Текст книги "Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона"

Автор книги: Оксана Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Рассказывают, что в Суздале жила молодая семья. Оба родителя радовались родившемуся ребенку и баловали его, разрешая шалить, играть по всему дому. Но когда он немного подрос (годам к четырем), возросло и его желание узнать мир вокруг. Он стал везде бегать, залезать куда не следует, из-за нерасторопности случайно опрокидывать вещи. Молодой отец на все смотрел с улыбкой и тихонько, где надо, поправлял сына. Но молодая мать, устававшая от ведения хозяйства (дом, огородные и полевые работы, стирка, готовка еды и прочие заботы), перестала уделять должное внимание малышу, а он, научившись хорошо разговаривать, постоянно отвлекал ее своими логичными в силу его возраста вопросами. Однажды, когда она стирала белье за огородом рядом с баней, сынишка, на которого она то и дело отвлекалась, постоянно лез под руку и мешал. Вместо того чтобы заняться мальчиком, она рассердилась и ударила его. Он заплакал, а мать в запальчивости выругалась: «Возьми тя лешак! Замолчи, я сказала! Чтоб ты провалился, до чего, зараза, надоел!» И как только она произнесла эти слова, мальчик замолчал. Мать, думая, что он наконец нашел себе занятие, продолжала стирать. А когда закончила работу, с удивлением обнаружила, что сына и след простыл. Бросилась в дом – его там нет. В сарай – и там нет. Куда бы она ни заглядывала, мальчика не находила. Тогда она побежала на улицу, но и там его не видать… В тот же день и на следующий мальчика искали по всему городу и округе, но так и не нашли.

Старые люди надоумили молодую мать: «Сходи в церковь, помолись святой Софии Суздальской. Попроси ее». Женщина пошла в церковь, покаялась, что согрешила грубым словом на неразумного ребенка, и, помолившись, попросила святую помочь отыскать сына. Ночью она увидела сон. Ей явилась София Суздальская в длинном одеянии, покачала головой и сказала: «Ты очень виновата, и твоего сына унесли за Дор лешие – волки-оборотни. К кому послала, тот и завладел». Наутро женщина рассказала мужу свой сон, и они отправились за Дор искать сынишку. С собой мать взяла маленькую иконку святой Софии Суздальской и всю дорогу молилась о сыне. Вместе с ними на поиски отправились и другие. Мальчика нашли на седьмой день на болоте. Он сидел на кочке в одной рубашонке, весь искусанный комарами, в ручках у него был кусок черствого черного хлеба, рядом с ним на траве стояла кружка с волчьими ягодами. Мальчик не был истощен, как ожидали, и, когда его спросили, как он здесь оказался, тот ответил: «Меня дяди волки принесли, хлебушка давали, я хлебушек ел».

Мифологический рассказ о проклятом и унесенном нечистой силой ребенке в суздальской традиции тесно переплетается с элементами мотивов легенды о местночтимом святом – здесь святой Софии Суздальской, явившейся во сне. Непременным условием явления святой становится выполнение предписания покаяться в грехе, помолиться и обратиться за помощью лично к святому. Сознательно литературно обработанное повествование представляет собой соединение нескольких (более десятка) оригинальных аутентичных текстов, чтение которых затруднено из-за отрывочности и несвязной речи некоторых рассказчиков. Но суть одна и та же. В основной сюжет мистической истории об унесенном волками-оборотнями ребенке входят мотивы, традиционные для этого типа быличек, а также вводятся мотивы народной легенды о местночтимом святом: а) молитвы и покаяния, обращенные по совету к определенному святому, причем местночтимому (что весьма существенно как показатель веры); б) вещего сна или явления святого во сне с порицанием и прощением в ответ на молитву и веру (святая София Суздальская открывает / говорит / указывает, где ребенок, по какой причине и кем унесен).

Приведенный пример – яркий образец, как в мифологическом сознании суздальцев, окруженных христианскими святынями (храмы, монастыри, святые источники), соединяются и переплетаются древние мифологические верования и христианская идеология. Образы лешего, болотника, волков-оборотней смягчаются и отчасти наделяются не сплошь отрицательными чертами бесповоротно злой силы. Им, оказывается, свойственно заботиться об унесенном ребенке – посадить на кочку и кормить («хлебушка давали»), пока не найдут. Одновременно проклятого малыша спасает святой / святая вещим указанием, где искать. За текстом остается непреложное правило, которое всегда подразумевается и известно всем: искать надо обязательно с молитвой, иконой или крестом, где молитва – тот же заговор, а крест и икона – предметы-обереги.

Люди-колдуны

Способности и возможности колдунов кажутся порой безграничными. Каких только вариаций на эту тему нет в русском фольклоре! Удивляет не просто соседство, а то, как уживаются (уживались) вместе христианская (против ведовства, колдовства и т. п.) идеология и колдовство, связанное, по народным представлениям, с одной стороны, с нечистой силой, а с другой – с исключительными психологическими или иными способностями конкретного человека.

История мифологических верований на Владимиро-Суздальской земле ведет отсчет от сунгирских захоронений эпохи верхнего палеолита. Тридцать тысяч лет назад мужчина, в чьем захоронении обнаружено много ритуальных предметов, возможно, принадлежал, как полагают некоторые исследователи, к примитивно выраженной шаманской касте колдунов-ведунов. Поскольку жизнь древнего человека определяла в основном охота (добыча пропитания), сунгирский шаман, а может быть, вождь, как полагают другие исследователи, наверняка использовал заклятия и вызов духов природы для призывания удачной охоты. Большое количество бусин на его одежде (около трех тысяч), как подвески сибирских или алтайских шаманов, производили шум отпугивающего, отвращающего воздействия или, наоборот, призывного для духов и божеств того времени, а возможно, служили всего лишь ранговым отличием и украшением. Прорезные диски, фигурки животных и жезлы, найденные в двойном захоронении подростков, предположительно, выполняли функцию не только украшений, но и амулетов или ритуальных предметов при целенаправленных магических обрядах.

В средневековые времена волхвам отводилась роль жрецов, ведунов и колдунов. Были волхвы и в Суздале, о чем повествуют летописи. По преданиям, языческий идол находился на Ивановой горе, где теперь стоит Ильинская церковь, и там же совершались различные древние обряды. Волхвам приписывались способности волховать (колдовать), а также умение предсказывать, предугадывать события и судьбы людей, воздействовать на духов природы и общаться с богами. Легендарное предсказание старца-кудесника князю Олегу принять смерть «от коня своего», то есть от змеи, находящейся в черепе давно умершего животного, поражало воображение не только современников летописца, но и читателей и литераторов XIX века. Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Песнь о вещем Олеге», в котором он, следуя летописному сказанию, воспроизводит картину предания, в какой-то мере выдает тайную личную веру автора в магические и сверхъестественные силы.

О колдунах и колдуньях, заговаривающих на любовь или остуду (то есть нелюбовь), свидетельствовали исторические документы XVI–XVII веков[35]35
  Изучению колдовства по древним историческим источникам посвятил свои труды, изданные в 1906–1912 годах, Н. Я. Новомбергский: «Колдовство в Московской Руси XVII столетия», «Материалы по истории медицины на Руси», «Слово и дело Государево». В них читатель найдет и откроет для себя много интересного.


[Закрыть]. Некоторые из них имеют отношение к Суздалю и связаны с именами известных инокинь Покровского монастыря, например, в деле о бездетности Соломонии Сабуровой (XVI в.) и в делах «суздальского розыска» (XVIII в.) в отношении Евдокии Лопухиной. Из документов следует, что для Соломонии Сабуровой, в бытность ее царицей, специально приглашали колдунью-знахарку Степаниду Рязанку, которую отыскали «между прочими многими ведунами обоего пола». По признанию княгини, колдунья наговаривала ей «масло, мед пресный, наконец, воду и смачиваться велела; а когда понесут к великому князю сорочку, порты и чехол, то из рукомойника тою водою, смочив руку, охватывать сорочку, порты, чехол и иное платье белое, – всё то делала черница для того, чтоб муж меня любил…». В делах «суздальского розыска» также упоминаются колдуны и их «признания» в своем промысле.

^{Колдун. Литография. А. О. Орловский. XIX в.}

^{Wikimedia Commons}

Те, кого в народе называют колдунами, если это не мошенники, предстают восприемниками чудесных или иных способностей, проявлявшихся когда-то у волхвов. Популярность рассказов о людях-колдунах в Суздале и окрестностях оставалась невероятной и в XX веке. Отношение к колдунам было двояким: одних уважали за искусство врачевания, приравнивая к знахарям / лекарям / целителям, а других боялись, стараясь не попадаться им на глаза, считая, что от них исходит зло. Слова «колдун» и «колдунья» произносились иногда в значениях отрицательных, почти ругательных, особенно когда воздействие порчи было явным и скверным. Различались люди-колдуны и колдуны-нелюди – некая нечистая сила, никак внешне не оформленная и не проявляющая себя в материальном облике. В этих случаях о сильном для всего села несчастье или болезни (мор, эпидемия) говорили, что «принесло», совсем не имея в виду, что «принесло по ветру» пущенную колдуном-человеком по ветру порчу (кстати, при моровом поветрии заболевали и умирали в том числе колдуны). Страшась неумолимых обстоятельств мора и природных катаклизмов, суздальцы обращались к коллективным молениям в храмах, крестным ходам с иконой вокруг села / деревни. В суздальских преданиях о спасении от чумы парадоксальным образом сочетаются вера в духов природы матери-земли, идущая от древних языческих представлений, и вера в спасительную силу христианской иконы.

Дифференциация колдунов всегда соответствовала их статусу и специализации. Суздальские колдуны делились на «добрых» и «злых», оборотней и порчельников (от слова «порча»). Кто-то из колдунов-лекарей (иначе – ворожей или знахарей) мог заговаривать только грыжу, кто-то «родимец», кто-то крик или килу и т. д. и т. п. Колдуны-порчельники тоже специализировались: кто навести порчу на домашний скот, кто на человека, кто на урожай и т. д. Территориальное распределение зависело от специализации. И если заболевший или испытывающий надобность в обращении к колдуну человек или его родственник не видел и не находил альтернативы в месте проживания, то отправлялся в окрестные села и деревни, соседний район или «хоть к черту на кулички», лишь бы избавиться от недуга. Ходили пешком или при возможности ездили на лошадях в Меленки, Мордыш, Порецкое, Павловское, Менчаково, Ляховицы, Лопатницы, Торчино, в Залесье, за Дор (за реку Нерль) и другие места, в зависимости от распространявшихся слухов о силе и специализации того или иного колдуна, знахаря, ворожеи. Но были и колдуны, которым по плечу было многое, которые обладали многосторонними знаниями и умениями. Про них в суздальской округе говорили, что им «тяжело», поскольку они берут грехи и болезни других на себя и поэтому сами потом умирают в мучениях. Однако таких колдунов-лекарей очень уважали, ценили, рассказывая о них только положительное. Были в Суздальском крае и колдуны-провидцы, к которым ходили гадать, узнать судьбу или кто навел порчу и как ее «отделать» или «отвести» и пр.

Специальной платы, тем более денег, за свое колдовство, ведовство и лечение знахари или ведуны никогда не брали. Правда, существовало негласное правило: обязательно принести что-нибудь в качестве подношения – отблагодарить. Во второй половине XX века ценились кусок хозяйственного мыла, мочалка, пачка индийского чая «со слоном», кулек с пряниками или конфетами-«сосучками» и т. п. Пожилому колдуну (колдунье) носили банку или горшок (либо двухлитровый бидон) молока, полдесятка куриных яиц, сливочное масло. Для одиноких деревенских старух-знахарок или стариков-знахарей и ведунов эти нехитрые гостинцы всегда были желанны, а для посетителей из колхозной деревенской среды, имевших свое хозяйство и державших кур и коров, необременительны. Настоящий колдун прозорлив, обладает даром внутреннего видения и, как Вольф Мессинг, может «прочитать» человека насквозь. Это знали, этому удивлялись и этого боялись.

Вот у мамы была подружка, гуляли они все вместе. И была одна у них [другая] подружка. Вот пойдет домой, только ворота закроет, закричит благим матом, находят ее где-то на задах. Вот она мучалась, мучалась, родители мучались. Она говорит: «Тятька, это ты меня пугаешь». Он ни душой, ни телом не виноват. Тятька ей и говорит: «Не ходи гулять. Сиди дома». А гулять хочется. Парни, девки придут: «Да мы ее проводим». Идет. Проводят до ворот, опять такая же штука. Чего же делать? Отец ей и говорит: «Да ты хоть потрогай (он, отец, без бороды ходил), погляди, с бородой он или без бороды? Напраслину говоришь». Вот такой случай случился, она потрогала: с бородой. Не отец. Надо идти куда-то [к колдуну]. Ну чего? Пошли. А тоже бедновато жили и взяли банку молока. Еще жена взяла да сняла его. В какой-то сторожке в лесу жил мужик, вот отделывал [порчу]. Шептал и отделывал. Пошли. Входят, глядят: сидит старик седой и говорит: «Снятое молоко я не пью. Знаю я, по какой причине ты пришел. Это, говорит, домовой. Не нравится, как двор выстроен. Вы, говорит, двор свой или убавьте на тын, или же прибавьте». Ну, они потом двор прибавили на тын, и не стал он больше донимать. Вот он, домовой-то[36]36
  ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.


[Закрыть].

В самом Суздале в XX веке хорошо знали местных колдунов-ведунов или колдунов-знахарей и обращались к ним за помощью. В Коровниках жила знахарка, заговаривающая грыжу, в Михалях – заговаривающая крик. На Михайловской стороне жил, по словам местных, «такой особенный человек», который мог навести, а мог и снять прочу. Поэтому его старались лишний раз не сердить, хотя в мужском кругу он слыл хорошим собеседником и к нему многие тянулись.

В деревнях Суздальского уезда в дореволюционное время боялись наведения порчи на оказавшиеся в руках колдунов предметы и одежду, выступавшие символическими заместителями человека. Такого же рода замещения, то есть когда вместо человека использовалась его личная вещь, встречались в Суздальском крае при погребальном и родильном обрядах. Колдуны же со злым умыслом в душе (были и такие) могли при помощи наговора / заговора-нашептывания на какой-нибудь предмет личного пользования испортить (в прямом смысле этого слова) любого человека. Однажды видели, как колдун-порчельник «отсек» жизнь парня, сняв с того мерку с помощью палки, а потом сломал ее на уровне шеи, бросив обе половины через правое плечо. Через несколько дней парень, оступившись, упал в погреб и сломал себе шею. В селе Мордыш рассказали о том, как соседка матери невесты, подобрав очёс с невестиных волос и поплевав на него, бросила под ноги коней свадебного кортежа – те встали и не пошли до тех пор, пока колдунью не пригласили на свадьбу и не поднесли ей «стаканчик».

^{Знахарь. Л. Ведриховский. 1895 г.}

^{National Museum in Krakow}

Уже само перечисление описаний всевозможных способов порчи или, наоборот, снятия ее колдунами в прежние времена может занять не одну сотню страниц и вряд ли будет уместным в этой книге.

За данные природой сверхъестественные способности колдуны расплачивались мучительной смертью. Рассказы об этом в каждом суздальском селе одинаковы. В них фигурируют подробности смерти колдуна и попыток передачи своих умений «по наследству». Причем наследник специально не выбирался, все происходило спонтанно. Чтобы умереть легко, колдун должен был найти любую возможность непосредственно перед смертью (или когда умирание происходило медленно и мучительно) передать кому-нибудь свое знание. Передача осуществлялась через рукопожатие или предмет, из рук в руки. Любое касание означало состоявшийся контакт. Причем объектом для передачи становился «против своей воли» и взрослый человек, и ребенок, как из родни, так и чужой. Достаточно было прикоснуться к тому, что просил подать умирающий колдун (кружка с водой, книга, платок и т. п.). Своеобразным сигналом опасности для окружающих становился стон, доносившийся из дома, где умирала колдунья. Для спокойной смерти колдуньи, по поверью, следовало «открыть крышу», то есть снять или пробить доску, чтобы через сделанное отверстие ушла сила колдуньи и ее душа обрела покой. Но, как правило, люди боялись подходить к такому дому.

Незнакомца, случайно оказавшегося в селе / деревне, всегда предупреждали о возможности стать невольным восприемником – жертвой колдуна / колдуньи и посвящали в местные приметы и поверья, связанные с запретами общения. Видеть, слышать и не откликнуться на просьбу умирающего невыносимо для истинного христианина. Поэтому находились те, кто, подчиняясь сердцу и совести, сознательно и уже «против своей воли», оказывая помощь, шли на контакт. О таких людях, зная, как все произошло, впоследствии говорили «лечит», «знает», «заговаривает». Их не называли колдунами / колдуньями, только знахарями / знахарками и т. п.

Когда вера в колдунов была еще сильна, кое-где сельчане, охваченные необъяснимой злобой, наглухо забивали досками двери и окна дома с умирающим колдуном (или колдуньей), боясь, что какая-то частица нечистого духа просочится, выйдет наружу и «заразит» их, а где-то такой дом могли и сжечь вместе с умирающим. В конце XX века в рассказах о тяжело умирающих суздальских колдунах-односельчанах звучало сочувствие, а в отношении к варварским методам прошлого – осуждение. Например, на окраине Суздаля жила колдунья-знахарка, которая, умирая, по словам сельчан, пожертвовала собой – ушла в лес за Нерль, «чтобы волки сгрызли», только бы не причинить никому вреда.

Колдуну-порчельнику, действующему втайне, в глаза никогда ничего плохого не говорили, опасаясь его вольной или невольной мести. Людей с «дурным глазом» (или которым приписывался сглаз) старались избегать (боялись, что колдун-порчельник может сглазить домашний скот: «запереть» молоко у коровы, «подпереть» коня / лошадь или уморить кур). Если избежать встречи не получалось, то стремились воспользоваться железными предметами, которым приписывалось противодействие от колдовской силы: топором, ножом, иголкой, ножницами. Когда выходили на улицу, не забывали приколоть иголку (булавку) к своей одежде в невидимом для других месте и т. п. Если колдун входил в дом, то их подкладывали под порог дома, втыкали в дверную или оконную раму, клали на стол или рядом с собой. Колдун или человек «с дурным глазом» не мог ступить там, где находились иголка, нож, топор или ножницы – классические для всех времен обереги. Колдуны-порчельники испытывали болезненные ощущения и просили выпустить из дома, умоляли не мучить, обещая больше не вредить хозяйке дома.

…Старушка пришла ко мне. Сроду не ходила, а тут пришла: «Пусти, я, – говорит, – парного [молока] принесла твоим детям». (У ей корова была хороша.) Молочка принесла, говорит, значит. Входит и к столу. Прыткая такая… А я в сельпо-то накануне ходила, принесла чего и на столе-то разложила. Она увидала. Смотрит нехорошо – и глаз ну нехороший. Говорили, она колдовала маленько, то я не верила. (У меня в подушечке иголки, и я тую иголку над дверью тык. Чур!) А она: «Чего ты купила? Чего продают? Чего привезла автолавка?» Заладила. Я говорю: «Ты, бабушка, уходи и молоко свое забери. У меня корова есть». Она повернулась, а выйти не может. Вот так (показывает. – Прим. соб.) ногу занесла над порогом, а через порог-то не идет. Выйти не может! И смех и грех. Ё корчит и так и сяк. Она взмолилась: «Ты чего мне и сделала? Чего и сделала? Убери немедленно!» А я: «А ты чего приперлась? Молочка парного принесла… Ты чего <…> хочешь? Ты мне детей испортить хочешь, а?» Она взмолилась: «Я не буду, не буду больше. Тебе и детям ничего дурного не сделаю. Убери иголку-то, убери». (Она догадалась, что иголка-то!) Я вынула, она прыг с порога и бегом… Вот какие колдуны бывают. Хорошо, что я иголку ткнула[37]37
  ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.


[Закрыть].

Часть II. Исторические и топонимические предания

Суздальские устные исторические и топонимические предания, хотя ныне и зафиксированные, то есть записанные от руки в тетради или на диктофон с последующей расшифровкой-записью и, соответственно, воспроизводимые для чтения, в большинстве представляют собой короткие по объему свидетельства, состоящие из одного – трех предложений, в меньшинстве – небольшие рассказы с развернутым сюжетом. Конечно, все эти предания не прямые факты истории, а опоэтизированные народным сознанием домыслы, слухи и толки, порой не лишенные основания и базирующиеся на достоверных событиях прошлого. В них отразились специфические черты конкретного исторического времени, временное восприятие событий и само время. Было бы неверно отвергать устные предания, игнорируя народную точку зрения на историческое событие или лицо. За каждым таким фольклорным свидетельством стоит конкретный человек, который весьма философски подходит к проблеме существования в христианском мире (да и самого христианского мира) или к вопросу о роли личности в истории.

Народный взгляд на историческое событие интересен a priori, тем более спустя десятилетия или столетия – просеянный народным сознанием и оценочным осмыслением. Зафиксированные тексты исторических преданий о Суздале и суздальской истории в разные века и эпохи отличаются традиционными отсылками («слышал от бабушки», «старинные люди рассказывали» и т. д.), призванными, по мысли рассказчиков, подтвердить подлинность событий. Нет смысла искать исключительное совпадение событий, описанных в подлинных исторических документах и фольклорном местном предании. Однако сведения, содержащиеся, например, в русских летописях или исторических документах, лишний раз подтверждают обоснованность семейных преданий суздальцев и подчеркивают фактическую реальность происходивших в этих краях и сражений, и колоссальных опустошений земель, в том числе людских поселений.