Текст книги "Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона"
Автор книги: Оксана Балашова
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 4. Пережитки культа земли и воды
Суздальское ополье – земледельческий край. Плодородную местную землю нередко называют «северным черноземом». Комплекс аграрных обрядов (аграрная обрядовая культура), характерных для суздальских земледельцев, отражает самые архаические мифологические представления. Земледельческие работы включали подготовку к севу, пахоту, сев, уход за посевами, сбор урожая (жатву), его хранение и обработку, отбор семян и создание семенного фонда для следующего сева на будущий год. Постоянный и кропотливый труд сопровождался страхом за будущий урожай – источник пропитания, а для кого-то и дополнительного дохода. Непогода (дожди или засуха) и природные бедствия (наводнения, землетрясения, смерчи, пожары) представляли опасность потерять все и вели к неурожаю, невосполнимым земледельческим потерям, голоду и смерти. Страх за будущий урожай, в свою очередь, порождал суеверие, заставлял обращаться к магии, прибегать к мантическим обрядам и взывать к милости богов земных и небесных. Со временем сложилась и развилась отлаженная система народной сельскохозяйственной магии – ритуалов и обрядов, примет и поверий, заговорно-магических практик и т. п.
Наблюдения за природой, от капризов которой зависели земледелец (крестьянин-пахотник и огородник) и результаты его труда, способствовали выработке уникального свода – народного земледельческого календаря, в котором приметами и поверьями отмечен буквально каждый день года: когда пахать, сеять или сажать, когда будет дождь или выпадет снег, когда праздновать Масленицу, когда делать «зажинки», когда справлять свадьбу и т. д. Впервые собранные воедино и опубликованные во второй половине XIX века, а также в XX веке историко-этнографические и фольклорные материалы по народному земледельческому календарю и календарным праздникам русского народа и сейчас представляют весьма занятное и полезное чтение. По народному календарю можно проследить логику и последовательность обрядов, связанных не только с подготовкой к земледельческим работам, но и с почитанием земли, соблюдавшимся нашими предками с древних времен. В осмыслении суздальского земледельца оно выразилось и в ее олицетворении. Суздальцы говорят «земля не любит», «земля не велит», «земля накормит», «земля примет / приветит / приютит» и др. Суздальский обычай «славить землю» кое-где еще помнили в конце XX века (с. Романово, д. Тетерино, с. Глебовское, с. Весь).
Готовиться к весенне-летнему полевому сезону начинали заранее – с обрядовых церемоний «славить землю», когда стает снег. Славянский весенне-летний обрядовый цикл предусматривал обязательную встречу (зазывание) весны. У русских пекли «жаворонков» или «куликов» – печенье или булочки в виде птичек, давали их детям, которые бегали на двор, за двор, на зады (на задворки) или на перекрестки закликать (звать) весну, петь песенки-веснянки. Такой обычай был повсеместным. От того, какая будет весна, зависели и начало полевых работ, и будущий урожай. Во всем были свои приметы. В Суздале пекли из теста «птичек» – «жаворонков», «грачей», «голубков», и (в этом местное своеобразие), призывая весну, съедали, оставляя кусочек «на один кус» (укус), который бросали на землю, предварительно очищенную от снега (если он еще не сошел), со словами: «Прими, матушка-земля, одним жевком (от глагола «жевать») весной, дай тысячью осенью» (вариант: «Дарю, земелюшка, весной пшеницей / пышицой (пышной пышкой. – О. Б.), а ты верни осенью сторицей» или «Даю хлеба кусок, верни полный мешок», «Тебя одаряю, от тебя ожидаю» и др.). Так еще ранней весной земле приносилась жертва в виде маленького кусочка хлеба, направленная на умилостивление матери-земли и просьбу помочь с будущим урожаем – вернуть сторицей. За очень простым на первый взгляд ритуалом, где совмещены немудреные слово и действие, просматривается целостность мифологических представлений о земле как дарительнице жизни.
Сакральная выпечка – весенние обрядовые булочки «жаворонки».
Фото автора. ФАБ: СТ
Почитание воды
Река Нерль.
Фото автора. ФАБ: СТ
Древний человек всегда стремился выбирать удобное место для поселения и проживания вблизи рек, озер, любых малых и больших водоемов или в местах, где можно добыть воду. В Суздальском ополье несколько небольших речек, и все они некогда были довольно полноводными и богатыми рыбой. Из всех рек, протекающих по Суздальской земле, главная – Нерль. Далее следуют ее большие и малые притоки – Ирмесь, Подыкса (Раек), Уловка, Селекша и другие, а также Каменка, на которой, собственно, и стоит Суздаль и вдоль которой располагаются основные сохранившиеся суздальские монастыри: Покровский (1364), Спасо-Евфимиев (1352), Александровский (1240), Ризоположенский (1207), Васильевский (XIII в.). Водный путь из Суздаля в Киевскую Русь и южные земли проходил по рекам Каменке, Нерли, Клязьме, Оке, Волге. Таким же путем плавали на небольших речных деревянных судах из южных земель в Северо-Восточную Русь, Ростово-Суздальскую землю и в Суздаль. Остальные речки, хотя и небольшие по протяженности, тоже были значимыми для хозяйствования.
Каждая из суздальских рек самостоятельно живет в своих старинных преданиях и недавних личных воспоминаниях тех, кто родился и жил здесь. У названия каждой реки свое толкование, своя этимология, истоки которой исследователи находят в финно-угорских и славянских языках. Нерль – центральная водная артерия Суздальской земли, хотя, конечно, не чета Клязьме, Оке и тем более Волге. Но поскольку эта река – основная для данной местности (пересекает ее с северо-запада на юго-восток, отделяя пахотные земли), то, по представлениям местных жителей, она в первую очередь олицетворялась с живым всевластным водным духом. Отсюда существование местных обрядов поклонения реке и магико-заговорных практик, связанных с живительной силой речной воды и воды как таковой.
Стоит отметить, что в «водной» мифологии Суздаля, непосредственно имеющей отношение к речной воде и рекам, своя иерархия, и река, как божественная природная стихия, воспринимается как наиболее ранний – архаичный и первоначальный по своему происхождению мифологический образ, а водяной – хозяин-распорядитель конкретной реки, точнее, ее глубин и угодий – как более поздний. По поверью, если река умирает – мелеет, высыхает и пропадает, – то вместе с ней умирает и водяной (г. Суздаль, с. Кистыш, с. Кибол, с. Черниж, с. Кидекша, с. Троица-Берег, с. Абакумлево и др.). Суздальские старожилы уверяют, что водяной принадлежит только своей реке и не переходит, не перебирается (казалось бы, чего проще) в другую, а именно умирает, поскольку «поставлен (назначен. – О. Б.) тут хозяином» не кем-нибудь, а духом всех рек. Однако сам дух рек вечен и только на время уходит под землю, чтобы выйти из-под земли в другом месте, если не речкой, то ручьем, святым источником или колодезной водой.
Среди суздальчан – носителей мифологического знания на момент записи и общения с ними бытовало то строгое разграничение, то слияние мифологических персонажей водной стихии – всеобщего духа рек, духа реки и водяного, что влекло соответствующие изменения и перенос функций с одного на другого. В связи с этим интересна местная версия (или остатки некогда существовавшего древнего мифа?) происхождения и поддержания луговой системы вокруг Суздаля и в его черте (Ильинский, Знаменский, Михайловский и еще восемь, а всего 11 лугов), да и во всем Суздальском ополье. Особую роль якобы играла мифическая подземная река, залегающая неглубоко от поверхности земли и в давние времена представлявшая собой «невероятных размеров» чудище (змею). Мистический дух речной воды (всей речной системы ополья) «дышит», и поэтому вода, поднимаясь, питает луговые земли.
А почему у нас много хороших лугов? Я вам скажу. Река не уходит на большую глубину. Есть река не под землей, а ближе к поверхности. Так? И она [река] дышит. Дышит словно человек. Человек – кислородом, а река – водою. Вверх-вниз, вверх-вниз. Это вдох-выдох, вдох-выдох. Когда вверх, вода ближе к поверхности, вниз – поглубже отступает. Вот говорили, что какой-то дух живет и он вот дышит. Ну, я думаю, это всё сказки, а вот старики верили…[28]28
ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.
[Закрыть]Давно-давно здесь, на Суздальской земле, протекала огромная река. Почти как море. Потоп называли. Ну да. И где луга Ильинский, у Покровского [монастыря], за Михалями, Коровниками и тут – всё-всё было вода. Здесь не было ни Суздаля, ни людей. Ничего. Суздаль образовался, когда река ушла под землю в каменную щель, а осталась только маленькая речка. И эту речку, когда люди стали селиться, назвали Каменка. <…> А другая – Нерль. Потихоньку-потихоньку вся огромная река опустилась под землю. И под землею сделалась маленькими ручейками. Притоки у реки называют рукавами. (Неспроста же назвали?) Они как сеточка, если на карте [посмотреть], и они питают луга. Еще я слышала стариннейшее предание. Что в этой огромной реке жила змея (а может, змей? не помню точно), но фактически что-то такое… В общем, чудище невероятных размеров. Ах, нет, напутала… Сначала змея, чудище. А когда издохла, превратилась в реку Нерль, и притоки, и другие реки, которые у нас текут по Суздальской земле. Вроде так… Ох, мы-то не знаем, а спросить бы у старинных людей…[29]29
ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.
[Закрыть]
Названия суздальских рек воспринимались местными старожилами как собственные имена духов этих рек. Поэтому, приходя на берег конкретной реки для совершения специфических обрядовых действий с водой (во время свадьбы, похорон и в определенные календарные дни, а также христианские праздники) или при отдельных жизненных обстоятельствах («посидеть, пожаловаться на жизнь» – ср. в частушке: «Посижу на бережке, / Посижу поплакаюсь: / Мне залетка изменил – / Щас я ухайдакаюсь») и даже просто искупаться или порыбачить, суздальцы обращались к реке по имени: «Дай, Нерль, твоей воды-водицы…» (с. Кидекша, с. Переборово), «Дозволь, Нерль-река, рыбку словить…» (с. Красное), «Ты, Каменка, промываешь все камышинки и травиночки, все камешки и песочинки, так промой мою рану сердечную…» (г. Суздаль, с. Кибол), «Ирмесь-речка, сбрось колечко…» (с. Весь) и др. Незамужние девушки просят реку оказать содействие в гадании на жениха, когда бросают венок на воду и смотрят, куда тот поплывет – на середину реки или на край, как скоро и к какому берегу пристанет или утонет. Если венок проплывет далеко – то и жених живет далеко, если скоро пристанет к берегу – значит, жених живет в ближайшем селении, а если венок потонет – гадающей девушке не суждено выйти замуж в год гадания или, когда гадание предусматривало вопрос о жизни и смерти, – скорую смерть. «Рай-ручей, Рай-ручей, отнеси мой венок / веночек на женишков бережок / бережочек…» (с. Торчино). К духу воды обращались с заговором от любовной тоски, с заговором и омовением для снятия тоски по умершему и др.
Купальский венок на воде.
vetre / Shutterstock
В годовом славянском календарном цикле воде отводился специальный день – Иван Купала, или Купальский день, как его называли в Суздальском районе, хотя в каких-то регионах массовое обливание водой происходило на Аграфену-купальницу, накануне дня Ивана Купалы. В этот день «вода набирает силу» (имеется в виду оздоровительную и магическую), и поэтому повсеместный обычай обливания водой в течение этого дня считался актом магического очищения от хворей и благословения на доброе здоровье. Кроме того, поливание земли водой расценивалось как наступление скорейшего оплодотворения земли (посевы зерновых и посадки овощей дадут хорошие плоды). Большинство людей верили, что особые целебные свойства вода приобретает в такие христианские праздники, как Крещение (зимой) и Пасха (весной), заместившие древние священные праздники славян.
Обряды Купальского дня хорошо известны славянским народам, и о них написано немало популярных книг и научных исследований. Каждая локальная традиция обязательно имеет какие-нибудь, пусть и небольшие, особенности. В Суздале, кроме обливания и купания, которые, по поверью, прибавляли здоровья на целый год – до следующего Купальского дня, пекли специальный ритуальный хлеб небольшого размера («хлебинку») и, надламывая, пускали по воде. Все это проделывалось с обязательным обращением-просьбой к духу реки принять дар, не топить лодки в непогоду, не лишать жизни – не затягивать в омут и кормить всякой «зубастой и губастой» рыбой. Обряд почитания воды выливался в отдельную ритуальную церемонию: хождение к реке с песнопениями, бросание в воду венков из луговых цветов, гадания, трехкратное черпание воды из реки и сливание ее обратно с заговорными словами, пускание «хлебинки» по воде и др.
На Ивана Купалу в суздальских селах и деревнях собирали утреннюю росу, особо ценимую при хворях. Ивановской росой суздальские знахарки пропитывали тканые полотенца и тряпицы для излечивания загноившихся ран и обтирания новорожденных младенцев, а домохозяйки – тканые полотнища (впрочем, утренняя роса использовалась для пропитки тканей и одежд изо льна все теплые летние месяцы). Верили в то, что одежда из такого «росяного» (в Иванов день) полотна / холстины полезна и долго не снашивается. Ивановской росе приписывались как лечебные, так и апотропеические (защитные, оберегающие) свойства, особенно если льняные холсты пропитывать ею начиная с Иванова дня, в течение трех дней. Трехкратное расстилание, пропитывание росой и высушивание холстов на утреннем солнце до того, как оно высоко поднимется над горизонтом, по поверью, придавало ткани особую обережную силу – она приобретала лечебные свойства. Нередко ладанки шились именно из «росяного» полотна. Старожилы из села Кибол вспоминали, как такие обереги давали тем, кто уходил на службу, связанную с военными действиями: сначала в 1904 году, потом в 1914-м и в 1941-м. В селе Гнездилово помнили, как на утренней заре молодые женщины еще в начале XX века расстилали холсты не на задах усадебных участков, а «в лугах холстили», то есть специально ходили на луг расстилать холсты. Место для расстилки выбирали, обращаясь с просьбой к росе, солнцу и траве. Незамужние девушки, участвуя в «росяном» обряде Иванова дня на первой заре, гадали и привораживали любовь – стремились лечь на холст, а потом, перекатываясь, завернуться в него и развернуться обратно.
Магия этого дня распространялась и на растения. Считалось, что в Иванов день, а также на Петров следует собирать лечебные травы, которые в эти дни благодаря земле, влаге и солнцу набирают полную лечебную силу. Опираясь на воспоминания своей бабушки-травницы, Любовь Михайловна Тарасова (1917 г. р.) рассказала о том, как пожилые монашки из Покровского монастыря в Иванов и Петров дни ходили на луг близ Сельца (Суздаль) собирать травы и обучали ее бабушку, тогда еще маленькую девочку, какие травы и как надо срезать ножом, а какие срывать рукой, чтобы те не потеряли свою силу. Кое-что от своей бабушки переняла и сама рассказчица. За иван-чаем она ходила на луг за Суздаль, а на суздальских лугах собирала бессмертник, зверобой, ромашку, полевую гвоздику и др. За несколько дней (с Иванова по Петров) даже в пятидесятилетнем возрасте она обходила разные места в суздальской округе и дальше – за села Менчаково, Весь, Кистыш – по берегам и пойменным лугам реки Ирмесь. Вставать надо было до восхода солнца и стараться взять какую-то траву «с росой», а какую-то – когда «роса сойдет».
Ритуальный хлеб – «хлебинка».
Фото автора. ФАБ: СТ
Почитание водных источников и водоемов, особенно местных рек, в Суздальском ополье стало результатом отражения системных мифологических представлений о воде, ее магической целебной и очищающей силе, в том числе возможного проявления свойств оживления или умерщвления («живая» и «мертвая» вода). В русских народных заговорах, в частности записанных на Суздальской земле, не только активно используется художественный образ воды, олицетворяющий ее мифологическую сущность, но и предусматривается ее активное практическое применение, особенно во время свадебных и поминальных обрядов.
Глава 5. Мифические существа и люди-колдуны в XX веке
К мифическим принято относить духов и призрачных (от слова «призрак») существ, населяющих горизонтальный земной мир. Они составляют сообщество представителей «низшей» демонологии – нечистую силу – и обитают в отведенных им человеческой фантазией конкретных местах, занимая строго определенную природно-географическую нишу: лес, поле, водоем (пруд, озеро), река, болото, место проживания человека (жилье – дом, двор). Это леший (иначе: лесовой, лесовик), полевой (иначе: полевик, полевушник), полудница, водяной, русалка, кикимора, болотник, овинник, домовой, дворовой. Каждому из них принадлежит своя вотчина – территория, где он властвует безраздельно. Будучи соседями, они практически не пересекаются, не общаются, но и не нарушают границы чужих владений. Людей, вступивших на их территорию вынужденно (например, для проезда по проложенной в этом месте дороге) или специально (с целью охоты, сбора ягод и грибов или рубки леса), они не жалуют.
Изображение с обложки сатирического журнала «Леший» (1906. № 1).
Wikimedia Commons
Как они выглядят – никто на самом деле не знает, но каждый, кто пережил происшествие-встречу, описывает их по-своему. Повсеместно обличья привидевшихся территориальных духов схожи (о чем свидетельствуют очевидцы) и несут на себе отпечаток места: леший – леса, болотник – болота и т. д. Современные художники-иллюстраторы, обращающиеся в своем творчестве к мифологическим существам, руководствуются известными стереотипами – образами, утвердившимися в изобразительном искусстве (живопись, кино, аниме), фольклорными источниками и личной фантазией, но отнюдь не личным опытом встречи-видения.
Как ни странно, именно те суздальские сельские жители, кому довелось столкнуться нос к носу с лешим, домовым, луговиком / луговником или болотником, не воспринимают рисунки о духах как истинно отражающие привидевшихся существ. В Суздале участникам фольклорных экспедиций не раз приходилось слышать от старожилов, что домовой не только «мохната рука» или оборотень в облике родственника или соседа, но еще и «воздух», а леший не только «чужой мужичок, присевший на телегу», а «всёшно вокруг в лесе». Иными словами, человек, оказавшийся в сфере воздействия домового, лешего, луговика и других, ощущает определенную энергетику присутствия последнего. И мало того – подвержен воздействию этой непонятной силы. Отсюда те «странности», которые происходили с очевидцами.
Пошла через луга – всё-то напрямки, так завел, окаянный: к реке да к реке, к реке да к реке. Ажо выдохлась, а таки не вышла на Весь (село Весь. – О. Б.). Вижу: вона она церковь. Луговник водит и водит, паршивец… За плечи дёржит и так, и так поворачиват. Ладно, говорю, я те перьдёрнусь голёнкой (голой. – О. Б.). При ясном солнышке пришлося перьдёрнуться (переодеться наизнанку. – О. Б.)… И что вы думали? Сразу вышла к Веси-то. А столь брела-то, столь брела (здесь: бродила. – О. Б.) – цел день[30]30
ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.
[Закрыть].Рассказывали мне и про домового. Вот, бывало, в конюшне-то конюха ночевали по очереди. Вот, например, одна лошадь – гриву и в косы заплетут, если любит домовой. А если не любит, в мыле скотинина будет. Сильно плохая будет. И вот один раз говорит, что надо все-таки подкараулить. И вот лег на сушила. Часов в двенадцать ворота раскрываются, входит мужик, старичок с бородой, подпоясанный красным кушаком, и одну лошадь гладит, чистит, а другую как начал гонять вдоль конюшни – она вся в мыле, конечно[31]31
ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.
[Закрыть].Моёй бабушки мама одну говорю слыхала. Пошли две женщины-крестьянки на Дор (так называли местность по левой стороне р. Нерль. – О. Б.). Собирали клюкву. Места хороши, но дремучливы. Вот тебе болото, а вот лес. Оне то к лесу, то к болоту. Одна знала тропинки. Поначалу оне не замечали, а потом видят: рядком мужичок ходит. Ну ладно. Ходит и ходит. Потом деревья то зашумят-зашумят, то спокойно. Зашумят-зашумят и спокойно. Что такое? Потом снова повторяется. И жарко-жарко, а осень. Оне одетые и сняли верхне, а то больно жаром пышет. Опять видят: стоит мужичок у кустика и сам с кустик [ростом]. Ну, оне хотели чего-то там спросить, а он как махнет и уж вровень с дерево. Оне, дуры, побежали. Лешак за имя. Схватил котора перва и замахнул на сосену макушку. А втора со страху обмерла. Он, говорит, засмеялся «ха-ха-ха», и всё. Уж как-то она добралась. Пришла без верхнего, вся в рваном. Когда пошли искать другу, вот ее нашли на сосенной (сосновой. – О. Б.) макушке мертвую[32]32
ФАБ: СТ. Текст публикуется впервые.
[Закрыть].
Всем демонологическим существам приписываются способности творить «темные дела» и осуществлять разные недобрые проделки над людьми. Однако, по свидетельствам рассказчиков, неведомых духов и мифических существ можно задобрить, заговорить (от слова «заговор»), попросить о снисхождении, но главное – не нарушать негласные правила поведения, на которых зиждется связь человека с природой. Разумное отношение к природе, собственно, и отражает запреты, заложенные в страхах перед мифическими духами, представляющими природу и ее богатства. А что же запрещалось, за что особенно жестоко, вплоть до серьезного увечья или смерти, могли наказать леший, полевик, домовой?
Уважение законов природы ведет к разумному природопользованию, неуважение – к наказанию, которое может иметь абсолютно любое воплощение и далеко идущие последствия, распространяющиеся на родственников ослушника или в будущем на его род. Охотник или рыбак не должен брать добычи больше, чем ему необходимо для пропитания, иначе возможно наказание от лесных духов за жадность. Ему подвержены и местные, и не проживающие на данной территории. Закон одинаков для всех.
Обращение к домашним, лесным, болотным, речным и прочим территориальным духам с просьбой разрешить совершить какие-либо действия в их владениях было непреложным законом для местного населения на протяжении многих веков и сохранялось практически до начала XXI века. В деревне Самойлово и селе Ляховицы (левый берег Нерли) существовало поверье не рубить дерево без разрешения «хозяина» леса – лешего, а то легко навлечь беду на всю семью. «Надо дерево, спроси, а он [леший], может, разрешит, а может, нет», – говорили местные жители. Без разрешения полевика (или луговика) не начинались покосы. Суздальское ополье богато пойменными лугами и произрастающими на них травами. Перед началом сенокосных работ крестьяне Суздальского уезда в XIX – начале XX века всё еще обращались к полевику (или луговику) с просьбой не сердиться и разрешить начать покос. После этого молились (!), осеняли себя крестом и начинали работу. Причем первый скос – первый пучок травы – откладывали / относили на край поля (луга) и приговаривали, обращаясь явно к полевику (луговику): «На, поешь сёдня, дай хорошой покос на все дни».
Для жителей суздальских окрестных сел и деревень обязательными считались обереги и заговоры от нечистой силы, обитающей в тех местах, где человек вынужден был находиться. Пастухи перед началом сезона работ совершали обряд «кормления» луговой земли (древняя дохристианская традиция), на которой паслись стада, а также делали «отпуск» и/или молились в церкви, служили молебен (поздняя христианская традиция). Выгон скота требовал выполнения определенных магических действий обережного характера, которые могли обезопасить скот от реальных угроз со стороны как непредсказуемых явлений природы или мора, так и нечистой силы, «чтобы лешаки коровку али овечку не утащили».
Большие корзины из лозы применялись еще и в магических целях – как обереги от нечистой силы.
Фото автора. ФАБ: СТ
О проклятых и унесенных нечистой силой
В Суздальском крае активно бытовали рассказы практически обо всех перечисленных выше мифологических существах и духах. Вера в них и страх или недоумение, порождаемые их действиями и возможным грядущим наказанием за нарушение установленных запретов, сохранялись всегда: и до революции (до 1917 г.), и в советскую эпоху, и в постсоветское время, несмотря на постоянно отрицательное отношение церкви к проявлению веры в домовых и чертей. В каждом мифологическом рассказе содержится информация о важных запретах и предписаниях, регламентирующих поведение человека: как надо и как не надо себя вести в том или ином случае, что такое «хорошо» и что такое «плохо» по отношению к природе, а также при встрече с мифическим существом при определенных обстоятельствах, во взаимоотношениях с родными или при сквернословии (когда слово вылетит на ветер и станет добычей духов). Во всем этом видятся прямые проявления не только мифологических верований, но и нравственных установок.
В суздальских деревнях записано поверье о силе проклятия, особенно материнского. В разговорах местные жители всегда утверждали, что в сознательном возрасте человек, совершая неправедные поступки, должен отвечать за них или наказываться иным способом (в том числе и материнским проклятием). В 1990 году участникам фольклорной экспедиции рассказали «давнишню» историю, как мать прокляла сына, который подался в разбойники. Как-то под Рождество он вернулся домой и похвастался «добычей», а мать, наставив на него икону с Распятием, сказала: «Как волк режет скотину, так ты режешь людей, будь же ты проклят и будь вечно волком. Пусть тебя застрелят охотники или заколют рогатинами да вилами». Люди видели, как из дома выбежал волк, и в течение нескольких лет в канун Рождества замечали, что рядом с домом (а дом был крайним) появлялся один и тот же волк. Когда мать умерла и ее похоронили, на сороковой день у ее могилы нашли мертвого окровавленного волка…
Старожилы д. Березницы рассказывают участникам фольклорной экспедиции былички о проклятых и унесенных маленьких детях.
Фото из архива автора. ФАБ: СТ
В Суздальском районе были распространены и другие поверья – о так называемых неосторожных проклятиях, когда из-за неосторожного слова нечистая сила «уносит» проклятого таким словом ребенка на несколько лет. Невольно проклятый находится неизвестно где, а его «чертячий» двойник – полено или глиняный горшок – в зыбке. Особенно часто это касалось новорожденных детей. Истории привлекательны тем, что на самом деле ребенок (мальчик или девочка) вырастает, и случайная встреча со спасителем-ровесником, который (или которая) согласится жениться на пока невидимой выросшей девушке (или выйти замуж за парня), возвращает унесенного домой к родителям. Все кончается благополучно, почти как в сказке. Но в этом «почти» и заключена вся таинственность произошедшего, поскольку «живые» рассказы информантов вовсе не подразумевают сказку. Вся история выдается как свидетельство от первого лица либо со слов хорошего знакомого, и отношение к повествованию серьезно во всех смыслах. В таких рассказах всегда присутствует тонкая грань между выбором жанра, в рамках которого излагается подобный сюжет. Быличка или бывальщина легко могут перерасти в сказочную историю. И случай, овеянный мистикой и страшными событиями, превращается в сказку с волшебными помощниками и закономерным счастливым концом.
В черновых рукописях Александра Сергеевича Пушкина есть очень похожая запись услышанного от деревенских жителей (первая половина XIX в.). Вероятно, загадочность необъяснимого, опирающегося на жесткую реальность, тоже привлекла поэта:
О Святках молодые люди играют игрища, идут в пустую избу. Один из них говорит: «Черт, жени меня». Черт выходит из-за печки. Соглашаются – женить. Невеста – дочь, проклятая отцом и матерью. Молодые едут в чужой город – заживают домком – раз видят двух нищих – старика со старухою, и несут они младенца, что ни пьет, ни ест уж 30 лет. Молодые зовут их, жена топором разрубает младенца, и вываливается оттуда осиновой чурбан. Она открывает им, что она их дочь[33]33
Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л.: Academia, 1935. С. 412.
[Закрыть].
Мне доводилось неоднократно записывать подобные истории в разных российских регионах, и везде рассказчики с суеверным страхом крестились, часто завершая рассказ словами «Господи, спаси и помилуй». Суздальские истории о проклятых и унесенных – самые примечательные. В них есть всё: и неосторожное слово, и «унесенное» дитя, и подмена ребенка поленом, чуркой, горшком, большой деревянной ложкой, которые, не замечая, продолжают качать родители долгие шестнадцать, восемнадцать, двадцать и так далее лет; и гадание в бане (или другом месте обитания нечистой силы), и обещанное слово, и разрубание «подменыша» – уничтожение чар. Интересно другое. Среди местного населения даже на момент записи (в конце XX в.) сохранялась вера в то, что наваждение – когда люди видят ребенка в люльке, хотя там лежит полено или чурбан, – дело рук колдуна, то есть посредника между тем и этим мирами. Именно он помогает нечистой силе «унести» чужого ребенка, отдавая его «на относ» (от глагола «относить») в качестве залога своего существования. Именно колдун оморачивает родителей, и они долгие годы кормят и качают «ребенка», не понимая, почему он не растет.
Если истории с проклятыми (отданными «на относ») и унесенными надолго не имеют конкретной привязки к месту и неопределенны в отношении реальности, то действительность происходящего в историях с проклятыми и унесенными ненадолго (на несколько дней) детьми связана с поверьями и их реализацией в конкретных местах. Пересказы одной и той же истории-случая могут варьироваться, наполняясь деталями и поучениями. Суздальские мифологические рассказы о проклятых и ненадолго унесенных детях очень подробны. Запрет-рекомендация матерям не ругаться на маленьких детей, а то «лешак утащит» или «черт унесет» ее ребенка, строится на поверье, которое перерастает в сюжетный рассказ о самом что ни на есть реальном (имевшем место) случае, и служит педагогическим правилом поведения родителей в воспитании детей: быть выдержанными, терпеливыми, снисходительными. Мать, пережившая стресс, испытавшая страх потерять ребенка навсегда, или слушатели, узнавшие, каково это – выругаться на дитя и потерять его, впечатляются одинаково. Положительное воздействие народного поучения, обрамленного в мифологический рассказ с участием мифического существа, приводящего поверье в действие, закреплялось на подсознательном уровне.
Неосторожное проклятие понимается как случайные ругательные слова, которые в эмоциональном запале произносят мать или отец («Чтоб тебя леший / черт / болотник унес / забрал!», «Черт тя возьми, чо кришищь? Чтоб ты провалился!», «Будь ты проклят, да замолчи наконец!» и др.), когда маленький ребенок долго плачет или шалит, мешается под ногами, не понимая, почему ему не уделяют внимания. Былички об унесенных нечистой силой детях в результате негативного (словесного) поведения взрослых, а не об унесенных призраками родителях, как в аниме Хаяо Миядзаки, в личных свидетельствах и пересказах суздальцев получили самые разнообразные интерпретации. Ребенка уносят то леший, то черт, то болотник, то банник, то волки-оборотни. Искали пропавшего («унесенного») малыша, как правило, всем селом и вооружившись предметами-оберегами: ключами, колокольцем-громыхалом[34]34
Колокольцем-громыхалом называют небольшой медный или алюминиевый колоколец или его подобие, который обычно вешают на шею домашним животным – корове, овце, козе.
[Закрыть], связкой сушеного чеснока или иконкой и крестом. Вернуть, вызволить ребенка может только покаяние, молитва – и то, к сожалению, не всегда. Благополучный исход возможен при соблюдении определенных условий.
