Текст книги "Анафем"

Автор книги: Нил Стивенсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

«Минуточку!» – постоянно твердил какой-то внутренний голос.

Я вынырнул из-под одеяла – на этот раз осторожно, чтобы не ослепить Корд.

– Просто жуть, – выговорил я.

– Вот и Лио так же сказал! – крикнул Роск.

– Почему вам кажется, что это жуть? – спросила Корд.

– Пожалуйста, дайте определение часто употребляемому флукскому слову «жуть», – сказал фраа Джад.

Я попытался объяснить тысячелетнику, когда мы говорим «жуть», но орт не очень годится для описания примитивных эмоциональных состояний.

– Интуитивное ощущение сверхъестественного, – предположил фраа Джад, – соединённое с чувством ужаса.

– «Ужас» тут немножко слишком сильное слово, но вообще да.

Теперь надо было ответить на вопрос Корд. Я сделал несколько заходов, и все неудачные. Наконец, поймав на себе взгляд Самманна, я сообразил:

– Самманн – специалист по информации. Общение для него – передача серии знаков.

– Таких, как буквы на амортизаторе? – спросила Корд.

– Вот именно, – сказал я. – Но поскольку у Двоюродных другие буквы и другой язык, любое их сообщение покажется нам шифром. Нам придётся его расшифровать и перевести на свой язык. Двоюродные решили…

– Обойтись без языка, – подсказал Самманн, уставший слушать, как я барахтаюсь.

– Точно! И перешли прямиком к этой картинке.

– Ты думаешь, её поместили туда для нас? – спросила Корд.

– А зачем ещё наносить что-то на внешнююсторону корабля? Они хотели отметить себя чем-то для нас понятным. И вот тут-то и жуть: они заранее знали, что это мы поймём.

– Я вот не понимаю, – сказала Корд.

–  Покане понимаешь. Но ты знаешь, что это. И мы можем объяснить тебе, что тут изображено, гораздо быстрее, чем расшифровать инопланетный язык. Мне кажется, фраа Джад уже во всём разобрался.

Чуть раньше я заметил у него на коленях листок с чертежом и выкладками, которые он сделал, разбирая логику доказательства.

Логика. Доказательство.У Двоюродных они есть – такие же, как у нас.

В смысле – у нас, живущих в концентах.

Инаки с атомными бомбами!

Бороздящие космос в конценте на атомной тяге, чтобы вступить в контакт со своими собратьями на других планетах…

– Завязывай с этим, Раз! – сказал я себе.

– Да, – сказал фраа Джад, наблюдавший за мои лицом. – Пожалуйста.

– Появились они, – сказал я. – В смысле, Двоюродные. Мирские власти засекли их радарами. Встревожились. Сделали снимки. Увидели это, – я указал на чертёж фраа Джада, – поняли, что тут иначеские дела. Встревожились ещё больше. Узнали, что о корабле известно по меньшей мере одному инаку – фраа Ороло.

– Это я ему сообщил, – произнёс Самманн.

– Что?!

Самманн явно предпочёл бы не входить в подробности, но я настолько неправильно его понял, что деваться было некуда.

– К нам обратилась мирская власть.

– К нам – то есть к ита?

– Сетке третьего порядка.

– Чего-чего?

– Не важно. Нам поручили тайно – в обход иерархов – сообщить о корабле лучшему космографу концента.

– А потом?

– В инструкциях больше ничего не содержалось.

– И вы обратились к Ороло?

Самманн пожал плечами.

– Как-то ночью я разыскал его в винограднике. Он был там один и ругал свой виноград. Я сказал, что наткнулся на сведения о корабле, просматривая журналы текущего почтового трафика.

Я не понял ни слова из его итовской ахинеи, но общую суть уловил.

– То есть мирская власть потребовала обставить всё так, будто ты действуешь по собственному почину?

– Чтобы, когда придёт время закручивать гайки, от всего откреститься, – сказал Самманн.

– Вряд ли всё было настолько продумано, – вмешался фраа Джад умиротворяющим тоном, потому что мы с Самманном здорово распалились, выискивая подлый умысел в действиях мирской власти. – Давайте применим грабли, – продолжал Джад. – У мирской власти были радары, но не было снимков. Чтобы получить снимки, ей нужны были телескопы и люди, умеющие с ними обращаться. Иерархов она подключать не хотела, оттого и придумала стратегию, которую только что изложил Самманн. Цель была одна: как можно быстрее и тише получить снимки. Однако, получив их, власти увидели это. – Он похлопал ладонью по чертежу.

– И поняли, что допустили большую ошибку, – подхватил я уже более спокойным тоном. – Разболтали о Двоюродных тем, кому про них в первую очередь знать не следовало.

– Отсюда закрытие звездокруга и то, что случилось с Ороло, – сказал Самманн. – И вот почему я в этом кузовиле: потому что понятия не имею, как поступят со мной.

До сей минуты я не сомневался, что Самманн получил официальное разрешение отправиться с нами. Теперь стало понятно, что всё куда сложнее. Странно был слышать, что ита опасается неприятностей: обычно наоборот, мы боялись их подлых трюков, вроде того, каким подловили Ороло. Но сейчас моя точка зрения сместилась, и я увидел ситуацию его глазами. Именно из-за общего отношения к ита никто не поверит Самманну, если история всплывёт, и уж тем более не станет его защищать.

– Поэтому ты оставил себе копию табулы…

– Чтобы у меня был предмет для торга, – закончил Самманн.

– И поэтому ты садился перед Оком Клесфиры, показывая – неявно, – что о чём-то знаешь. Что у тебя есть информация.

– Самореклама, – ответил Самманн, топорща усы – его намёк на улыбку.

– Она сработала, – сказал я. – В итоге ты здесь, в кузовиле, и богопоклонники везут тебя неизвестно куда.

Корд надоело слушать, как мы говорим по-ортски, и она пересела вперёд, к Роску. Я чувствовал себя немного виноватым, но некоторые вещи почти невозможно обсуждать на флукском.

Мне ужасно хотелось расспросить фраа Джада про ядерные отходы, но я не решался завести этот разговор при Самманне. Поэтому я тоже срисовал чертёж с корабля Двоюродных и стал разбирать доказательство. Довольно скоро я в нём увяз. Корд и Роск включили музыку на акустической системе кузовиля, сперва тихо, потом, когда никто не возразил, громче. Фраа Джад впервые в жизни слышал популярную музыку. Я так сжался, что думал, что-нибудь себе внутри поврежу. Однако тысячелетник принял мирские звуки так же безмятежно, как полоску «Идеальное скольжение». Я бросил разбирать доказательство, просто смотрел в окно и слушал музыку. Несмотря на моё предубеждение против мирской культуры, меня вновь и вновь поражали элементы красоты в этих песнях. Девять из девяти были совершенно незапоминаемые, но иногда возникал поворот мелодии, явственно говорящий о своего рода снизарении. Я гадал, представительная ли выборка, или Корд умеет выискивать песни, в которых есть красота, и других себе на жужулу не записывает.

Музыка, жара, тряска, смятение оттого, что пришлось покинуть концент, – всё действовало на меня разом. Немудрено, что я запутался в доказательстве. Однако по мере того, как солнце светило всё более горизонтально, а умирающие посёлки и высохшие оросительные каналы уступали место пустынной возвышенности с редкими каменными развалинами, я задумался, что ещё на меня действует.

Я свыкся с тем, что Ороло умер. Не буквально умер и похоронен, но умер для меня. В этом-то суть анафема: он убивает инака, не трогая тело. Теперь у меня было всего несколько часов, чтобы освоиться с мыслью о будущей встрече. В любую минуту Ороло мог показаться на скале – да хоть вон на той ближайшей – с приборами для ночных наблюдений. А может, его растерзанные останки ждут нас под курганом из камней, который сложили пены – потомки съевших печень светителя Блая. Так или иначе, ни о чём другом я думать сейчас не мог.

На меня смотрела Корд. Она потянулась к панели, выключила музыку и что-то повторила. Я впал в некое подобие транса; первое же моё движение его разрушило.

– Звонит Ферман, – сообщила Корд. – Предлагает остановиться. В кустики и поговорить.

Оба предложения показались мне вполне своевременными. Мы остановились на широком повороте дороги, которая сейчас шла вниз. Треть спуска мы уже одолели. Впереди – примерно в получасе езды от нас – начиналась широкая долина, уходящая к самому горизонту: каменистая впадина, где находят смерть обессиленные ручьи и теряют мощь ливневые потоки. Базальтовые шпили и частоколы отбрасывали тени в два раза длиннее себя. Милях в двадцати – тридцати впереди высились две одинокие горы. Мы сгрудились вокруг картаблы и убедили себя, что это два из трёх намеченных холмов. Третий мы, по всей видимости, только что обогнули и сейчас были у его подножия.

Ферман хотел поговорить со мной как со старшим в группе. Я стряхнул последние остатки транса и постарался расправить плечи.

– Я знаю, что вы не верите в Бога, – начал он, – но, учитывая ваш образ жизни, я подумал, может, вам лучше остановиться у…

– Базских монахов? – предположил я.

– Да. – Ферман немного опешил от того, что моя догадка попала в цель. Когда Самманн сказал, что Ферман связывается с «базским учреждением», мне представился кафедральный собор или что-нибудь не менее величественное. Однако это было до того, как я увидел здешнюю местность.

– Монастырь, – продолжал я, – на одной из этих гор?

– На ближайшей. Его отсюда видно – он на северном склоне. Примерно посередине.

С подсказками Фермана я нашел на склоне нечто вроде естественной террасы, окаймлённой полумесяцем тёмной зелени – видимо, деревьями.

– Я туда ездил спасаться от суеты, – заметил Ферман. – И детей отправлял в лагерь каждое лето.

Я задумался, что значит «спасаться от суеты», потом сообразил, что живу так всю жизнь.

Ферман неправильно истолковал моё молчание. Он повернулся ко мне и выставил руки ладонями вперёд.

– Если ты против, давай я сразу скажу, что у нас достаточно воды, еды и спальных мешков, чтобы остановиться где угодно. Но я подумал…

– Мысль разумная, – ответил я. – Если туда пускают женщин.

– У монахов свой клуатр, отдельно от лагеря. А в лагере живут и мальчики, и девочки – там есть женский персонал.

День был утомительный. Солнце садилось. Мы все здорово устали.

Я пожал плечами.

– По крайней мере нам будет что рассказать, когда мы доберёмся до концента светителя Тредегара.

Как только Ферман зашагал прочь, ко мне ринулись Лио и Арсибальт. Вид у обоих был слегка задёрганный – как у всякого, кто провёл несколько часов с Барбом.

– Фраа Эразмас, – начал Арсибальт. – Будем реалистами. Посмотри вокруг! Никто здесь жить не может. Тут негде взять еду, воду, медицинскую помощь!

– На склоне вон той горы растут деревья, – сказал я. – Значит, вода там есть. Люди вроде Фермана отправляют туда детишек в летний лагерь. Наверное, не всё так плохо.

– Это оазис! – с удовольствием вспомнил Лио экзотическое словцо.

– Ага. И если на ближайшей горе есть оазис, годный для монастыря и летнего лагеря, почему бы на следующей не оказаться месту, где дикари вроде Блая, Эстемарда и Ороло нашли родниковую воду и защиту от зноя?

– Это не решает проблему еды, – заметил Арсибальт.

– В любом случае здесь лучше, чем мне представлялось раньше, – сказал я. Что именно мне представлялось, можно было не объяснять, поскольку у них в головах была та же картина: жалкие изгои живут на голой вершине и питаются лишайником.

– Должен быть способ прокормиться, – продолжал я. – Базские монахи тут как-то живут.

– Их больше, и они существуют на пожертвования.

– Ороло сказал, что Эстемард писал ему с Блаева холма много лет. Да и светитель Блай жил там довольно долго.

– Только потому, что пены ему поклонялись, – напомнил Лио.

– Ну, может, мы увидим пенов, которые поклоняются Ороло. Не знаю, как это работает. Может, тут есть туристическая индустрия.

– Ты шутишь? – спросил Арсибальт.

– Посмотри на расширение дороги, где мы остановились, – сказал я.

– И что?

– Зачем оно здесь?

– Понятия не имею. Я не праксист, – ответил Арсибальт.

– Чтобы машинам удобнее было разъехаться? – предположил Лио.

Я махнул рукой, предлагая обозреть виды.

– Оно здесь из-за этого.

– Из-за чего? Из-за красот природы?

– Ага.

Я обернулся и увидел, что Лио зашагал прочь. Я догнал его. Арсибальт остался изучать виды, как будто надеялся при более тщательном рассмотрении отыскать изъян в моей логике.

– Успел взглянуть на икосаэдр? – спросил Лио.

– Ага. И увидел чертёж – геометрию.

– Ты думаешь, что они – как мы. Что мы, последователи Нашей Матери Гилеи, будем им близки, – сказал он, словно предлагая мне примерить фразы на себя.

Я почувствовал, что он обходит меня с фланга, и занял оборонительную позицию.

– Не просто же так они выбрали своей эмблемой теорему Адрахонеса…

– Корабль тяжело вооружён.

– Ещё бы!

Лио замотал головой.

– Я не про импульсную тягу. В качестве оружия эти бомбы практически бесполезны. Я про другое – то, что можно разглядеть, если всмотреться хорошенько.

– Я не видел ничего, хотя бы отдалённо напоминающего оружие.

– В амортизаторе такой длины много чего можно спрятать. И под гравием тоже.

– Например?

– На гранях есть элементы, расположенные через равные расстояния. Думаю, это антенны.

– И что? Разумеется, там должны быть антенны.

– Это фазированные системы, – ответил Лио. – Военные. Средство нацелить рентгеновский лазер или аппарат жёсткой посадки. Больше пока не скажу, надо смотреть в книжках. И ещё мне не понравились планеты спереди.

– Чего-чего?

– На переднем амортизаторе нарисованы четыре диска в ряд. Я думаю, это изображения планет. Как на военных воздухолётах эпохи Праксиса.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять смысл.

– Погоди! Ты думаешь, это жертвы?!

Лио пожал плечами.

– Нет, погоди всё-таки! – воскликнул я. – А вдруг это что-нибудь более мирное? Например, родные планеты Двоюродных?

– Мне кажется, все слишком спешат найти приятные объяснения…

– И ты, как будущий дефендор, решил проявить бдительность, – сказал я. – У тебя отлично получается.

– Спасибо.

Минут пять мы молча прохаживались взад-вперёд по широкому участку шоссе. Некоторые наши спутники тоже воспользовались случаем размять ноги. Фраа Джад прогуливался в одиночестве. Я решил, что сейчас самое время задать интересующие меня вопросы.

– Фраа Лио, – сказал я. – Фраа Джад сообщил мне, что милленарский матик концента светителя Эдхара – одно из трёх мест, где мирская власть примерно во времена Реконструкции захоронила все ядерные отходы. Два другие – Рамбальф и Тредегар. В прошлую ночь их тоже осветил лазерный луч с корабля Двоюродных.

Лио удивился гораздо меньше, чем я рассчитывал.

– Среди дефендоров давно бытует подозрение, что Трём нерушимым дали устоять не без причины. Одна из гипотез – что это свалки Всеобщих уничтожителей и другого опасного мусора эпохи Праксиса.

– Пожалуйста, не называй мой дом свалкой, – сказал фраа Джад. Однако голос у него был весёлый, а не обиженный. Если прилично так сказать о тысячелетнике, фраа Джад дурачился.

– А сами отходы вы видели? – спросил Лио.

– Конечно. Они в цилиндрах, в пещере. Мы смотрим на них каждый день.

– Зачем?

– По разным причинам. Например, моё самоделье – кровельщик.

– Это что-то связанное с черепицей? – спросил я.

– С соломой: я делаю кровли из сухой травы.

– И какое отношение имеет солома к сва… к хранилищу ядерных отходов?

– Влага конденсируется на стенах пещеры и капает на цилиндры. За тысячи лет она может их проесть, либо вырастут сталагмиты и продавят контейнеры. Чтобы такого не произошло, мы накрываем контейнеры соломенной кровлей.

Это было настолько дико, что я не придумал ничего умнее, чем поддержать светский разговор:

– Ясно. И где же вы берёте солому? У вас там вроде нет места, чтобы выращивать много травы?

– А много и не надо. Хорошо сделанная кровля живёт долго. Правда, мне всё-таки надо будет заменить солому, уложенную моей фидой, суурой Аврадель, сто лет назад.

Мы с Лио прошли несколько шагов, прежде чем нас шарахнул смысл последней фразы. Мы переглянулись и безмолвно приняли решение не отвечать.

– Он нас просто разыгрывал! – сказал я, когда у нас с Лио снова выдалась минутка наедине. (Мы закидывали рюкзаки в отведенную нам келью монастырского пансионата.) – В отместку за то, что его матик обозвали свалкой.

Лио молчал.

– Лио! Не настолько же он старый!

Лио снял рюкзак, расправил плечи (я бы так не смог) и повёл ими назад и вниз, чтобы восстановить равновесие. Как будто мог разбить оппонентов исключительно превосходством своей стойки.

– Давай не волноваться из-за того, сколько ему лет.

– Ты хочешь сказать, он нас не разыгрывал?

– Я сказал, давай не будем из-за этого волноваться.

– Я не говорю, что стоит волноваться, но знать было бы интересно.

– Интересно? – Лио снова проделал тот же трюк с плечами. – Мы оба говорим прехню. Ты не согласен?

– Согласен, – тут же отозвался я.

– Вот и хватит. Надо говорить прямо – и тогда придётся сразу же закрыть рот, если мы не хотим, чтобы нас сожгли на костре.

– Ладно. Ты смотришь с дефендорской точки зрения. Я готов её принять.

– Отлично. Значит, мы оба поняли, о чём на самом деле говорим.

– Что нельзя прожить так долго, не ремонтируя цепочки в ядрах своих клеток, – сказал я.

– Особенно в условиях радиации.

– Об этом я не подумал. – Я помолчал, мысленно прокручивая в голове разговор с фраа Джадом. – И как же у него такое сорвалось? Уж наверняка он понимает, насколько опасен даже намёк на то, что он… э… из тех, кто может ремонтировать свои клетки.

– Ты шутишь? Ничего у него не сорвалось. Он нарочно нам сказал, Раз.

– Он дал понять…

– Он доверил нам свою жизнь, – сказал Лио. – Ты разве не заметил, как он ко всем приглядывался? И выбрал нас, мой фраа.

– Ух ты! Если это правда, то я горжусь и ужасно рад.

– Радуйся, пока можно, – ответил Лио. – Поскольку обычно такое доверие связано с некоторыми обязательствами.

– Какими именно?

– Почем я знаю? Я просто хочу сказать, что его призвали не просто так. От него чего-то ждут. Он вырабатывает стратегию. И мы теперь часть этой стратегии. Солдаты. Пешки.

Я на какое-то время заткнулся: у меня напрочь отшибло способность мыслить.

Потом я вспомнил одну вещь и сразу почувствовал себя лучше.

– Мы так и так пешки, – сказал я.

– Ага. И будь у меня выбор, я бы предпочёл быть пешкой у того, кого вижу. – Впервые со вчерашнего вечера Лио улыбнулся своей прежней улыбкой. Всё это время он был непривычно серьёзен. Впрочем, будешь серьёзным, если думаешь, что круги на корабле пришельцев – и впрямь уничтоженные планеты.

Мы, инаки, любим говорить, что живём куда скромнее базских прелатов, которые ходят в алых шёлковых облачениях, окружённые облаком фимиама. Но у нас дома хотя бы каменные и не требуют особой заботы. Здесь всё было из дерева: выше по склону маленькая скиния и братские корпуса, образующие своего рода клуатр вокруг источника, ниже у дороги – два ряда домиков с двухъярусными кроватями и большое здание, где разместились столовая и несколько конференц-залов. Все строения выглядели ухоженными, но видно было, что дерево гниёт, и если люди отсюда уйдут, через несколько десятилетий на месте монастыря останется груда дров.

Мы не видели, как живут монахи. Наши кельи были чистые, но сплошь исписаны и разрисованы детьми, которых сюда привозят отдыхать. Нам просто повезло, что детей сейчас не было: предыдущая смена закончилась два дня назад, новая ещё не началась. Из шести молодых сотрудников четверо на пересменок вернулись в город. Оставшиеся два и базский священник – руководитель лагеря – приготовили нам немудрёный ужин. Мы занесли в кельи рюкзаки, быстренько сполоснулись в общей бане и собрались в столовой за складными столами – примерно такими же, какие ставили у себя в аперт. Здесь пахло красками – видимо, в том же помещении у детей проходил рисовальный кружок.

Нам сказали, что монахов сорок три – много меньше, чем в одном только нашем капитуле. Четверо пришли поужинать с нами. Мы не поняли, это какие-то местные иерархи или просто остальным тридцати девяти неинтересно на нас смотреть. Все четверо были старые, седобородые, и все хотели видеть фраа Джада. Базско-ортодоксальный орт примерно на семьдесят процентов совпадал с нашим.

Казалось бы, мы с Лио после нашего разговора должны сесть рядом с фраа Джадом, но мы, соблюдая конспирацию, словно тайные агенты в спиле, сели как можно дальше. Арсибальт и несколько столетников чуть не опоздали на ужин: они проводили кальк. Вид у Арсибальта был совершенно очумелый: он только что увидел табулу с чертежом на корабле Двоюродных и теперь умирал от желания поговорить. Сейчас, войдя в столовую, он должен был выбрать: сесть со мною и с Лио или с фраа Джадом и базскими монахами. Мне даже стало его жалко. Ферман Беллер тоже приметил неуверенность Арсибальта, встал и поманил его к себе. Арсибальту неловко было отклонить приглашение, и он сел рядом с Ферманом.

Умственной пищей мы обязаны мыслителям, начиная с Кноуса, телесной – общему труду согласно канону, данному нам Картазией, поэтому, прежде чем приступить к еде, возносим краткую благодарность светительнице. У богопоклонников застольные ритуалы иные. Базская ортодоксия – постаграрная религия, и буквальные жертвоприношения в ней заменены символическими. Монахи начали трапезу с такого символического жертвоприношения, потом вознесли хвалу Богу и закончили просьбой о ниспослании им различных благ. Руководитель летнего центра машинально забубнил привычные слова, но тут же занервничал, видя, что инаки не склонили голову и смотрят на него с любопытством. Вряд ли он смутился, что мы не разделяем его веру – к такому священники наверняка привыкли. Скорее он переживал, что поступил невежливо, поэтому, закончив молитву, попросил и нас совершить то, что принято в нашем матике. По уже упомянутой причине нам недоставало сопрано и альтов, но теноров, баритонов и басов хватило, чтобы исполнить очень древний и простой гимн Картазии. Фраа Джад тянул самые низкие басовые ноты, и, клянусь, от его голоса звенело серебро на столе.

Монахам очень понравился гимн, и, когда мы закончили, они встали и тоже спели какую-то древнюю молитву. Она наверняка возникла в первые века монашества, сразу после падения База, потому что староортский ничем не отличался от нашего, а мелодия явно была написана до того, как монастырская и матическая музыка разошлись. Если не слишком вслушиваться в слова, можно было подумать, что это один из наших гимнов.

Разговор – в резком контрасте с событиями последних суток – шёл о пустяках, поскольку мы должны были говорить по-флукски и не упоминать при хозяевах о космическом корабле. Сначала я тихо злился, потом заскучал, а под конец и вовсе стал клевать носом. Корд и Роск говорили между собой. Они были нерелигиозны, и я видел, что им тут не по себе. Молодая сотрудница центра всячески старалась их разговорить – по большей части безуспешно. Самманн с головой ушёл в свою жужулу, которую как-то сумел подключить к коммуникационному центру лагеря. Барб нашёл лагерные правила и теперь учил их наизусть. Трое столетников сидели кучкой и говорили между собой: они не знали флукского, а вниманием базских монахов полностью завладел фраа Джад. Я заметил, что Арсибальт и Ферман о чём-то увлечённо беседуют, а Корд и Роск придвинулись к ним поближе, поэтому встал и подошёл послушать. Видимо, Ферман продолжал думать о булкианцах и хотел узнать больше. Арсибальт, в отсутствие других развлечений, начал кальк под названием «Муха, летучая мышь и червяк». Его всегда приводят фидам, когда объясняют им булкианскую теорию пространства и времени.

– Вот на столе муха, – сказал Арсибальт. – Нет, не прогоняй её. Просто посмотри. Обрати внимание на размер глаз.

Беллер быстро глянул на муху и вновь перевёл взгляд на свою тарелку.

– Да, полтела – одни глаза.

– На самом деле это тысячи отдельных глаз. Кажется, что такое не должно работать. – Арсибальт отвёл руку за голову и замахал, едва не угодив мне по физиономии. – Однако, когда моя рука там, далеко, муха не взлетает – она знает, что угрозы нет. Но если я подведу руку ближе…

Он так и сделал. Муха взлетела.

– …что-то в её микроскопическом мозгу принимает сигналы от тысяч единичных примитивных глаз и выстраивает правильную картину не только пространства, но и пространства-времени. Муха знает, где моя рука, знает, что если моя рука будет двигаться так и дальше, то прихлопнет её, и, значит, лучше изменить положение.

– Ты думаешь, у Двоюродных такие же глаза? – спросил Беллер.

Арсибальт попробовал новый заход.

– А может, они больше похожи на летучих мышей. Летучая мышь определила бы положение моей руки, слушая эхо.

Беллер пожал плечами.

– Ладно. Может, Двоюродные пищат на ультразвуке, как летучие мыши.

– С другой стороны, когда я прихлопываю муху, стол дрожит. Даже слепое и глухое существо – например, червяк – способно ощутить эти вибрации.

– К чему ты клонишь? – спросил Беллер.

– Давай поставим мысленный эксперимент, – сказал Арсибальт. – Представь себе Протесову муху. Я имею в виду чистую, идеальную муху.

– Это как?

– Одни глаза. Никаких других органов чувств.

– Ладно. Представил, – улыбнулся Беллер.

– Теперь Протесову летучую мышь.

– Одни уши?

– Да. Теперь Протесова червяка.

– Одно осязание?

– Да. Ни глаз, ни ушей, ни носа – только кожа.

– И так для каждого из пяти чувств?

– Это уже будет нудно, так что ограничимся тремя, – сказал Арсибальт. – Мы помещаем муху, летучую мышь и червя в комнату, где находится один предмет – например, свеча. Муха видит свет. Летучая мышь издаёт писк и слышит, как звук отражается от свечи. Червь чувствует тепло; он может подползти к свече и на ощупь определить её форму.

– Похоже на старую басню о шести слепцах и…

– Нет! – сказал Арсибальт. – Здесь смысл противоположный. Почти противоположный. У шести слепцов один и тот же сенсорный инструментарий…

Беллер понял свою ошибку и кивнул.

– Да, а у мухи, летучей мыши и червяка – разные.

– И шестеро слепцов расходятся касательно того, что они ощупывают…

– А муха, летучая мышь и червяк между собой согласны? – Беллер поднял бровь.

– Ты сомневаешься. И правильно. Но они ведь воспринимают один предмет?

– Конечно, – сказал Беллер. – Но я не понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что они между собой согласны.

– Вопрос чрезвычайно интересный, рассмотрим его подробнее. Давай немного изменим правила, – сказал Арсибальт, – чтобы ставки были выше и чтобы мухе, летучей мыши и червяку пришлосьсогласиться. Теперь у нас посредине комнаты не свеча, а ловушка.

– Ловушка? – хмыкнул Беллер.

Арсибальт сделал важное лицо.

– И в чём смысл? – спросил Беллер.

– Появилась угроза. Они должны понять, что это ловушка, чтоб в неё не попасться.

– Почему не рука, которая собирается их прихлопнуть?

– Я об этом думал, – признал Арсибальт. – Но мы должны помнить о бедном червяке, который воспринимает всё куда медленнее, чем муха или летучая мышь.

– Хорошо, – сказал Беллер. – Думаю, они все рано или поздно попадутся в ловушку.

– Они очень умные, – вставил Арсибальт.

– И всё равно…

– Ладно. Пусть у нас есть целая пещера с миллионами мух, летучих мышей и червяков. В пещере тысячи ловушек. Когда кто-нибудь в них попадается, остальные делают из трагедии выводы.

Беллер, раздумывая над ответом, потянулся за добавкой овощей. Наконец он сказал:

– Наверное, ты клонишь к тому, что со временем, после большого числа жертв, мухи узнают, как ловушка выглядит, летучие мыши научатся отличать её эхо, а червяки запомнят, какая она на ощупь.

– Люди, которые ставят ловушки, намерены истребить всё живое в пещере. Они постоянно придумывают ловушки новых видов и форм.

– Ладно, – сказал Беллер. – Значит, мухи, летучие мыши и червяки должны быть настолько умны, чтобы опознавать ловушки любого образца.

– Ловушки могут выглядеть как угодно, – сказал Арсибальт. – Как только в пещере появляется что-то новое, мухи, мыши и червяки должны определить, ловушка ли это.

– Хорошо.

– Некоторые ловушки подвешены на веревочках. Черви не могут до них дотянуться и не чувствуют их вибрацию.

– Бедные червяки! – сказал Беллер.

– Мухи не видят в темноте.

– Плохо их дело!

– В некоторых частях пещеры так шумно, что летучие мыши ничего не слышат.

– Ну, выходит, что мухам, летучим мышам и червякам надо скооперироваться.

– Как? – с этим звуком Арсибальтова ловушка захлопнулась на ноге Беллера.

– Ну, они должны как-то передавать друг другу сведения о ловушках.

– И что именно червяк скажет летучей мыши?

– Какое отношение всё это имеет к Двоюродным? – спросил Беллер.

– Самое прямое!

– Ты думаешь, Двоюродные – гибрид мухи, летучей мыши и червяка?

– Нет, – сказал Арсибальт. – Я думаю, мы такой гибрид.

– А-а-а-а-а! – взвыл Беллер.

Все рассмеялись.

Арсибальт развёл руками, словно говоря: «Ну как можно растолковать ещё проще?»

– Объясни, пожалуйста! – взмолился Беллер. – Я к такому не привык, у меня мозги плавятся!

– Нет, ты объясни. Что червяк скажет мухе?

– Червяк вообще не умеет говорить!

– Это несущественно. Червяки могут извиваться, принимая разную форму. Допустим, со временем они поняли, что мухи и летучие мыши способны эти формы воспринимать.

– Ясно. А… сейчас-сейчас… муха может сесть на червяка и лапками передать ему сигнал. Аналогично с сигналами муха-летучая мышь и так далее.

– С этим разобрались. Так что они друг другу скажут?

– Погоди, Арсибальт. Ты перескочил целую кучу всего. Одно дело червяку изогнуться в понятные мухе С или О. Но это алфавит. Не язык.

Арсибальт пожал плечами.

– Язык развивается со временем. Из обезьяньего визга возникает примитивная речь: «там под камнем змея» и тому подобное.

– Всё хорошо, пока говорить надо только о камнях и змеях.

– Мир в нашем мысленном эксперименте представляет собой огромную пещеру неправильной формы с множеством ловушек, – сказал Арсибальт. – Только что поставленные опасны; на те, что уже захлопнулись, можно не обращать внимания.

– Ты всячески стараешься показать, что ловушки механические. Значит ли это, что они предсказуемы?

– Мы с тобой можем осмотреть ловушку и понять, как она работает.

– То есть всё сводится к тому, что «эту шестерёнку цепляет та, вращающаяся на оси, которая соединена с пружиной» и так далее.

Арсибальт кивнул.

– Да. Такого рода сведения мухи, летучие мыши и червяки должны друг другу передавать, чтобы отличить ловушку от не-ловушки.

– Ладно. Значит, тут как у обезьян со словами для камня и змеи. Нужны символы – слова, означающие «ось», «шестерёнка» и всё такое.

– А этого хватит? – спросил Арсибальт.

– Для сложного механизма – нет. Скажем, две шестерёнки могут быть близко, но не цеплять друг друга, потому что их зубья не соприкасаются.

– Близость. Расстояние. Измерение. Как червяк измерит расстояние между осями?

– Протянется от одной до другой.

– А если они далеко?

– Переползет от оси к оси, считая по пути расстояние.

– Летучая мышь?

– По разнице во времени между эхом от одной оси и от другой.

– Муха?

– Ей проще всех: на глаз.

– Отлично. Допустим, червяк, летучая мышь и муха определили расстояние между двумя осями теми способами, которые ты назвал. Как они сравнят результаты?