Текст книги "Во власти греха (СИ)"
Автор книги: Ния Экс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Глава 5. Аномалия
Демьян
Она сидит в углу дивана, сжимая в руках пластиковый стаканчик с чем-то розовым и сладким – пятый за последний час. Перебарщивает, а подружка за ней совсем не следит. Щёки, шея у Сони бесстыже горят. Я вижу это даже отсюда, из своего наблюдательного пункта у стойки с напитками и такими нетрезвыми девками, пытающихся посильнее выгнуться, чтобы продемонстрировать зад и сиськи. Вижу, как Софушка смеётся, запрокидывая голову, как поправляет выбившуюся прядь, как подтягивает этот чёртов лиф от платья, который слишком часто спадает, слишком обтягивающий, слишком… обращает внимание на ее виды…
Я сжимаю кулаки до хруста.
Вырядилась как прошмандень, – проносится в голове. Казалось бы, обычное платье. Ничего вызывающего. Ничего особенного. Но на ней, на её ахуенной фигуре это выглядит так, будто она демонстративно разделась при всех. Каждый мускул её тела, каждый изгиб – всё это я знаю наизусть. Я помню, как мои губы скользили по её ключицам. Как мои пальцы сжимали её бёдра. Как она стонала, когда я вводил в неё палец за пальцем, пока языком теребил клитор. В полудреме она полностью была в моей власти, без остатка.
Но наяву Хорошева меня терпеть не может.
– Грех, ты оглох? – ко мне подлетает Витек с двумя бутылками пива. – Я тебе уже третий раз говорю: пойдём на улицу, там народ костёр жжёт.
– Иди без меня.
– Гляньте-ка на него, – Витек прослеживает мой взгляд и усмехается. – Опять на Хорошеву уставился? Ты бы уже признался ей, что ли. Сколько можно? Не маленький мальчик.
– Я не уставился.
– Ага. – Витя делает глоток. – Ты на неё смотришь так, будто собираешься съесть.
Я молчу. Витек – мой лучший друг, он знает про моё… увлечение. Но даже Виктор не знает всего. Не знает про её сны. Не знает про то, как я прихожу к ней глубокой ночью и увожу из дома, а Софья податливо выходит сама в состоянии лунатизма. Не знает, что я – тот самый фолловер, который пишет ей эти любопытные комментарии и сообщения. И уж точно не знает, что именно я – тот мужик в маске, который отлизывал её киску.
Догадалась ли, что это был я? Она догадалась, что аноним, насильник в маске, и парень из парка – связаны? Её последнее сообщение перед тем, как я перестал отвечать: «Ты Греховный?» Я не ответил. Слился. Потому что если она узнает – всё. Конец. Она не простит. Не простит ни снов, ни сообщений, ни того, что я следил за ней. Что видел, как она кончает под дубом. Что сам довёл её до этого.
– Я пойду, – говорю я Витьку и толкаюсь от стойки.
– Куда?
– Подышать.
Я выхожу на крыльцо, но не могу уйти. Потому что знаю: если сейчас уйду, она останется здесь. В этом платье. С этими щечками. С этой хмельной улыбкой, которую дарит всем, кроме меня. Сука.
* * *
Впервые я увидел её четыре года назад. Мне было девятнадцать, я был худым, белобрысым пацаном без единой татуировки, с вечно взлохмаченными волосами, ещё незнающим, как именно стоит стричься и, что темный цвет волос мне подходит больше. Летом меня отправили работать вожатым в студенческий лагерь – что-то вроде подработки между курсами. И там, в отряде младших школьников, она и появилась перед моими глазами.
Соня Хорошева. Пятнадцать лет. Пигалица с косичками и вечно вздёрнутым носом, считающая, что она выше всех на голову в своей выдуманной воспаленным мозгом подростковой иерархии. Она была тихой, правильной, всегда с книжкой, всегда в стороне от остальных. Я должен был за ней присматривать, как за всеми. Но вместо этого я тупо начал… залипать.
Хорошева вечно писала свои истории. Сидела на скамейке под липой и строчила в тетрадку, невинно покусывая колпачок ручки. Я подкрадывался сзади, пытался заглянуть через плечо – она закрывалась ладонями, краснела до корней волос и шипела:
– Демьян! Отойди, это личное!
– А что там? Любовный роман?
– Не твоё дело!
Я дразнил её. Она злилась. Это было забавно – выводить её из себя, наблюдать, как Соня закипает, как розовеют её щёки, как сверкают гневом и обидой глаза. А потом, ночью, я лежал в своей кровати и думал о ней. О том, что она искусно пишет. О том, что у неё внутри. И не мог заснуть.
В конце смены Хорошева подарила мне открытку. Сделанную своими руками. На ней были нарисованы цветы и аккуратным почерком синей ручкой написано: «
Спасибо, Демьян, за смену! Ты был самым лучшим вожатым!
« Тогда я ещё не знал, что она из вежливости подарила всем старшим такие памятные вещички. Я храню открытку до сих пор. В конверте, под матрасом.
Потом она уехала. А я остался. Поступил на физкультурный, набил тату, нарастил мышцы, сменил образ. Стал тем, кого она теперь называет «тупым качком-быдлом». Через три года мы встретились снова – в универе, на журфаке. Теперь она меня не узнала. А я узнал её сразу. С первого взгляда. С первого её слова, когда она толкнула меня в коридоре и сказала: «Че, широкий?». Те же глаза. Тот же вздёрнутый нос. Те же щёки, которые розовеют, когда она злится. И я снова начал её дразнить. Потому что это было единственное, что я умел. Потому что если бы я сказал ей правду – что помню каждую её улыбку, каждую историю, которую она писала под липой, что храню её открытку, что хочу её так, что каждую ночь вижу во сне, – она бы посмотрела на меня с отвращением. Или с жалостью.
Лучше ненависть, чем жалость.
* * *
Я курю на крыльце, когда из дома выходит Вадим. Мой кореш с зала. Тоже качок, но в отличие от меня – бабник, каких поискать. Он поправляет футболку и ухмыляется.
– Грех, ты чего сбежал? Там такие тёлки!
– Не интересно.
– А вот Хорошева, например, – он закуривает рядом, – сегодня очень даже ничего. С такой бы я…
– Завали, – рычу я, мыском кроссовка продавливая бычок у мусорки.
– О, как, – Вадим поднимает руки. – Твоя, твоя она. Не трогаю.
– Она не моя, блять.
В том то и вся проблема.
– Ну да, ну да. – Вадим, разминая шею, выпускает дым. – Тогда чего ты на неё смотришь, как пёс на сосиску?
Я не отвечаю. Встаю с крыльца, отряхнувшись.
– Ладно, пойду я, – говорит Вадим. – Там девчонки заждались.
Он уходит в дом, а я остаюсь. Стою, смотрю на звёзды, пытаюсь успокоиться. Не получается. В горле кипят не высказанные товарищу слова. Когда я возвращаюсь в гостиную, Соня уже не одна. Она сидит на диване, и рядом с ней – Вадим, конечно же. Гандонище. Он что-то шепчет ей на ушко, она смеётся, кладёт руку ему на плечо. Я вижу, как Соня пьяна – слишком громко смеётся, слишком близко наклоняется.
У меня в груди закипает что-то тёмное, тяжёлое. Я подхожу ближе. Останавливаюсь за спинкой дивана, вслушиваюсь.
– Вадим, я вот думаю, – говорит она, и в её голосе сквозит пьяная откровенность, – а может, ты меня насиловал? Больно ты похож на него. Может, это ты?
Я замираю. Она даже бухая ведет свое жалкое расследование, не замечая очевидного кандидата на её задницу перед глазами! Да ну нахуй! Я похож на него?! У неё помимо сна, ещё и со зрением проблемы?!
– Сонечка, – Вадим усмехается, с самодовольной улыбкой откидываясь на спинку, – я тебя пока не насиловал, зайка. Я вообще не люблю принуждение. Мне нравится, когда девушки сами на меня лезут…
– А что, если я хочу, чтобы меня насиловали? – она наклоняется ближе, и у меня перед глазами всё плывёт. – В хорошем смысле? По-доброму.
– По-доброму это не насилие, это…
– А ты бы смог? – перебивает Хорошева. – Ну, чтобы я не знала, кто это? Чтобы пришёл ночью, в маске, и…
– Сонечка, – Вадим накрывает её руку своей, и я вижу, как его пальцы сжимают её запястье. – Ты пьяна. Давай я лучше провожу тебя домой?
– Не хочу домой! Мне надо протрезветь… Отец вернулся с командировки, и если он увидит меня в таком виде, то… – она откидывается назад, ударяясь затылком о спинку дивана.
Соня не договаривает. Я слышу, как её голос ломается, и это последняя капля. Я выхожу из-за спинки, хватаю её за локоть. Дёргаю на себя так, что она вскрикивает.
– А я вот люблю принуждение, мелкая, – говорю, глядя ей в глаза. – И сейчас я приказываю тебе валить домой нахуй! Сейчас же, блять!
Она таращится на меня. В её глазах – пьяное удивление, гнев, что-то ещё. Что-то, что я не могу разобрать.
– Хули ты ко мне причипился как банный лист к заднице, Демьян? – она вырывает руку, и её лицо искажается злостью. – Свали, у меня тут секс по согласию намечается!
Вадим громко развилисто смеётся.
– Грех, ты чего? – он смотрит на меня с усмешкой. – Мы же просто разговаривали.
– Разговаривали, – цежу я. – Я слышал.
– И что такого? – Вадим встаёт, оказывается почти вровень со мной. – Девушка хочет поговорить, а я не против.
– Она пьяна.
– А ты её папуля?
– Я…
Я не знаю, что сказать. Потому что я не её папа. Не её парень. Не её друг. Я вообще никто для неё. Просто придурок с другого факультета, который бесит её с первого курса.
– Демьян, – Соня поднимается с дивана, шатаясь. – Ты… ты вообще кто такой, чтобы мной командовать?
– Тот, кто видит, что ты сейчас совершаешь конченную глупость.
– Глупость? – она смеётся. – А ты, значит, умный? Ты, который… который…
– Который что? – спрашиваю тихо, не отпуская.
– Ничего, – она резко отворачивается, выдергивает руку. – Пойду я. Правда, домой пойду.
– Давай я провожу, – говорит Вадим.
– Не надо. – Она хватает со стула свое пальто. – Сама дойду.
Она идёт к выходу, шатаясь, задевая плечом дверной косяк. Я смотрю ей вслед и чувствую, как что-то во мне разрывается. Душит и ломает мне голову. Конченная малявка!
– Грех, – Вадим хлопает меня по плечу. – Ты че так взбесился? Девка пьяная, несёт чушь, а ты…
– Заткнись, – говорю я и иду за ней.
* * *
На крыльце я догоняю её. Она уже спускается по ступенькам, на ходу натягивая куртку.
– Соня, стой!
– Отвали.
– Стой, кому говорю, шельма!
Она оборачивается. В свете фонаря я вижу её лицо – раскрасневшееся, с размазанной тушью под глазами. Софья плакала.
– Чего тебе? – девушка смотрит на меня с вызовом. – Пришёл добить? Скажешь, какая я дура? Или что я сама напросилась?
– Я провожу тебя.
– Не надо.
– Я сказал – провожу.
– А я сказала – отвали!
Она разворачивается и идёт прочь, спотыкаясь на каждом шагу на своих шпильках. Я иду следом, держась в двух шагах. Хорошева петляет между лужами, что-то бормочет себе под нос. Я слышу только обрывки:
– Все мужики… козлы… ты тоже… придурок с серьгой… думаешь, что можешь командовать…
– Я вообще-то всё слышу, – говорю я.
– А я и хочу, чтобы ты слышал! – Соня резко останавливается, поворачивается ко мне. – Что ты вообще о себе думаешь, Греховный? Что ты можешь указывать мне, что делать? Кем ты себя возомнил?
– Тем, кто не хочет, чтобы ты надралась в хлам и раздвинула ноги перед первым встречным.
– Перед Вадимом? – девушка усмехается. – А что, он хотя бы нормальный. Не то что ты. Не перед тобой же мне ноги раздвигать.
– Нормальный?! – я чувствую, как во мне закипает злость. – Ты его знаешь неделю. Ты в курсах, что он переспал со всеми бабами на нашем курсе.
– Ну и что? – она вздёргивает подбородок. – Зато он меня хотя бы заметил. В отличие от некоторых.
– На что ты намекаешь, бестолочь? Я тебя не замечаю, хочешь сказать?!
– А то и значит! – Соня делает шаг вперёд, тычет пальцем мне в грудь. – Ты меня всё время бесишь! Подкалываешь! Дразнишь! А как… как нормальный человек… ты никогда…
– Что – никогда?
– Никогда! – она отворачивается, и я вижу, как её плечи дрожат. – Ни разу ты не сказал мне ничего… нормального. Только «бестолочь», «мелкая», «прошмандовка»…
– Я не называл тебя прошмандовкой.
– Называл. Римма сказала.
– Римма врёт.
– А мне плевать! – она разворачивается, и в её глазах блестят слёзы. – Мне вообще на тебя плевать! И что ты обо мне думаешь – мне вообще похуй! Ты… ты для меня никто! Пустое место!
Хорошева идёт дальше, а я стою как вкопанный. Смотрю на её удаляющуюся фигуру и чувствую, как что-то во мне рушится.
Пустое место. Никто. Она права. Я для неё – никто. И никогда не стану кем-то.
Я догоняю её на повороте.
– Соня.
– Отстань!
– Соня, посмотри на меня!
– Не хочу я на тебя смотреть! – она пытается оттолкнуть меня, но я не двигаюсь. – Уйди!
– Посмотри на меня, – я беру её за плечи, разворачиваю к себе. – Хоть раз в жизни посмотри на меня нормально! Как на мужчину!
Она смотрит. В её глазах – злость, обида, боль. И что-то ещё. Что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее.
– Кого ты перед собой видишь? – спрашиваю я, хотя знаю ответ.
– Придурка, – говорит она. – Конченого понтореза.
– Ещё.
– Ебантяя.
– Ещё.
– Да что ты хочешь услышать?! – Хорошева дёргается, пытаясь вырваться. – Что ты для меня самый лучший? Что я таю, когда ты рядом? Что я пишу в своём дневнике «Демьян Греховный» сто раз подряд?
– А ты пишешь?
– Нет! – она почти кричит. – И никогда не буду! Ты для меня никто, Греховный! Слышишь? Никто!
Она бьёт меня кулаками в грудь. Сил у неё почти нет, пьяная, злая, несчастная девочка. Я терплю, потому что она права. Я для неё никто. Я тот, кто бесит её с первого курса. Тот, кто вечно подкалывает. Тот, на кого она смотрит с таким отвращением, что хочется провалиться сквозь землю.
– Сонь, – говорю я тихо. – Успокойся. Я тебя прошу, успокойся!
– Не надо меня успокаивать! – она сжимает кулаки, и по её щекам текут слёзы. – Ты не имеешь права! Ты вообще кто такой?! Ты... ты даже не знаешь меня! Ты видишь только то, что снаружи! Думаешь, если накачал мышцы, набил партаки, то можно командовать?!
– Я не командую.
– А что ты делаешь?! – она смотрит на меня в упор. – Что ты вообще ко мне прицепился?! Римма тебя любит, Римма по тебе сохнет, а ты... ты только надо мной издеваешься!
– Да мне поебать на твою Римму, честное слово! Мне важна ты, слышишь, дура!
– А мне плевать! – она вырывает руку. – Мне вообще на всё плевать! Оставь меня в покое, Греховный!
Она разворачивается, делает шаг, спотыкается. Я хватаю её за плечи, чтобы не упала. Она снова дёргается, пытается оттолкнуть, но я держу крепко. Слишком крепко. Я знаю, что не должен. Знаю, что надо отпустить. Но не могу.
– Отпусти! – она бьёт меня по рукам.
– Посмотри на меня, – говорю я.
– Не хочу!
– Посмотри, Соня!
Я сжимаю её плечи, тормошу, пытаясь добиться хоть какого-то внимания. Она вырывается, злится, и это только подливает масла в огонь. Я не могу остановиться. Слишком долго я смотрел на неё издалека. Слишком долго терпел. Слишком долго она смотрела сквозь меня.
– Да посмотри же ты на меня! – мой голос срывается.
Она поднимает глаза. В них всё та же злость, но теперь – ещё и испуг. Я вижу, как она боится. Боится меня. Пьяного, злого, сжимающего её плечи так, что, наверное, больно.
Я должен отпустить. Должен развернуться и уйти. Должен...
Вместо этого я беру её лицо в ладони. Она замирает. Смотрит на меня широко открытыми глазами. Я сжимаю её щёки, и её губы складываются в трубочку – смешно, беспомощно, так, что сердце разрывается.
– Ты... – шепчет она, но я не даю ей договорить.
Я целую её.
Не нежно. Не осторожно. Жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось во мне годами. Её губы – мягкие, пьяные, беспомощные – раскрываются под моим напором. Я чувствую вкус слёз, алкоголя. Сначала Моня не сопротивляется. Стоит, как тряпичная кукла, позволяя делать с собой что угодно. А потом – приходит в себя.
Она отталкивает меня. Сильно. Так, что я невольно делаю шаг назад. Её глаза горят яростью, на губах блестит моя слюна.
– Ты... – она вытирает рот тыльной стороной ладони. – Как ты смеешь?!
– Соня...
– Не смей меня трогать! – она отступает на шаг, другой. – Никогда! Слышишь?! Никогда!
Она разворачивается и бежит. Спотыкаясь, поскальзываясь на мокром асфальте, но не останавливаясь. Я смотрю ей вслед, и внутри меня всё замирает.
– Соня! – кричу я, но она не оборачивается.
Она исчезает за поворотом, а я остаюсь стоять под фонарём. В пустом дворе. С её вкусом на губах. С её слезами на своих пальцах.
– Чёрт, – выдыхаю я, прислоняясь лбом к холодному столбу фонаря. – Чёрт, чёрт, чёрт.
Что я наделал? Она теперь будет меня ненавидеть ещё сильнее. Если раньше я был просто бесящим придурком, то теперь – насильник. Тот, кто пользуется её пьяным состоянием. Тот, кто хватает её за лицо и целует против воли.
Я закрываю глаза и вижу её лицо. Губы, сложенные трубочкой. Испуганные глаза. А потом – ярость. Чистая, беспримесная ненависть.
– Молодец, Греховный, – говорю я себе. – Теперь она точно никогда к тебе не подойдёт.
Телефон в кармане вибрирует. Достаю – сообщение от Вадима: «Ты где? Хорошева убежала, вся в слезах. Ты её не догнал?»
Я не отвечаю. Убираю телефон и иду прочь. В другую сторону. Подальше от её дома. Подальше от неё.
Но я знаю, что это бесполезно. Она всегда будет со мной. В моей голове. В моих снах. В моём чёртовом сердце, которое бьётся только для неё.
* * *
Дома я падаю на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок и вспоминаю её губы. Мягкие, тёплые, немного солёные от слёз. Я целовал её. Наконец-то. Не во сне, не в маске. По-настоящему. И она меня оттолкнула. Я достаю телефон, открываю фикбук. Моя страница. Её профиль. Последняя глава, которую она выложила сегодня днём. Я перечитываю в сотый раз:
«Он пришёл, когда я перестала ждать. Он смотрел на меня глазами, которые я не могла разглядеть. Он пах холодом и обещанием. Он сказал, что я ещё не готова. Но почему же тогда моё тело помнит каждое его прикосновение?»
Моё тело тоже помнит. Каждый её стон. Каждый изгиб. Каждый раз, когда она кончала под моими губами.
Я пишу сообщение:
«Я сегодня видел тебя. Ты была прекрасна. И пьяна. И невероятно зла. И целовала какого-то парня.»
Отправляю. И жду.
Ответ приходит через минуту:
«Я не целовала. Это он меня поцеловал. Насильно!»
У меня непроизвольно сжимается кулак.
«Кто?»
«Не важно. Придурок один.»
«Тот, что был в парке?»
Долгое молчание. Потом:
«Нет! В парке был его дружок – Вадим»
«Бедняжка. Ты, небось, плачешь?»
«Нет.»
«Врёшь.»
«Ну, может быть.????????♀️ Какая тебе разница?»
«Такая, что я ненавижу, когда ты плачешь.????Хочешь, я приду?»
«С ума сошел?! Не надо! Я уже дома. Отец приехал и... он очень зол на меня.»
«Из-за того парня?»
«Из-за всего!!! Из-за Никиты. Из-за того, что я хочу... ну, ты знаешь. Он военный. У него всё жёстко. Иногда мы друг друга просто не понимаем…»
Я закрываю глаза. Представляю её – маленькую, злую, несчастную, в своей комнате. С отцом, который, наверное, вечно орёт. С матерью, которая пытается её защитить.
«Хочешь, я приду и наваляю твоему отцу?»
«Ты смешной.»
«Я серьёзно. Я реально ведь могу.»
«Ты можешь оставить меня в покое? Пожалуйста. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Но сегодня... сегодня я просто хочу побыть одна.»
Я смотрю на экран. Хочу написать: «Я знаю, кто ты. Я знаю всё о тебе. Я люблю тебя». Но вместо этого печатаю:
«Хорошо. Но если что – я рядом.»
«Спасибо. Ты хотя бы... ты хотя бы не придурок. В отличие от некоторых.»
Я усмехаюсь. Не придурок. Если бы она только знала.
«Все наладится, не переживай????»
«Спокойной ночи, аноним.»
«Спокойной ночи, Сонечка.»
Я откладываю телефон и смотрю в потолок. Она не знает. Не знает, что аноним – это я. Не знает, что тот, кто её поцеловал, – это тот же самый человек, который каждую ночь заставляет её стонать. И, наверное, это к лучшему. Потому что если она узнает – потеряет последнюю опору. Того единственного, кому она доверяет.
Я закрываю глаза и в темноте вижу её лицо. Губы трубочкой. Испуганные глаза. А потом – ярость.
– Прости, – шепчу я в пустоту. – Прости, что не могу быть тем, кого ты хочешь.
Но завтра... завтра я снова буду придурком с серьгой. Буду бесить её, подкалывать, делать вид, что мне всё равно. Потому что это единственное, что я умею. Единственное, что она от меня принимает и ждёт.
Глава 6. Тонкая грань
Просыпаюсь от холода.
Сначала я не понимаю, что происходит – сознание цепляется за остатки сна, где было что-то тёплое, тягучее, сладкое. А потом чувствую: ледяные пальцы скользят по моему животу, забираются под край пижамной футболки, и я мгновенно распахиваю глаза, сердце ухает куда-то вниз, в самое нутро. В комнате темно. Только уличный фонарь бросает тусклый, желтоватый свет сквозь неплотно задёрнутые шторы – он ложится косыми полосами на пол, на стул с моей одеждой, на кровать. И в этом свете я вижу его. Тот же силуэт. Те же широкие плечи, заслоняющие свет. Та же чёрная капронка на голове, туго обтягивающая идеально ровный череп, сквозь прорези которой поблёскивают глаза – я вижу отблески, влажный блеск зрачков.
– Ты… – начинаю я, голос срывается на шёпот, но мужчина уже зажимает мне рот ладонью.
Тяжёлой, горячей ладонью, пахнущей табаком и кожей. Пальцы у него длинные, с выступающими венами, я чувствую шершавую мозоль на ладони – откуда? От работы? От штанги? От турника?
– Тсс, – хрипло шепчет он, и его голос – шипящий, низкий, вибрирующий где-то глубоко в груди – пробирает до костей. – Ты так сладко спишь, Сонечка. Так заводишь меня…
Его рука скользит ниже, пальцы ныряют под резинку моих трусов, и я невольно выгибаюсь, вжимаясь затылком в подушку. Господи. Опять. Он опять здесь. В моей комнате. В моей постели. А за стеной…
За стеной ходит папа!
Я слышу его шаги. Размеренные, тяжёлые, со знакомым с детства поскрипыванием половиц. Отец не спит. С моего детства он приучил себя к чуткому сну, чтобы реагировать на мои ночные подъемы. Он всегда поздно ложится, когда приезжает из командировок – разбирает бумаги за своим столом, пьёт чай из армейской кружки, смотрит новости по телевизору, делая звук тише, чтобы никого не разбудить. И в любой момент может зайти. Проверить, как я. Сказать спокойной ночи. Поправить одеялко. Убедиться, что его маленькая девочка в безопасности. А его маленькая девочка лежит в кровати с мужиком в капронке на голове, у которого пальцы уже вовсю хозяйничают у неё между ног.
– Хочу жестко трахнуть тебя, – хрипит аноним мне прямо в ухо, горячим влажным дыханием обжигает кожу, и у меня всё внутри переворачивается.
Не от страха – от желания. Густого, вязкого, текучего, как расплавленный мёд. Оно разливается где-то внизу живота, заставляет мышцы сжиматься, подаваться навстречу его пальцам, которые уже раздвигают влажные складки, нащупывают клитор – твёрдый, чувствительный, пульсирующий. Я так ждала этих слов от Никиты, так часто представляла наш с ним первый секс, но Колокольников и не думал воплощать мои мечты в реальность…
Я вцепляюсь в его плечо, чувствуя под пальцами горячую, влажноватую от пота кожу, бугры мышц, шершавый рисунок татуировок. Ногти впиваются в него – чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя. Потому что отец за стеной. Всего в нескольких метрах. В любой момент может войти!
Его пальцы двигаются медленно, дразняще, с какой-то пугающей осведомлённостью. Он знает, где нажать, чтобы я выгнулась. Где провести ногтем, чтобы по телу пробежала судорога. Где замереть, чтобы я заскулила от нетерпения.
– Пожалуйста, – шепчу я, и сама не знаю, о чём прошу. То ли остановиться, то ли продолжать.
– Пожалуйста – что? – его пальцы погружаются внутрь, два сразу, и я закусываю губу до крови, чувствуя медный привкус.
Он знает. Сукин сын знает, что отец за стеной. Знает, что я должна молчать. И пользуется этим. Наслаждается каждым моим подавленным вздохом, каждой судорогой, которую я пытаюсь сдержать. Его большой палец усиленно давит на клитор, круговыми движениями, в такт тому, как пальцы двигаются внутри.
– Софийка, ты не спишь? – голос отца раздаётся совсем близко, и у меня сердце останавливается.
Папаня у двери. Я слышу, как скрипнул пол под его ногами. Слышу его дыхание – ровное, спокойное. Он ждёт ответа.
Аноним замирает. Его пальцы застывают во мне, и это ощущение – наполненности, растянутости – становится невыносимым. Я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг него, как пульсирует каждая клеточка.
– Спит уже, наверное, – бормочет отец сам себе. – Устала за день. Вечеринки эти до добра не доведут…
Он не уходит. Стоит за дверью, слушает. А я лежу с зажатым ртом, с пальцами анонима глубоко во мне, и чувствую, как оргазм накатывает уже через секунду. Слишком быстро. Слишком остро. Слишком опасно. Всё тело напряжено до предела, я чувствую, как набухает клитор, как внутренние стенки начинают сокращаться.
– Ответь ему, – шепчет незнакомец, ускоряя движения, и его голос – низкий, с хрипотцой – вибрирует прямо у моего уха. – Скажи, что спишь. Тихо.
– Папочка, – выдавливаю я, и голос предательски дрожит, срывается. Я смотрю на незнакомца в маске, и сквозь капрон замечаю ухмылку, словно я обращаюсь вовсе не к отцу, а к нему. – Я уже засыпаю. Всё хорошо.
– Ну спи, спи, – отец отходит от двери, и я слышу, как скрипнула кровать в их спальне, как мать что-то сонно спросила, как отец ответил: «Всё нормально, Оль, спи».
Но аноним не останавливается. Его пальцы двигаются внутри меня с пугающей ритмичностью, большой палец давит на клитор, надавливает, кружит, и я уже снова на грани. Ещё секунда – и я закричу. Я чувствую, что закричу, и ничем не смогу это остановить! Крик поднимается из самого нутра, рвётся наружу, и я не могу его сдержать. Он накрывает мой рот ладонью. Сильнее, чем раньше. Пальцы вдавливаются в щёки, я чувствую запах своей смазки на его коже – терпкий, сладковатый.
– Кончай, – шепчет он, и в его голосе – приказ, мольба, жадность. – Кончай тихонько. Давай, девочка моя. Кончай.
И я послушно кончаю.
Судороги сотрясают тело, я впиваюсь зубами в его ладонь, чтобы не заорать, выгибаюсь дугой, теряя связь с реальностью. Мир взрывается белым светом, рассыпается на миллионы осколков, и на несколько секунд я забываю, кто я, где я, что вообще происходит. Только его пальцы внутри меня. Только его жаркое дыхание над ухом. Только стук собственного сердца, который, кажется, слышен на всю квартиру. Я чувствую, как мои мышцы сжимаются вокруг него, как пульсирует клитор, как по бёдрам стекает влага. Это длится вечность – и одно мгновение.
Когда оргазм отпускает, я лежу, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, затекая в уши. Он вынимает пальцы медленно, и я слышу влажный звук – чвак – от которого щёки заливаются краской. А потом я слышу, как он облизывает их. Смачно. Громко. Словно специально, чтобы я знала: ему нравится мой вкус. Нравится до дрожи.
– Сладкая, – говорит он, и его голос сел, стал ещё ниже. – Самая сладкая девочка на свете.
Я открываю глаза, смотрю на него. В темноте вижу только очертания – широкие плечи, крупные руки, татуировки, которые я помню на ощупь. И глаза. Сквозь прорези в капронке они блестят. В них нет насмешки. Только жар. Только желание. Только что-то такое, от чего внутри снова разливается тягучее тепло.
– Ты… – шепчу я, пытаясь отдышаться. – Ты совсем с ума сошёл? Мой отец за стеной! Он мог зайти!
– Но не зашёл, – в голосе анонима слышится лёгкая усмешка, и он проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая кровь из прикушенного места. – А ты была так послушна. Так тиха. Хотя я знаю, как тебе хотелось закричать. Ты не выдала меня, надеясь на продолжение?
– Ненавижу тебя, – выдыхаю я, но голос звучит совсем не убедительно.
– Ненавидишь? – он проводит пальцем по моей щеке, стирает слезинку, которую я даже не заметила. – А тело твоё говорит другое. Тебя всю трясло, когда ты кончала. Ты сжималась вокруг меня так сильно, что я еле палец сдержался, чтобы не войти...
Я молчу, глядя в потолок. Моё тело всё ещё дрожит, пальцы рук судорожно сжимают простыню. Я чувствую, как между ног пульсирует, как сердце колотится где-то в горле, как влага продолжает сочиться, пропитывая простыню.
– Что тебе нужно? – спрашиваю я, не глядя на него. – Чего ты добиваешься?
– Тебя.
– Ты уже получил меня. Несколько раз. Чего ещё?
– Всего, – он ложится рядом, и я чувствую жар его тела через тонкую ткань пижамной футболки. От него пахнет гелем для душа – чем-то свежим, древесным – и потом, и мной. – Каждой твоей клеточки. Каждого твоего вздоха. Каждой мысли.
– Это бред.
– Это любовь, Сонь.
Я поворачиваю голову, смотрю на него. В полумраке наши лица совсем близко, я чувствую его дыхание на своих губах – тёплое, с лёгкой горчинкой табака.
– Сними маску, – прошу я. – Покажись.
– Не сейчас.
– Когда? – я касаюсь пальцами края капронки, чувствую под пальцами его щетину, жёсткую, колючую.
– Скоро, – он перехватывает мою руку, прижимает к губам, и я чувствую, как его губы – мягкие, горячие – касаются моих пальцев. – Скоро ты сама захочешь меня увидеть. И тогда я сниму.
– Я уже хочу сейчас!
– Ты хочешь не увидеть, – он целует мои пальцы, один за другим, медленно, вкладывая в это что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. – Ты хочешь проверить, я ли тот, кого ты подозреваешь.
Я замираю. Сердце пропускает удар.
– А ты тот?
– Откуда мне знать, – он поднимает взор к потолку, и я замечаю его улыбку – уголки губ приподнимаются под капронкой. – Тебе страшно узнать?
– Нет.
– Врёшь.
Он стягивает с меня пижамную футболку, и я не сопротивляюсь. Ткань скользит по коже, электризуя волосы, и я остаюсь в одном кружевном лифчике без косточек – том самом, персиковом, который надевала на свидание к Никите. Он замирает, глядя на меня.
– Это бельё… – его голос становится глубже. – Ты его для него надевала?
– Не важно, – я тянусь к нему. – Сейчас я в нём для тебя.
Он проводит пальцем по краю кружева, и я вздрагиваю от прикосновения. Его пальцы – горячие, шершавые – скользят под ткань, находят сосок, уже твёрдый от возбуждения.
– Ты такая чувствительная, – шепчет мужчина, сжимая сосок, слегка оттягивая, прокручивая. – Даже через ткань чувствую, как он пульсирует.
Я выгибаюсь, вцепляясь в его плечи. Его пальцы играют с моей грудью, и я чувствую, как между ног снова становится влажно. Как же так? Я только что кончила. Как можно хотеть секса снова?
– Ты сводишь меня с ума, – шепчу я.
– Взаимно, – он отодвигает кружево в сторону, обнажая грудь, и наклоняется.
Я чувствую его дыхание на соске – горячее, прерывистое – а потом его губы смыкаются вокруг него, и я вскрикиваю, тут же зажимая рот ладонью. Его язык – влажный, горячий – выписывает круги, надавливает, втягивает, покусывает. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как низ живота наливается тяжестью от его движений.
– Тише, – напоминает он, отрываясь на секунду. – Папочка услышит.
– Тогда не делай так, чтобы я кричала, – выдыхаю я.
– Не могу, – он усмехается и переходит на второй сосок. – Ты слишком вкусная.
Я закусываю губу, чувствуя, как он играется с моей грудью. Его руки скользят по телу, изучают каждый изгиб, каждую впадинку. Он знает меня. Знает, где прикоснуться, чтобы я выгнулась. Где поцеловать, чтобы я забыла, как дышать. Его пальцы спускаются по животу, снова ныряют в трусы, и я чувствую, как они скользят по влажным складкам.
– Ты вся мокрая, – шепчет он, и в его голосе – восхищение, жадность, что-то первобытное. – Это из-за меня?
