Текст книги "Во власти греха (СИ)"
Автор книги: Ния Экс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
– Спасибо, – сказала я, когда мы вышли к воротам парка. – Дальше я сама.
– Уверены?
– Абсолютно.
Парень остановился, сунул руки в карманы. Я пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. В спину будто впивались иголки.
– Эй! – окликнул он.
Я обернулась.
– У вас листва на юбке, – сказал он, и в его голосе отчётливо прозвучала усмешка. – На самой пятой точке. Видимо, отдыхали усердно.
Я посмотрела на свой зад. На ткани действительно были тёмные пятна от сырой земли.
– Спасибо, – выдавила я, чувствуя, как щёки заливаются краской. – До свидания.
– Увидимся, – сказал он, и в этом «увидимся» было что-то такое... уверенное. Как будто он знал, что мы точно встретимся…
Я вышла из парка и почти побежала к остановке. Сердце колотилось как бешеное. Я не оборачивалась, но чувствовала его взгляд. Бегун ещё долго смотрел мне вслед.
* * *
Дома я рухнула на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок и пыталась унять дрожь.
Парк. Дуб. Сообщения. Оргазм. И этот спортсмен с татуировками, который появился из ниоткуда.
Слишком много совпадений.
Я достала телефон. Аноним молчал. Последнее сообщение было: «Иди домой. Не хочу, чтобы ты заболела.»
Я набрала:
«Я вышла из парка. Меня проводил какой-то парень. Сказал, что заметил меня под дубом.»
Ответ пришёл через секунду:
«Он тебя заметил?»
«Да. Спросил, всё ли в порядке. Проводил до выхода.»
«И что ты чувствовала?»
«Стыд. И страх. Что он видел... что я делала.»
«А он видел, что именно ты делала под дубом?»
Я задумалась. Вспомнила его усмешку. Фразу про траву на коленях.
«Кажется, да», – написала я.
«И что ты чувствуешь сейчас?»
Я закрыла глаза. Представила этого парня. Широкие плечи, татуировки. Заботливый взгляд.
«Стыд», – ответила я. «И что-то ещё.»
Я не хотела признаваться. Но пальцы сами напечатали:
«Возбуждение.»
Долгое молчание. Потом:
«Этот парень тебе понравился?»
«Не знаю. Я его не разглядела. Было темно.»
«Врёшь. Ты разглядела. Ты запомнила каждую чёрточку. И сейчас думаешь о нём. И это заводит тебя сильнее, чем мои сообщения. Я прав?»
Я хотела возразить, но не могла. Потому что он был прав. Этот незнакомец с татуировками, с белоснежной улыбкой – он застрял в моей голове. И между ног снова пульсировало. Слишком много красавцев встречаются в последнее время.
Я уставилась на экран.
«Ты знаешь, кто он?»
«Конечно. Это же мой знакомый Вадим. Хороший парень, кстати, но обманываться им не стоит. Баб ебет направо и налево. Любых… А может, это я?»
Я выронила телефон. Подхватила его дрожащими руками.
«Что?»
«Шучу. Или нет? Какая разница – Вадим, Демьян или Никита?.. Тебе правда важно, кто я?????»
«Ты... ты Греховный?»
Долгое молчание.
«А ты бы хотела, чтобы я был им? Для тебя я готов стать, кем угодно… если дашь в попку????..»
«Ответь уже прямо, не тяни кота за яйца!»
«Спи, Сонечка. Меньше знаешь – крепче спишь. И да... тот парень из парка просил передать, что ему понравилось, как ты отдыхала. Особенно финальная часть.»
– ААААА! – я закричала в подушку и отшвырнула телефон на другой конец кровати.
Я застонала и зарылась лицом в подушку от бессилия и негодования. Ну что со мной не так?! Может, в монастырь податься?
– Ненавижу, – прошептала я. – Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу всё.
Телефон снова пиликнул. Я не стала смотреть. Закрыла глаза и попыталась уснуть. Но телефон снова замигал вспышками, разрезая светом мрак комнаты. Я всё-таки заглянула на экран блокировки и увидела ряд сообщений от отца, что сейчас находился в командировке.
«Принцесса, что случилось?», «Мне сейчас звонил Никита. Вы что, поругались?», «Софья Сергеевна, срочно объяснитесь! Что ты предлагала Никите?», «Приготовься к серьезному разговору! Приеду с командировки – мало не покажется!»
– Твою мать, – прошептала я в темноту. – Твою мать, твою мать, твою мать...
Глава 4. Мелочь пузатая
Утро воскресенья встретило меня головной болью, распухшими глазами и ощущением, что я переехана катком. Телефон валялся на полу – видимо, я сбросила его во сне. Подняла. Сообщения от отца, которые я вчера так и не прочитала полностью, висели непрочитанными.
«Принцесса, что случилось?»
«Мне сейчас звонил Никита. Вы что, поругались?»
«Софья Сергеевна, срочно объяснитесь! Что ты предлагала Никите?»
«Приготовься к серьезному разговору! Приеду с командировки – мало не покажется!»
– Охрененно, – простонала я, падая обратно на подушку. – Просто охрененно.
Никита позвонил папе. Никита, мать его, Колокольников, семинарист недоделанный, нажаловался моему отцу, что я предлагала ему секс. Я представила этот разговор и застонала громче.
– Что я ему предлагала? – прошипела я в пустоту. – Я предлагала ему нормальные человеческие отношения! А он вместо того, чтобы либо согласиться, либо отказаться по-взрослому, побежал жаловаться папочке! Ему бы в детский сад, а не в семинарию!
Я набрала ответ отцу, стерела, набрала снова, стерела. Что писать? «Папа, я хотела переспать с Никитой, а он испугался и настучал»? Меня убьют. Сначала отец, потом мать, потом отец ещё раз, для надёжности.
Телефон зазвонил. Римма.
– Сонька! – заорала она в трубку, и я едва не оглохла. – Ты чего вчера после свидания не отвечала? Я тебе сто сообщений написала!
– Я в шоке, – честно призналась я. – Римм, Никита...
– Знаю-знаю! – перебила она. – Мне твой папа звонил! Спрашивал, в курсе ли я, что ты там вытворяла с семинаристом. Я, конечно, сказала, что ничего не знаю, хотя ты мне всё рассказывала про презервативы и смазку. Кстати, они пригодились?
– Нет, – мрачно ответила я. – Он меня выгнал. Увидел презерватив и выгнал.
Римма зашлась в таком хохоте, что я вынуждена была отодвинуть телефон от уха.
– Святые угодники! – ржала она. – Ты пришла к семинаристу с презервативом, а он тебя выпер! Сонька, это лучшая история года! Можно я об этом в своем телеграмм-канале напишу?
– Ничего смешного! – обиделась я. – Он ещё папе моему нажаловался! Теперь меня дома убьют!
– Не убьют, – Римма перестала смеяться. – Слушай, у меня есть идея. Сегодня вечером у Алины Ковальчук тусовка. Ты же знаешь Алину? С психфака, такая крутая девчонка, у неё родители уехали, она замутила хаус-пати. Все наши будут. И Греховный, между прочим, тоже. Ты обязана прийти!
– Римма, ты в своём уме? – я села на кровати. – Меня сейчас отец с командировки приедет и прибьёт. Какая тусовка?
– Так ты сбежишь! – убеждённо сказала Римма. – Скажешь, что к подруге пошла учиться. Или в библиотеку. Ты ж у нас пай-девочка, тебе поверят.
– Я вчера предлагала духовнику секс, – напомнила я. – Какая я пай-девочка?
– Самая горячая пай-девочка… Ну же, не бросай меня!
Я невольно улыбнулась. Римма умела переворачивать ситуацию с ног на голову.
– Ладно, – сказала я. – Я подумаю. Что за тусовка?
– Обычная. Музыка, танцы, выпивка. Приходи, отвлечёшься. Кстати, Греховный будет. Ты же его терпеть не можешь, вот и придёшь, чтобы позлить его своим присутствием.
При упоминании Греховного у меня внутри всё сжалось. Вчерашний парк. Дуб. Сообщения от анонима. И этот наглый спортсмен, который, возможно, всё видел.
– Римм, – спросила я осторожно. – А Греховный... не видела в сторис, он вчера вечером где был?
– Откуда я знаю? Он ничего не публиковал вчера! – ответила Римма, шевеля во рту карамелькой. – Может, в спортзале. А что?
– Ничего. Просто интересно.
– Ладно, давай, собирайся. Я заеду за тобой в семь. И надень что-нибудь сексуальное! Надо же показать твоему святоше, что он потерял!
– Мы расстались, – сказала я.
– Тем более! – Римма отключилась.
Я уставилась в потолок. Семь вечера. Тусовка. Греховный. И этот разговор с отцом, который висит над головой дамокловым мечом.
* * *
Я сползла с кровати и открыла шкаф. Что надеть на вечеринку, где будет Греховный? Ту самую водолазку с высоким горлом? Нет, это не вариант. Я больше не пай-девочка. Я – девушка, которая предлагала секс семинаристу и кончала под дубом, читая сообщения от анонима. Мне нужно что-то соответствующее… Я перебрала три наряда. Платье-футляр, которое Новикова обозвала «школьная училка». Джинсы с кружевным топом – слишком повседневно. И короткое чёрное платье, купленное в прошлом году на выпускной, но так и не надетое. Оно было смелым – открытые плечи, глубокое декольте, длина выше колена. Мать сказала бы: «Ты в чём собралась?» Отец – просто убил бы взглядом на месте.
– Вот его и надену, – решила я, вешая платье на дверцу шкафа. – Если меня похоронят, то хотя бы в красивом.
Я выбрала бельё – чёрное кружево, комплект, который купила втайне от матери. Туфли – лодочки на каблуке, которые я почти не носила. Макияж – яркий, с акцентом на глаза. Волосы распустила.
– Ты идёшь соблазнять Греховного? – спросило зеркало.
– Иду позлить Греховного, – ответила я зеркалу. – Это разные вещи.
Зеркало мне не поверило. Я ему – тем более.
* * *
В три часа дня я спустилась на кухню. Мама хлопотала у плиты – варила борщ, который папа обожал. Запах свеклы и капусты разносился по всей квартире. На столе уже стоял нарезанный хлеб, соленья, пирожки с капустой.
– Мам, ты чего так наготовила? – спросила я, заглядывая в кастрюлю.
– Папа приезжает, – сказала мать, не оборачиваясь. Я заметила, что она нервничает – ложка в её руке подрагивала. – Звонил час назад. Говорит, командировку сократили. Будет через полчаса.
Сердце ухнуло в пятки.
– Через полчаса? – переспросила я.
– Соня, что произошло? Ты чего натворила то?
– Ничего, – буркнула я. – Хотела нормальных отношений.
– Никита сказал, что ты предлагала ему... – мать запнулась, подбирая слово. – Интим...
– Да, мамуль. Я предлагала ему секс, – сказала прямо. – Мам, мы два года встречаемся. Мне двадцать два. Я хочу нормальной интимной жизни. А он испугался и нажаловался моему отцу. Как в детском саду, ей богу!
Мать вздохнула, выключила плиту и села за стол.
– Соня, я тебя понимаю, – сказала она тихо. – Но, знаешь же, наш папа... он военный, он старой закалки. Для него ты всегда будешь маленькой девочкой, милой принцессой Софийкой. А тут ещё Никита – сын его друга, семинарист, почти святой. А ты... с презервативами...
– Откуда ты знаешь про презервативы? – я округлила глаза.
– Никита сказал папе. Папа – мне, – мать устало потерла виски. – Соня, зачем ты их с собой взяла? Нельзя было сначала поговорить, обсудить, хочет ли он?
– Я пыталась! – воскликнула я. – Два года пыталась! Он каждый раз уходил в молитву или в Евангелие! Я устала и решила действовать напролом!
– Я понимаю, – повторила мать. – Но папа сейчас приедет, и он будет зол. Очень зол. Он решил, что у тебя... кризис полового созревания.
– Мне двадцать два! – заорала я. – Какое, блин, половое созревание?!
– Тише! – мать приложила палец к губам. – Я знаю. Но ты же знаешь папу. Он не может принять, что ты выросла. Для него ты всё ещё девочка, которая собирает портфель в первый класс.
Я села напротив неё, чувствуя, как злость сменяется отчаянием.
– Мам, что мне делать?
– Выслушай его, – сказала она. – Не перечь. Отец выговорится и успокоится. А потом... потом я с ним поговорю. Наедине.
– Ты защитишь меня?
– Конечно, – мама устало взяла меня за руку. – Ты моя любимая и единственная дочь. И я понимаю, что ты уже взрослая. Но папу нужно подготовить. Он ещё не привык к тому, что его маленькая девочка... выросла.
Мы сидели так, держась за руки, когда в прихожей звякнул замок.
– Я дома! – раздался громкий голос отца.
Мать подмигнула мне и пошла встречать мужа. Я осталась на кухне, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
– Оленька, привет! – голос отца был бодрым, но в нём чувствовалось напряжение. – Борщом пахнет? Ух, наливай, я бы и стопку бы под такое дело не прочь опрокинуть!
– Проходи, разувайся. Соня на кухне, если что.
– Соня? – голос отца стал жёстче. – Отлично. У меня к ней разговор.
Шаги приближались. Я выпрямилась, приготовившись к буре. Отец вошёл на кухню – высокий, подтянутый, в форме, с чемоданом в руке. Он поставил чемодан у двери, скинул фуражку на шкаф и уставился на меня.
– Софья, – сказал папенька, и от этого официального «Софья» у меня всё внутри оборвалось. – Объяснись.
– Здравствуй, папа, – сказала я тихо.
– Здравствуй, – он не сел, стоял надо мной, нависая, как скала. – Я задал вопрос. Встань. Объяснись.
– Серёжа, дай ребёнку сначала поздороваться с тобой, – вступилась мать, заходя следом. – Она же не виновата, что ты без настроения приехал.
– Не виновата? – отец повернулся к матери. – Ольга, ты знаешь, что наша дочь вытворяла? Мне Никита звонит, рыдает в трубку! Говорит, Соня пришла к нему с презервативами и требовала... требовала непотребства!
Я убью этого подонка!
– Я не требовала, – сказала я спокойно. – Я предложила. Мы два года встречаемся. Это нормально.
– Нормально?! – отец повысил голос. – Для кого нормально? Для блудниц? Для девиц лёгкого поведения?
– Серёжа! – мать повысила голос впервые. – Ты чего городишь? Это твоя дочь!
– Моя дочь должна вести себя прилично! – отец ударил ладонью по столу, и ложки подпрыгнули. – Она не какая-то... Я её не для этого растил!
– Папа, – я встала, чувствуя, как во мне закипает злость. – Мне двадцать два года. Я совершеннолетняя. Я имею право на личную жизнь.
– Личную жизнь? – отец посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. – Твоя личная жизнь – это учёба, уважение к старшим, чистота души и тела! А не эти... эти...
– Что? – я скрестила руки на груди. – Секс? Папа, это слово можно говорить. Секс. Секс. Секс. Секс. Представь себе, я хочу секса. С мужчиной, которого люблю. Или хотя бы с тем, кто меня хочет, а я его. По согласию! А Никита меня не хочет – вот и всё! Он хочет спасать мою душу. Но моя душа, папа, в порядке! А тело – нет!
– Софья Сергеевна! – отец побагровел. – Я запрещаю тебе такой тон!
– А я запрещаю тебе лезть в мою постель! – выпалила я. – Тебя там нет и не будет!
Тишина. Мать замерла с полотенцем в руках, нервно сглатывая. Отец смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то – растерянность? Боль?
– Соня, – он вдруг сел на стул, и я заметила, как папа вдруг стал старше. – Соня, я же тебя люблю. Я хочу для тебя лучшего. Я хочу, чтобы у тебя была чистая, правильная семья. Как у нас с мамой.
– Папа, – я села напротив, стараясь говорить спокойно. – У вас с мамой был секс до свадьбы?
Отец поперхнулся. Мать покраснела.
– Это... это другое, – пробормотал отец.
– Ах, это другое? – я не отступала. – Вы любили друг друга. Вы хотели друг друга. Почему для вас это было нормально, а для меня – нет?
– Мы... мы были старше, – отец не смотрел на меня. – И времена были другие.
– Мне двадцать два, папа. Тебе было двадцать, когда вы познакомились с мамой. Ты в армии служил, она в институте училась. И вы, я знаю, встречались тайком от твоих родителей, потому что они не одобряли. И у вас был секс. Я не дура, я всё понимаю.
Отец побагровел ещё сильнее. Мать закрыла лицо руками, но я видела, что она истерично улыбается.
– Это... это... – отец не мог подобрать слов. – Это неуважение!
– Это правда, – твёрдо сказала я. – Папа, я не предлагала Никите ничего такого, чего бы ты сам не делал с мамой. Просто Никита – не ты. Он боится. Он испугался и нажаловался. А я хочу не бояться. Я хочу любить и быть любимой. По-настоящему. Со всем, что из этого следует.
– Но... но презервативы! – выдавил отец.
– А что презервативы? – я почувствовала, как щёки заливаются краской, но отступать было нельзя. – Это ответственность. Защита, оборонная броня для моей вагины и матки от нежелательных проблем. Ты же военный, ты должен понимать.
Мать не выдержала и звонко рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, закрывая рот полотенцем.
– Ольга! – рявкнул отец. – Что здесь смешного?!
– Серёжа, – мать вытерла слёзы. – Серёженька, Софушка права. Наша дочь выросла. Она рассуждает здраво, ответственно. Что тебе не нравится? Что она хочет нормальных отношений? Что она предохраняется? Или что она не захотела больше ждать парня, который два года водил её за нос?
– Он не водил за нос! – отец вскочил. – Он богобоязненный юноша! Он учится на священника!
– А Соня не собирается быть женой священника, – спокойно сказала мать. – И слава богу, знаешь ли. Ты видел, во что превратилась бы её жизнь? Вечные молитвы, посты, запреты? Она молодая, красивая, у неё другие интересы.
– Ольга! – отец растерянно смотрел на мать, на меня, снова на мать. – Ты её поддерживаешь?!
– Я её понимаю, – мать подошла ко мне и обняла за плечи. – Серёжа, ты бы хотел, чтобы твоя дочь вышла замуж за мужчину, который боится к ней прикоснуться? Чтобы она всю жизнь чувствовала себя грешницей только за то, что хочет своего благоверного?
Отец сел. Он смотрел на нас – мать и дочь, стоящих рядом, и в его глазах я увидела не злость, а усталость. И, кажется, понимание.
– Я не хочу, чтобы она... – он запнулся. – Я не хочу, чтобы она была несчастна.
– Вот и я не хочу, – мать прижала меня к себе. – Наша дочь заслуживает счастья. Настоящего. С хорошим мужчиной, который будет её хотеть и уважать. А Никита... Никита хочет только свою веру. Соня для него – искушение, а не любимая женщина.
Я смотрела на отца. Он молчал, опустив голову. Потом поднял глаза – и я увидела в них что-то новое. Не гнев, не разочарование. А что-то вроде... принятия. Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул и провёл рукой по моим волосам, как в детстве.
– Выросла ты, – сказал он. – Совсем выросла.
– Уже давно, пап.
– И... ты уже... – он замялся, покраснел. – Ну, с кем-то?
– Нет, – честно сказала я. – Не было никого. Только мысли.
– Слава богу, – выдохнул отец. – То есть... я не к тому, что... В общем, я хочу сказать...
– Серёжа, – мать спасла ситуацию. – Давай сначала пообедаем. Борщ стынет. А потом, если хочешь, спокойно поговорим. Без криков.
Отец кивнул. Я встала и пошла накрывать на стол, чувствуя, как дрожат руки. Разговор был выигран. Но какой ценой?
* * *
Обед прошёл в напряжённой тишине. Отец ковырялся в тарелке, мать наливала борщ, я сидела и смотрела в окно. После обеда отец ушёл в кабинет «поработать», а мать осталась со мной на кухне мыть посуду.
– Молодец, – тихо сказала она. – Держалась хорошо.
– Мам, он точно не убьёт меня?
– Не убьёт, – она улыбнулась. – Он просто испугался. Для него ты всегда была маленькой. А тут – взрослая жизнь, секс, презервативы... Это шок.
– Но он понял меня?
– Понял. Не сразу, но понял. Дай ему время.
– А что Никита? – спросила я. – Папа с ним общался?
– Папа ему позвонил, когда ехал домой, – мать вздохнула. – Сказал, что разберётся. Но после того, что ты сказала... я думаю, он перезвонит Никите и попросит его больше не лезть в нашу семью.
– Хорошо бы, – я вытерла тарелку. – Мам, а можно я сегодня вечером к Римме схожу? Надо отвлечься.
– К Римме? – мать посмотрела на меня. – Или на тусовку?
Я покраснела.
– Откуда ты знаешь?
– Я тоже молодая была, дочь, – мамуля усмехнулась. – Иди. Только не поздно. И будь осторожна.
– Мам, спасибо, – я обняла её. – Ты лучшая.
– Знаю, – она поцеловала меня в макушку. – Иди собирайся. Я папу займу чем-нибудь «взрослым»...
– Только предохраняйтесь, Бога ради!
* * *
Я поднялась к себе, закрыла дверь и рухнула на кровать. Руки всё ещё дрожали. Разговор с отцом вымотал меня больше, чем вся предыдущая неделя. Телефон пиликнул. Римма.
«Ну что, жива?»
«Жива. Папа приехал, был скандал. Но мать отбила.»
«Красава! Так что, идёшь на тусовку?»
Я посмотрела на чёрное платье, висящее на дверце шкафа.
«Иду. Заезжай в семь.»
«Буду! И оденься так, чтобы Греховный язык проглотил!»
Я сбросила телефон и уставилась в потолок. Греховный. Тот самый парень из парка. Который, возможно, видел, как я кончала под дубом. Который, возможно, и есть мой аноним.
– Нет, – сказала я себе. – Не думай об этом. Просто иди, отдохни, выпей, потанцуй. Забудь о Никите, о папе, об анониме. Просто будь собой. Той самой Соней, которая никого не боится.
Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с горящими глазами, растрёпанными волосами и решительным выражением лица.
– Сегодня, – сказала я своему отражению, – я перестану быть хорошей девочкой. Сегодня я буду той, кого хотят. Или умру.
Я скинула домашнюю одежду, надела чёрное кружево, короткое платье, туфли на каблуках. Макияж – стрелки, прозрачный блеск. Волосы – волнами на плечи. Духи – те самые, цветочные, с намёком.
– Греховный, сукин ты сын, – прошептала я, глядя на себя. – Если ты аноним – я тебя убью. Если ты не аноним – я тебя убью за то, что ты вообще родился на свет.
Я улыбнулась своему отражению. Злая, красивая, опасная улыбка. Внизу хлопнула входная дверь – это отец ушёл в гараж, наверное. Мать крикнула с кухни:
– Соня, чай будешь?
– Нет, мам! Я скоро ухожу!
Я накинула пальто, взяла клатч (в который едва влезли телефон, ключи, помада и один презерватив – на всякий случай, вдруг пригодится), и вышла в коридор.
Мать стояла у двери, смотрела на меня с улыбкой.
– Красивая какая, – сказала она. – Только не напивайся.
– Мам, я вообще не пью.
– Тогда тем более. Иди.
Я поцеловала её в щёку и вышла на лестничную клетку. Сердце колотилось. Внизу уже гудела Риммина машина – её старенький «Фольксваген», который она называла «ракетой».
В любом случае, назад пути не было. Я перестала быть хорошей девочкой.
Осталось стать счастливой.
* * *
Римма ждала в машине, сверкая глазами.
– Ну чего батёк?
– Переваривает, – я пристегнулась. – Погнали.
Дом Алины Ковальчук оказался в элитном районе – трехэтажный особняк с панорамными окнами, подсветкой в саду и машинами на подъезде, от которых у Риммы случился микроинсульт.
– Это «Порше», а это «Мерседес»... Сонька, мы точно по адресу?
– Мы по адресу, куда нас позвали, – я поправила платье и вышла из машины. – Не ссы.
Внутри дом оказался еще круче: огромная гостиная с лепниной на потолке, мраморные полы, дизайнерская мебель, которую, судя по всему, готовили к неизбежному краху – по периметру расставлены пластиковые стаканчики, на дорогих столах пятна от вина, кто-то уже успел уронить чипсы на белый ковер. Музыка гремела так, что вибрировали стены.
Народу было много. Мелькали знакомые лица: Варя с филфака, вечно пьяная в стельку, уже успела потерять туфельку и теперь ходила в одном носке. Паша с экономического – тот самый, что на втором курсе пытался сдать сессию бутылкой коньяка. Лена-психолог с красными глазами – похоже, плакала из-за парня, а теперь отжигала в центре зала в одном лифаке. И, конечно, Греховный. Он стоял в окружении девиц, что-то вещал, жестикулировал, и каждая из них смотрела на него как на бога.
– Вот козел, – сказала я, не удержавшись.
– Кто козел? – не поняла Римма.
– Греховный. Смотрит на всех, как хуев царь на блядском балу.
– Сонька, ты ревнуешь чтоли?
– Я? Его? – я фыркнула. – Пойду найду, где тут выпить.
Я оставила Римму, которая тут же влилась в компанию каких-то парней, и двинулась на поиски спасительной жидкости. Гостиная, коридор, еще одна гостиная – и наконец кухня. Огромная, с мраморной столешницей, профессиональной плитой и барной стойкой, за которой орудовал симпатичный шатен. Высокий, подтянутый. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые татуировками. Сложный узор, похожий на кельтские орнаменты. Знакомые узоры. Очень знакомые. Как у Греховного. Кажется, этот тот самый спортсмен в парке…
Я подошла к стойке, в надежде, что в темноте вчера он не разглядел моего лица. Он смешивал коктейль, ловко жонглируя шейкером.
– Привет, ты за главного? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
Парень лениво поднял глаза. Карие, с золотистыми искрами. Улыбнулся, заискрив обворожительными ямочками. Румяный, самонадеянный мальчик… такой же, как Демьян, как под копирку. Не удивлюсь, если они друзья.
– Разве что по коктейлям, – отшутился он. Поставил шейкер, облокотился на стойку. Я заметила, как его внимательный взгляд скользнул по моему платью, по ногам, вернулся к лицу. – Что будешь? Пиво, мартини, вино, джин?
– Джин с тоником.
– Отличный выбор, – он уже доставал бутылку. – Меня, кстати, Вадим зовут.
Вадим… аноним уже знал, что этого бегуна из парка звали Вадим!
– Приятно познакомиться, я Соня.
Он протянул жилистую руку через стойку. Я пожала – ладонь теплая, пальцы сильные, на запястье та же татуировка. Я не удержалась, посмотрела внимательнее. Похоже на изображение князя Владимира…
– Нравится? – спросил он, заметив мой взгляд. – Делал сам себе. Ну, почти сам. Учился год.
– Круто, – я взяла бокал. – А где учился?
– В Питере. Потом родители сказали, что тату-мастер не профессия, и перевелся сюда на экономический. Не спрашивай зачем, сам не знаю. Это была ошибка!
Мы засмеялись. Он смешивал себе что-то сложное, я пила джин-тоник, и музыка за стеной вдруг перестала казаться оглушительной. Вадим рассказывал о татуировках, о том, как боялся первый раз брать иглу в руки, как однажды чуть не зашил себе палец в узор. Я слушала, смеялась, и мне было легко. Впервые за долгое время.
А потом на кухню ввалился Демьян Греховный. В своей импортной черной футболке, с той же серьгой в ухе и этой его вечной масляной ухмылкой. Он явно был в центре внимания девчонок и явно этим доволен – на щеке отпечаток помады, волосы взлохмачены, глаза блестят.
Вот же ж, блядина! Нарисовался – хуй сотрешь! Я демонстративно отвернулась к Вадиму.
– Расскажи о себе ещё, – попросила я.
– А там и рассказывать нечего, – Вадим усмехнулся, косясь на вошедшего. – Просто у меня руки золотые.
– Это ты про тату или про коктейли?
– И то, и другое. И кое-что ещё…
Греховный стремительно шагнул к стойке. Я чувствовала его присутствие спиной, каждой клеткой, но не оборачивалась. Делала вид, что меня безумно интересует, как Вадим украшает свой шейкер наклейками.
– Мелочь пузатая, – раздался голос над ухом. Наглый, насмешливый, противный до дрожи в коленях. – А ты че тут забыла?
Я медленно повернулась. Смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри все закипает.
– Тебя это ебать не должно!
Ухмылка сползла с его лица. На секунду. Потом вернулась, стала шире.
– Ох, как мы заговорили! Ты в курсе, что за кривой базар можно и отхватить?
– Отвали, иди, куда шел.
Греховный наклонился ближе. Я почувствовала запах – мускус, древесина, что-то терпкое. Тот самый знаменитый Диор Саваж. Клеймо для мудаков.
– А я может, к тебе и шел...
Сердце пропустило удар. Я смотрела в его глаза – зеленые, с искрами, знакомые до боли.
– Вадим, – Греховный перевел взгляд на бармена, усмехнувшись. – Плесни-ка смелой шмакодявке водки.
Бармен вопросительно поднял бровь, глядя на меня.
– Выпьешь? – спросил Греховный. В его голосе – вызов.
В этот момент в клатче завибрировал телефон. Я достала – Колокольников. Четвертый звонок за вечер, а он никак не уймется. Интересно, почему нет заповеди «не заёбывай»? Я сбросила. Сообщение прилетело сразу же: «Я не пойму тебя, Соня! Ты, что, не собираешься извиняться?»
Пальцы залетали по экрану: «Иди к черту». Отправила. Убрала телефон. Посмотрела на Греховного с вызовом, хлопнув ладонью по стойке.
– Наливай, – сказала Вадиму.
Тот молча поставил передо мной стопку. Греховный взял свою. Чокнулись.
– За что? – спросил он.
– За то, чтобы ты от меня отстал.
– Договорились.
Мы выпили. Водка обожгла горло, желудок, разлилась теплом. Я невольно поморщилась.
– Слабачка, – констатировал Греховный.
– Скотина, – парировала я.
– Еще?
– Еще.
Вадим молча разлил по второй. Мы выпили, не чокаясь. Смотрели друг на друга.
– Коза, – сказал он.
– Мудак, – ответила я.
– Монашка.
– Чертила.
Он усмехнулся. Я не знала, смеяться мне или бить его. Водка делала свое дело – мир стал мягче, а Греховный почему-то перестал быть таким уж противным. Как будто и милый, и привлекательный моментами…
– Третью? – спросил он.
– А не слабо?
– Вадим, – Греховный кивнул бармену. Тот разлил, качая головой. Ему явно не нравилось, что его друг спаивает неопытную девчонку, но перечить не стал.
Я взяла стопку. Рука дрожала.
– За что?
– За то, – сказал он, глядя мне в глаза, – чтобы ты наконец признала, что я тебе нравлюсь.
– Обойдешься.
Мы выпили. Я закашлялась, замахала рукой. Греховный хлопнул меня по спине – несильно, почти нежно. Я отскочила.
– Не трогай меня!
– А ты не дразни.
– Я тебя не дразню.
– Дразнишь, – он шагнул ближе. Я отступила, уперлась спиной в стойку. – Всю жизнь дразнишь.
– Мы знакомы всего два года, – напомнила я.
– Это ты так думаешь…
Я открыла рот, чтобы ответить, но телефон снова завибрировал. Никита. Опять.
«Соня, я волнуюсь. Ты где?»
Я набрала ответ: «Там, где меня хотят». Отправила и выключила звук.
– Святоша? – догадался Греховный.
– Не твое дело.
– А ты, смотрю, разгулялась. Платье новое, туфли, помада... Для меня старалась?
– Для себя.
– Для себя, – он усмехнулся. – Конечно. А на кого же пялила, когда заходила?
– На дизайн интерьера.
– Врешь.
– Честное пионерское.
Демьян смотрел на меня. Я – на него. Между нами было полшага. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание. Мне внезапно хотелось коснуться его лица. Губами!
– Соня, – сказал он тихо. – Ты пьяная.
– Я трезвая, как стеклышко.
– Ты выпила три шота за пять минут. Ты пьяная в очко-о-о-о.
– А ты считал?
– А ты хорошенькая, когда поддашь.
– Я всегда хорошенькая.
– Это да, – он вдруг улыбнулся. Обычной, человеческой улыбкой. Без подколов, без наглости. Просто мягко улыбнулся, как обычно мне улыбался Колокольников. – Всегда.
Я растерялась. Не знала, что ответить. В этот момент в дверях кухни показалась Римма.
– Сонька! – заорала она, увидев нас. – Ты чего тут с Греховным затаилась?!
– Мы не затаились, – я выскользнула из-за стойки, чувствуя, как горят щеки. – Мы пили.
– Пили? – Римма перевела взгляд на Греховного. – Демьяша, ты спаиваешь мою подругу?
– Она сама отлично справляется, – он поднял руки в защитном жесте. – Я только за компанию.
– Идиот, – сказала я.
– Сучка, – ответил он.
– Придурок!
– Фригидная.
– Мудак!
– Малышка.
Я замерла. Греховный усмехнулся, развернулся и вышел из кухни, хлопнув меня по плечу сильнее, чем нужно на прощание.
– Че он хотел? – спросила Римма.
– Понятия не имею, – я выдохнула. – Но я его ненавижу.
– Сонька, у тебя помада размазалась.
Я посмотрела в зеркало на стене. Помада и правда размазалась. И щеки горели. И глаза блестели. Я ненавидела Демьяна Греховного. Правда. Просто почему-то в этот момент ненависть была очень похожа на желание. А вечеринка тем временем во всю набирала обороты…
