нет, сегодня снег пройдет мимо Флаама. А вот новые владения Мейнарда должно завалить.
– Ты ничего не говоришь мне. Раньше ты рассказывал больше.
– Раньше мне казалось, будто я начал постигать происходящее, но, похоже, я ошибался.
– Что ж, по-твоему, рабом оставаться лучше, чем быть владельцем земель и кораблей? – возмутилась она.
– Да кто же разберет так сразу. Может, и лучше. Я ведь…
– Ты монах. Поэтому ты не знаешь, что делать. Да?
Мейнард помолчал, потом сказал неохотно:
– Ну тут ведь как, госпожа Альвдис…
– Альвдис. Ты обещал.
– Хорошо. Монастырь дело особое, и Господня воля по-прежнему далека от меня. Я все пытался хоть немного ее понять, хоть клочок уразуметь, а не выходит.
– Ты не всегда был монахом, – напомнила девушка, произнеся это скорее вопросительно, чем утвердительно. Может, удастся вызвать Мейнарда на откровенность…
– Не всегда, конечно. До того я воевал, и много. – На фьорд он больше не смотрел, перевел взгляд на свои перчатки, хорошие, из оленьей кожи. – Всякое видел, как ты понимаешь… И монастырь… я туда добровольно ушел. Нет, не могу об этом говорить, – он покачал головой. – Мне еще подумать об этом нужно. Просто дело не в том, что выходцам из монастырей нельзя ничем владеть, а в том, что здесь. – Он выпрямился и приложил ладонь к груди. – Когда нет согласия с собственным сердцем, сложно понять, как поступить правильно.
– Это из-за твоей силы? – спросила Альвдис прямо.
Мейнард помолчал, потом вздохнул:
– И что ты видела?
– Видела, как ты ее отпустил. Еще водоворот и крылья. Я почти ничего не поняла, но даже мне ясно, что твой дар очень велик. А ты его спрятал. – Она опасалась спрашивать напрямую, почему, вдруг он опять закроется – и ничего не вытянешь…
– Значит, ты не только лекарка, но и зрячая. Умеешь видеть дар других.
– Такой мощный, как у тебя, немудрено разглядеть. Хотя до сих пор ты хорошо его прятал. И сейчас скрываешь.
– Поверь мне, были причины. – И стало понятно, что больше он ничего пока не скажет.
Альвдис решилась. Она протянула руку и положила ее поверх руки Мейнарда, и франк обернулся к девушке, прищурившись.
– Если я могу чем-то помочь тебе, – выговорила она, опасаясь растерять решимость, – то скажи.
Мейнард накрыл ее руку своей.
– Мне никогда не отблагодарить тебя за то, что ты сделал. Есть вещи хуже гибели, и Хродвальд собирался совершить одну из них. Знаешь, что говорят о девушках, которых похищают нетерпеливые воины? Эти девушки становятся наложницами, и им никогда не восстановить свое доброе имя, даже если они не виноваты в том, что произошло. Таковы законы. И я буду благодарить тебя до конца дней своих, и повторяю: если тебе понадобится моя помощь, можешь сказать лишь одно слово…
– Ты очень добра, Альвдис. Добрее тебя я не встречал никого. И светлее. Знаешь, как нам говорят в наших грубых саксонских монастырях? Господь есть любовь, Господь есть свет… и мы экономим свечи, боясь слишком сильно осветить приют Господа. Может, и прав был прижимистый аколит (Церковнослужитель-мирянин в Римско-католической церкви, который выполняет определенное литургическое служение. В обязанности аколита входит зажжение и ношение свечей, подготовка хлеба и вина для евхаристического освящения, а также ряд других функций. – Прим. автора), когда бегал и задувал свечи сразу после мессы. Истинный приют Бог находит в душе и сердце, и там Его свет. Так? Так, скажи мне, язычница?
– Я не знаю, – прошептала Альвдис.
Она не понимала, о чем он говорит, и голова у нее плыла от прикосновения Мейнарда – пусть сквозь толстую кожу, сквозь перчатку, но Альвдис прикасалась к нему, а он ее руку не отпускал. Девушке хотелось почувствовать, как бьется его сердце, только для этого совсем уж черту нужно было переступить. Смеет ли она?
Женщины северян горды и часто выбирают мужей сами; этого она не может выбрать, потому что он уже дал обет своей церкви. И если нарушит его, какая кара ожидает Мейнарда… их обоих? Альвдис знала, что такое гнев богов. Ей не хотелось проверять. И еще меньше хотелось, чтобы на Мейнарда гневался его Бог.
– Вот и ты не знаешь, – печально улыбнулся Мейнард, так и не дождавшись от нее других слов. – Никто не знает. Нет ответа. Но, может, я его найду. Мне нужно время, чтобы это выяснить. А пока я отправлюсь и посмотрю, чем же пожаловал меня твой отец. – И выпустил ее руку.
– Он дал тебе заслуженную награду, – возразила Альвдис, досадуя, что прикосновение закончилось. – Ты ведь и правда подвиг совершил. Сайф грозится, что сложит об этом песню, длинную, как северная ночь, и станет петь ее каждый раз, как тебя видит.
– Сайф не поэт, и слава Господу, – пробормотал Мейнард. – И кстати, ты знаешь, что он поедет со мной?
Вот это было неожиданностью.
– Он оставит Флаам?!
– Да, я спросил его, не хочет ли он помочь мне с моими новыми владениями, и Сайф дал согласие. Твой отец освободит его, конечно, как давно полагалось, но я ещё и денег сверху дам, благо они у меня вдруг имеются. – Он потер заросший щетиной подбородок. – И тех монахов, что со мною были, тоже выкуплю, не сейчас, так потом.
– Освободишь их?
– Как они того пожелают. В моем доме рабов не будет, не привык я к такому, а уж с вашими земледельцами как-нибудь договорюсь.
– Ты был воином и владел землей. Да?
– Когда-то, – не стал отрицать Мейнард. – Та еще была земля… беспокойная чрезвычайно. Да черт бы с нею, давно ее у меня нет. Что ты смотришь грустно, госпожа… Альвдис? Огорчилась?
– Ты уедешь, и Сайф уедет. Кто же будет рассказывать нам сказки? – печально улыбнулась она, стараясь скрыть, насколько на самом деле огорчена.
С Сайфом хотя бы можно было говорить о Мейнарде, но больше друзей среди рабов у Альвдис не имелось. Остальные гнули перед нею спины, да и о чем с ними поговоришь? В большинстве своем это люди простые. Сайф – ученый человек, знающий грамоту, и Мейнард и читать, и писать умеет. Он больше не будет приходить учить ее франкскому языку, не станет ходить с нею в лес. И мечта так и не превратится в реальность.
Вот, может, это и есть гнев богов, или их злая шутка. Альвдис никогда не думала, что неодобрение высших сил может проявляться так. Гнев – это гром и молнии, смерть и разрушение, а не то, что любимый человек уезжает, и быть с ним нет шанса.
– Так если бы я на другой конец земли уезжал, а то – за вон ту гору! – беспечно махнул рукой Мейнард. – Я приеду в гости на Йоль, обещаю.
– Обещаешь? Крепко?
– Слово тебе свое даю, а ты знаешь, я его держу всегда.
– Хорошо.
У нее слегка отлегло от сердца, но только лишь слегка.
Мейнард уехал два дня спустя. Он взял с собою Сайфа и пообещал своим братьям из монастыря вскорости возвратиться за ними. Молодые монахи радовались и благословляли спасителя. Наверное, Мейнард позаботится о том, чтобы весной они уехали в монастырь и вели ту жизнь, к которой привыкли. Христианство еще нескоро доберется до этих земель, если вообще когда-нибудь такое случится, и монахам предстоял долгий путь на юг. Возможно, и Мейнард с ними уедет…
Ранним утром Альвдис вышла провожать его. Она стояла на крыльце большого дома, глядя, как Мейнард подтягивает подпругу. Сайф, тепло одетый, забавный в меховой шапке, прощался со своими друзьями. Народу собралось немало, несмотря на холодную погоду и ранний час. Когда на крыльцо вышел вождь, Мейнард поклонился ему, поблагодарил за гостеприимство по всем правилам и обещал, что станет добрым соседом, хотя бы на какое-то время. Эта оговорка заставила Альвдис насторожиться.
Неужели он все-таки уедет снова во франкские земли? Неужели монастырь так подходит ему? Альвдис казалось, что нет. Но ей ли об этом судить?
Бейнир и его домочадцы благосклонно пожелали счастливого пути новоявленному соседу, Мейнард и Сайф забрались на лошадей и ударили их пятками в бока. Альвдис стояла на крыльце, вцепившись в заледенелый столбик, и молча, про себя, просила: оглянись, пожалуйста, оглянись!
Мейнард оглянулся, махнул рукой.
А потом все-таки уехал.
