Текст книги "Поэтесса"

Автор книги: Николай Удальцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

17

…А потом все переменилось.

В один момент.

И показалось, что вроде и предпосылок к этому не было.

Просто это произошло…

…На каком-то этапе «классик» решил поиграть в лидерскую откровенность, забыв, что откровенность ограничивается культурным слоем…

…Я видел художников, вскрывающих себе вены на подиуме.

По-моему, это люди, забывшие о том, что художники – это все-таки деятели культуры.

Культурного человека можно довести до того, что он вскроет себе вены.

Но он никогда не станет делать это прилюдно.

С другой стороны, я не лидер, хотя бы потому, что не хочу, чтобы за мной шла толпа. Просто я стараюсь делать все для того, чтобы каждый человек, даже если он находится в толпе, постарался почувствовать, что человек – он.

Так что лидерская откровенность мне не близка.

Думаю, что и сам «классик» не предполагал того, что произошло после его слов.

Но по его глазам, виденным мною потом, я понял, что он не пожалел о сказанном…

…Продолжая кого-то ругать, «классик» громко сказал:

– Доходит до того, что некоторые стали заявлять, что православно-славянская культура пришла к своему завершению!

Что российская культура пришла к концу!

Ну, что можно на это сказать?!

Что!!! Я вас спрашиваю!

И тогда Гриша Керчин вновь встал и тихо просто ответил: – Пока я жив – нет.

Он продолжал стоять в тишине зала; и, не отдавая себе отчета в том, зачем я так поступаю, я тоже поднялся со своего места.

Потом встал Ваня Головатов.

Встала Лариса.

Встал Андрей Каверин.

Встал неизвестно откуда появившийся еще один мой друг Вася Никитин.

И встал весь зал.

Наш гость замолчал.

Потом медленно спустился со сцены в зал, пожал кому-то руку и молча встал вместе со всеми между рядов в зале.

И оказались безразличными те глупости, которые говорил он, те глупости, которые говорил я, и все то, что говорили остальные.

Своим молчанием поднявшиеся со своих мест люди, пришедшие в Клуб современного творчества «Белый конь», сказали самое главное.

И дали ответ на вопрос о том, пришел ли конец нашей, российской, культуре?..

…Потом было фотографирование с нашим гостем, и Лариса, как президент клуба, была рядом с ним, легкий шум, переразговоры ни о чем, улыбки, неоконченные споры – все то, что вполне могло обойтись без меня.

И я уже готов был потеряться среди остальных в зале, но ко мне подошел тот человек, который еще до появления нашего гостя слегка помучил меня вопросами о либералах и сталинистах:

– Петр, похоже, вы – порядочный человек.

Наверное, я очень дурной человек, потому что, если мне искренне говорят о том, что я хороший, мне это приятно. Даже если я сомневаюсь в том, что то, что я слышу, соответствует истине.

– И вас не купишь ни за какие деньги.

Согласитесь со мной, что очень легко быть честным, до тех пор, пока не предлагают миллион долларов, – сказал он.

В ответ я промолчал, не потому, что был с ним не согласен.

Просто я знал, что очень многим легко быть честным до тех пор, пока не предлагают пятьсот рублей.

Да и вообще подумал: «Порядочный тот человек, который никогда не пытается договориться со своей совестью…»

– В этом проблема, – проговорил человек, начавший непростой разговор со мной, отходя, и мне пришлось ним согласиться: – Да.

Напоследок этот человек сказал мне:

– Прости нас, Господи, – и мне нечего было добавить к его словам. Но появившийся из-за его спины Вася Никитин ответил за меня:

– Только не всех скопом.

Больше Василия я в этот день не видел и не смог спросить его о том, почему он опоздал к началу встречи. Впрочем, я давно привык к тому, что к месту раздачи глупости кто-нибудь из моих друзей обязательно опаздывает…

…А потом, освободившись от хозяйских обязанностей, ко мне подошла Лариса и продемонстрировала, что некоторые дни иногда заканчиваются лучше, чем мы надеемся.

Ее глаза соотносились с радостью:

– Нас оказалось так много… Весь зал, – прошептала она, смахнув слезу, выдавшую правду ее глаз.

– Думаю, даже больше, – тихо ответил я своей поэтессе.

– А кто еще?

– Например, бабушка маленькой Лизы.

– Лиза, когда подрастет, тоже будет с нами…

– …Я написала песню «Белая ворона», думая, что я одна какая-то особенная.

А оказалось, что вокруг меня все люди – необычные.

– И я?

– Ты не вокруг, – Лариса опустила ресницы:

– Ты – во мне…

– …Мы так и остались без обеда, – Лариса положила свои руки мне на плечи:

– Знаешь, что – я целую кастрюлю классного борща наварила.

Поведи меня сегодня ко мне.

– Да, милая. И ты увидишь, куда я тебя приведу, – проговорил я, и Лариса ответила:

– Куда бы мужчина ни вел женщину, он всегда ведет ее в постель…

18

…На Остоженке плотность стоящих под бесконечные светофоры машин была такой, что Лариса долго не могла вывести свои «Жигули» со двора.

– Вот так. Сидишь в машине, жжешь бензин и думаешь, что куда-то едешь. А на самом деле стоишь в пробке, – прошептала она, и мне ничего не оставалось, как согласиться:

– Как и вся страна.

Наша с Ларисой общая жизнь, постояв в пробке, постепенно тронулась в путь.

Впрочем, поначалу довольно вяло.

Но постепенно набирая скорость…

…Через час мы выбрались за пределы Кольцевой дороги, главной околицы страны, и столица осталась у нас за спиной. А может быть, за плечами.

Великая русская река Пихорка, которую нам пришлось проехать при въезде в Балашиху, была столь громоздка, что местами достигала восьми сажен. Да не каких-нибудь простых, а косых, в которые простая сажень укладывается вся, да еще с тремя четвертями. Сам город Балашиха, несомненно, относился к старинным, хотя антикварных строений имел не много; просто строился он тогда, когда все, что строилось, выходило, если не древним, то, во всяком случае, каким-то устаревшим.

Ларисина башня стояла особняком, среди невырубленных деревьев, и была, наверное, самым большим домом в микрорайоне. Когда мы подъезжали к дому Ларисы, откуда-то из сумрака раздался колокольный звон, и здесь, в тишине Подмосковья, я понял – какой звон называется малиновым.

Услышав звон колоколов, Лариса посмотрела на меня:

– Как ты думаешь, художники должны дружить с церковью?

– Наверное, милая.

Только это не всегда получается.

– Почему?

Потому что любой настоящий творец всегда конкурент с другими творцами.

– И в чем вы конкурируете?

– В том, кто сделает мир лучше.

– По-твоему, хороший художник должен перехитрить Бога и сделать мир лучше, чем он есть? – Да. Только слово «перехитрить» здесь не очень подходит.

– Но мы должны приспосабливаться к тому миру, в котором мы живем.

– Милая, человек приспосабливается не к среде – к среде он приспособлен с момента своего рождения. Человек приспосабливается к своей культуре.

– К своему искусству? – переспросила меня Лариса.

– Нет. К культуре – она больше, чем одно искусство.

– А искусство?

– Оно просто делает культуру стоящей того, чтобы к ней приспосабливались люди.

– А как же грехи людей? – Лариса говорила серьезно, и я отвечал ей так же:

– Понимаешь, если бы я жил в прошлые века, я был бы таким же, как то время, в которое я жил. И старался бы не совершать пакостей, потому что боялся бы того, что меня не простит Бог.

– А теперь?

– Теперь я, как и мое время, вырос. И стараюсь не совершать пакостей не потому, что боюсь, что меня не простит Бог, а потому, что боюсь, что я сам себя не прощу.

– А Бог? – спросила Лариса, и я улыбнулся: – Каждый, кто старается не совершать пакостей, как минимум избавляет Его от лишних забот.

– Я когда-то думала, что все художники очень любят мир, – проговорила Лариса.

– Это все равно что сказать, что все художники сумасшедшие.

Художник даже на равных с миром быть не может, потому что мир может делать человека и лучше, и хуже. А художник должен делать мир лучше, – еще успел сказать я.

И после этих слов стал целовать Ларису.

На шестой этаж мы поднялись только через десять минут.

Лариса открыла дверь, и я переступил порог ее дома.

Не знаю, чего я ожидал – жилища богини или приюта философа, хай тека мыслящего авангарда или плюшево-будуарной обстановки обеспеченной бизнес-дамы.

Ларисин дом был самым обычным двухкомнатным домом; и лишь одно – несколько гитар на стенах – выдавало, вернее, рассказывало об интересах хозяйки.

Я провел пальцами по струнам одной из гитар, и Лариса провела пальцами по струнам другой. И звук той гитары, к которой прикоснулась она, наложился на еще не затихший звук тех струн, к которым прикоснулся я.

…А потом у нас была первая ночь, и президент клуба современного творчества «Белый конь» продемонстрировала, что она прекрасно умеет руководить не только моими днями, но и нашими общими ночами.

Являясь женщиной, имеющей собственного мужчину, Лариса оставалась женщиной – становилась на сторону мужчин. Вообще, секс – это такое занятие между мужчиной и женщиной, при котором и мужчина, и женщина желают успеха мужчине…

…Обняв возгоравшееся тело Ларисы, я увидел, как день закрылся…

…Я прекрасно выспался той ночью – под удачи вообще хорошо спится.

А наутро, когда Лариса еще спала, я тихо вышел в коридор и увидел ее дочь, сидевшую перед телефонным аппаратом спиной ко мне.

И стал невольным свидетелем чужого, хотя и родственного представления о том мире, в котором жили мы с Ларисой.

– …Прикинь, моя материя в движении, приволокла своего кавалера…

– …Ага… Молодой… Ленина видел…

– …Знаешь, кажется, у наших мамонтов одно на уме: набить брюхо за столом и завалиться друг к дружке в постель…

– …Прикинь, в два часа ночи просыпаюсь, а у них кровать скрипит – другого дела не знают…

– …А моя, думаешь, что?.. Вчера сидит перед телевизором. Я ее спрашиваю: «Какой курс акций “Газпрома”»?

А она мне: «Я погоду слушала…»

– …Ну, ни в чем не разбираются. Я свою спрашиваю: «Как, по-твоему, сколько стоит акция “Газпрома”»?

А она мне: «Не знаю… Наверное, тысячу долларов…»

Они, кстати, сейчас по двадцать три рубля – надо брать…

– …Вот я и говорю – наших мамонтов ничего кроме подушки и кастрюли не интересует…

– …Вот… Вот.

Их поколение – это презерватив на столовой ложке…

Не скрою, меня развеселило такое определение места нашего поколения в мировом эволюционном процессе, но я изобразил кашель – мне стало неудобно за то, что привелось подслушивать чужой разговор.

Девушка оглянулась и увидела меня:

– Ой! Простите, – вырвалось у нее, и она тут же положила трубку телефона, не окончив разговор.

– Ничего. Извини и ты меня. Я слушал твои слова неумышленно.

И спасибо.

– За что? – удивилась девушка. Наверное, в ее представлении услышанное мной должно было вызвать не благодарность, а как минимум раздражение.

Но обиды на ее представление о нас у меня не было, и я просто повторил:

– Спасибо.

– За что?

– Спасибо за то, что вырастила такую мамочку.

После этих слов дочка Ларисы внимательно посмотрела мне в глаза, словно сомневаясь в мере серьезности, с которой можно было разговаривать со мной.

Потом бросила взгляд на дверь спальни матери:

– Н-да… Похоже, что жизнь – не самый хороший режиссер, – проговорила девушка, и мне ничего не осталось, как улыбнуться прорастающему поколению:

– Зато – самый лучший автор сценария…

…В это время дверь спальни отворилась, и на пороге появилась Лариса.

Это в старые времена чем презентабельнее женщина, тем больше бигудей, в которых ей приходится спать, загромоздив и себя, и свой сон. А современная женщина – это «Мэри Кей» на тумбочке после ночи, которая была в удовольствие ночи, а не дня.

То, что Лариса была в одной ночной рубашке, сразу сформировало координаты ее доверия и к дочери, и ко мне.

И продемонстрировало ее взрослость – понимание меры искренности с окружающими:

– Утро хорошее… Познакомились? А то вчера как-то мельком виделись.

– Да, мамочка, – ответила дочка, и Лариса, подойдя к ней, поцеловала ее в щеку:

– Доча, милая, мы еще не выспались.

– Понимаю, мамочка, – девушка повернулась и направилась в кухню. И уже у двери, оглянулась и, не удержавшись, рассмеялась:

– Досыпайте.

Только по-быстрому. Пойду вам кофе приготовлю…

…После завтрака я ненадолго остался на кухне один – дочка ушла по своим делам, а Лариса вернулась в спальню.

Перед уходом дочка Ларисы внимательно посмотрела на меня:

– Мама что-то говорила о вас.

Кажется, вы – баснописец?

– Я не баснописец, а художник-концептуалист.

– Н-да, – вздохнула девушка. – Ну, раз вы концептуалист – значит, маме повезло вдвойне…

…Когда дочка ушла, я еще успел спросить Ларису:

– Чем она занимается?

– Тем же чем и мы в ее возрасте – учится.

– Правильно делает, – проговорил я и подумал о том, что в возрасте наших детей мы учились по-другому.

Не так, как они, да и не так, как учился весь мир.

В то время, когда американский негр учился для того, чтобы стать менеджером и начать жить хорошо, мы, россияне, даже слова такого не знали и учились для того, чтобы учиться.

И были счастливыми уже от того, что даже не понимали этого…

…Через несколько минут Лариса вернулась, набросив на плечи дубленку:

– Посмотри. Купила недавно.

Болгария, но выдают за итальянскую.

Тебе нравится?

– Нравится, – ответил я. Дубленка действительно смотрелась на Ларисе красиво. – Сколько она стоит?

– Просили четыреста долларов, но ведь у меня улыбка на пятьдесят.

Так что за триста пятьдесят отдали.

Нормально?

– Очень красиво, – говорить Ларисе о том, что если бы она улыбнулась девять раз, ей еще и доплатили бы, не имело смысла.

Но, похоже, она прочитала мои мысли:

– Да? А если я тебе улыбнусь, ты мне заплатишь?

– А что я уже делаю, – ответил я и полез в карман.

Триста долларов – это было все, что у меня было.

– Значит, еще и обмоем в ресторане, – засмеялась Лариса. – Приглашаю вас, господин вице-президент, на корпоративную клубную вечеринку, на которую приглашается только узкий круг самых избранных.

– Я воспользуюсь блатом у президента…

…Никто из нас двоих утром не знал, что в ресторан вечером мы зайдем не в Москве на другом конце Московской области.

Потому что в Москве нам станет не то чтобы несносно, просто как-то неуютно.

И нам захочется уехать из столицы страны, для которой мы попытались сделать доброе дело.

Все было в том, что как бы хорошо нам с Ларисой ни было в ее доме, но в клуб приходилось ехать, потому что нам предстояло встретиться с человеком, желавшим стать крупным чиновником. Мы ничего не знали об этом человеке, и в этом не было ничего странного – мы и обо всех остальных людях знали немного.

Хуже было то, что мы с Ларисой понятия не имели о том, чем могли быть ему полезными.

Наша польза предполагалась как что-то априорное.

Что оставляло широким как поле нашего применения, так и поле наших фантазий.

– Если дело в «корпоративе», заломлю гонорар, – сказала Лариса, заводя мотор. И я ответил, усаживаясь на сидение и пристегивая ремень:

– Если дело в «корпоративе», то и заламывать не придется.

Сами предложат.

Но если не в «корпоративе», то, боюсь, – тоже.

– Как ты думаешь, зачем нас зовут?

– Лариса, если нас зовут, чтобы думать – то мы что-нибудь придумаем.

А если нас зовут не затем, чтобы думать, то и думать нечего.

– Петр, да ты – просто осетрина нашей культуры.

– А ты – кто, милая?

– Я – уклейка.

– Нет. Ты – золотая рыбка, – улыбнулся я, глядя в окно на улицы Балашихи, ставшей мне за одну ночь не чужим городом.

О том, что мы видим друг друга в последний раз, ни я, ни Балашиха в этот момент не догадывались…

19

…То, что люди, разговаривающие друг с другом, по нашей традиции всегда смотрят в глаза друг другу – ерунда.

Те четверо, что вошли в помещение Клуба современного творчества «Белый Конь», смотрели куда угодно, только не на нас с Ларисой. При этом они тыкали в двери и окна пальцами и, казалось, не слушая наших ответов, задавали один и тот же вопрос:

– Куда ведет?

– Куда ведет?

– Куда ведет?..

В конце концов мне стало смешно, и я просто спросил:

– Скажите, что вас интересует, и мы сами ответим на все ваши вопросы.

И тогда один из вошедших подошел ко мне. Вначале, в полутьме коридора, я не разглядел его.

И узнал только сейчас.

Это был тот человек, который донимал меня вопросами о либерализме и сталинизме вчера – как и вчера, он очень внимательно смотрел мне в глаза:

– То, что вы знаете ответы на многие вопросы, вы показали мне недавно.

– Кто вы? – спросил я.

– Я – начальник охраны. А это – мои сотрудники.

– Извините, – проговорил я.

– За что?

– Знаете, а я подумал, что вы из тех пиарщиков, которых нанимают против нас.

Среди них много прохвостов.

– Если против вас нанимают прохвостов, значит вы – порядочные люди.

– А зачем вы приходили вчера? – спросил я начальника охраны.

– Зашел осмотреть место, а потом мне стало интересно.

– Теперь интересно и мне. Я могу задать вам вопрос?

– Спрашивайте. И если ответы не выходят за пределы моей компетенции, я постараюсь ответить.

– Кто тот человек, который придет к нам сегодня?

– Он сам расскажет вам о себе то, что посчитает нужным.

– Зачем же ему нужна наша помощь?

– Не знаю.

Возможно, затем же, зачем ваша помощь нужна всем остальным людям.

– Что он собирается сделать? – Стать депутатом Думы…

…Услышав эти слова, я вспомнил, как однажды мне пришлось выступать в школе, и, уже не помню, каким образом, разговор с детьми зашел о том, кто такие депутаты?

Ответы детей были самые одинаковые:

– Депутаты – это те, кто заседает в Думе.

– Депутаты – это те, кто принимает законы.

– Депутаты – это те, кто выступает по телевизору.

И даже:

– Депутаты – это те, кто думает.

Но вот один мальчик сказал:

– Депутаты – это те, кто из-за тысячи долларов даже не наклонится…

– …Это умный человек? – я довольно бессмысленно продолжал допытывать начальника охраны человека, собравшегося прийти к нам за поддержкой.

– Это богатый человек.

– Нефть?

– Нет.

– Газ?

– Нет.

– Значит – золото?

– Значит – пиво.

– Зачем вам нужно все это точно знать? – спросил меня начальник охраны, и я искренне пожал плечами в ответ: – Хуже отсутствия информации – только неверная информация…

– …Ну что, начнем переговоры?

Или – помолимся для начала? – с порога раздался человек, вошедший в зал клуба современного творчества «Белый конь», и я ответил, ему в тон:

– Можем и помолиться.

Ведь молитва – это тоже разновидность деловых переговоров.

– Надеюсь, вы серьезно относитесь к религии? – спросил человек, вошедший в помещение нашего клуба после того, как клуб был обследован его охранниками.

Вопрос был задан совершенно серьезно, но что-то в том, как именно он был задан, наводило на мысль, о том, что человек, задавший этот вопрос, относился серьезно к чему угодно.

Только не к вере в Бога.

Это был первый тест.

И нам с Ларисой пришлось его выдержать:

– Мы относимся к религии очень серьезно.

Иногда – куда серьезней, чем она этого заслуживает, – что еще оставалось ему ответить, ведь мы, как и вся страна после «перестройки», быстренько записали себя в православные.

Хотя бы потому, что понятия не имели о том, куда нам себя записать.

– Современники, вы, надеюсь, православные?

– Конечно православные.

Такие же, как и все остальные наши современники…

…Наш гость остановился на пороге, хозяйским взглядом осматривая помещение клуба. Видимо, прикидывая – с чего бы начать игру в главную роль?

Он был молод. Самоуверен. Доволен собой. И наверняка имел на это право.

И пусть встретив такого на улице – пройдешь мимо, не обратив внимания.

Лицо и галстук при лице.

Правда, в его галстуке было что-то каннибальское.

И в тоже время во всем остальном его образе явно водилось что-то шала́вливое.

На меня он произвел впечатление.

И манерой держаться с незнакомыми ему людьми, и дорогой одеждой, и какой-то боярской дремучестью человека, знающего, что до Бога далеко ему, а его подчиненным далеко до него; и оттого – ни перед кем не несущего ответственности.

Но поначалу я не понял, в чем заключалось впечатление, производимое им.

Понял потом – этот человек был из тех, кого встречают по одежке, а провожают потому, что больше терпеть не могут…

…Богачи – люди, безусловно, умные.

Иначе они богачами не стали бы.

Только не надо забывать, что наши богачи – такие же дураки, как и наши бедняки.

Это по уму богатые большие. А по глупости – такие же, как и все остальные.

Впрочем, к глупым я отношусь совершенно спокойно и не боюсь их, потому что дурак опасен только тогда, когда получает право проповедовать.

Кстати, в том, что человек умен, нет никакой его заслуги.

Он таким уродился.

И это не награда от судьбы.

Это крест.

Ведь общаться-то все равно приходится с обычными людьми.

Не умными и не глупыми – обычными.

Но если умный сталкивается с глупыми, то первое, что сделают глупые с умным человеком, это – объявят его дураком.

Впрочем, ничего этого я говорить не стал. Потому что помнил, как однажды сказал Ивану Головатову после того, как стал свидетелем его переговоров со спонсорами:

– Ты такой умный, что молчал, пока все остальные говорили.

Только в самом конце рассказал переговорщикам о том, что хочешь ты, – и Иван ответил мне:

– Тот, кто начинает разговор с молчания – умен дважды…

…Я сидел перед человеком, решившим пойти в политику, наверное, понятия не имеющем о том, зачем нужна политика, и зачем политике нужен он.

И смотрел ему в глаза, в которых, кроме уверенности в собственном праве поступать, как ему хочется, не было ничего.

А Лариса – поодаль, у меня за спиной, на табуреточке с вертящимся сиденьем, у рояля.

– Вот… Решил пойти во власть, – начал наш гость, видимо, заранее чувствовавший себя хозяином. И я не удержался и не дал его речи развернуться ни вширь, ни вглубь:

– А зачем? – спросил я несколько смущенно, заметив, как удивленно поднялись брови моего собеседника.

Видимо, из нас двоих я был единственным, кому оказалось непонятно, зачем успешному бизнесмену нужно идти в Федеральное собрание.

При этом я совсем не против того, чтобы успешный бизнесмен был бы еще и политиком.

Я даже не против того, чтобы политиком стал бы успешный футболист.

Просто человек должен быть и бизнесменом, и политиком по отдельности, а не бизнесменом, использующим политику в интересах своего бизнеса.

– Ну, – впервые замялся гость, не находя что сказать, но понимающий, что говорить что-то надо. – Буду бороться с нашими врагами.

Не знаю, почему гость назвал врагов «нашими», предполагая некую общность рати супостатов, выступающих против меня и против него.

Вообще-то, у торговца алкоголем и у художника бывают одни и те же друзья, но враги – как правило, совсем разные.

В ответ я пожал плечами и ничего не сказал.

Кроме всего прочего, потому, что помнил, что по крайней мере весь двадцатый век Россия несла потери от своих властей куда большие, чем от всех врагов вместе взятых…

…Вообще, вопрос «Зачем?» встает передо мной последнее время довольно часто.

Бывает, приходит ко мне взрослый человек, приносит свои рисунки и спрашивает:

– Посмотрите, пожалуйста, – потом доспрашивает:

– Может, мне стать художником? – в таких случаях я не смотрю рисунки, а просто задаю вопрос:

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем вам становиться художником, если вы сами не знаете – должны ли вы художником стать?..

– …В общем, где наша не пропадала! – сказал наш гость, подытоживая свое стремление стать депутатом. «Где наша не пропадала?» – подумал я в ответ, но, подумав еще, вспомнил, что «наша» пропадала везде, и ничего не сказал.

Видя мое молчание, а молчание можно не только слышать, но и видеть, наш гость, наверное, решил, что ему пора забрать инициативу в свои руки и положить ее во внутренний карман своего пиджака:

– Бизнес должен идти в политику, – заявил он, – как политика идет в бизнес.

– А разве политика идет в бизнес? – переспросил я.

– В бизнес идет государство. Это называется экономической политикой.

– А мне всегда казалось, что, если государство идет в бизнес – это называется коррупцией.

– Но вы согласны с тем, что власть должна быть сильной? – наш гость задал этот вопрос с такой очевидностью в своей правоте, словно спрашивал: «Вы согласны с тем, что Земля – круглая?»

И мне ничего не осталось, как ответить:

– Нет.

– Почему?

– Потому, что сильным должен быть закон.

Власть законов ограничивает власть.

– Ну, вы и де-емо-о-крат, – представление о человеке как о демократе явно выходило за пределы представлений моего собеседника о том, каким должен быть человек.

Не то чтобы наш гость был лишен воображения.

Просто он был из тех людей, которые не представляют себе, что на свете может быть что-то, кроме того, что они ожидают.

И деньги, заработанные им, только подтверждали ему его ошибочную правоту.

А я разговаривал с ним потому, что поговорить – это, в конце концов, лучше, чем не поговорить:

– Да, – улыбаясь владельцу пивных заводов, ответил я, – потому что демократия – это система, лучше всего сочетающаяся с человеком.

Хотя у демократии есть недостатки.

– Интересно, и какие же?

– Если дураков больше, то все люди вынуждены жить той жизнью, которую выбирают дураки.

Даже если эта жизнь самим дуракам не нравится.

– И как же можно с этим бороться? – наш собеседник задал мне свой вопрос так, словно на него могло быть несколько ответов.

А не один-единственный:

– Умнеть.

– Умнеть? И до каких же пределов? – этот вопрос был задан мне тоном, не позволявшим сомневаться в том, что спрашивающий всех пределов не только достиг, но и превозмог их.

И потому я ответил довольно вяло:

– До понимания того, что демократия – это самая совместимая с человеком система.

– Вы художник, и ничего не понимаете, – в голосе нашего гостя появились покровительственные ноты. Как у взрослого, разговаривающего со своим ребенком:

– Вы – художник.

А художник должен быть художником. Как сталевар – сталеваром. Хлебопек – хлебопеком. Солдат – солдатом.

Я сидел перед этим человеком молча. Потому что не знал – сумею ли объяснить ему, что художнику, чтобы быть художником, нужно понимать очень многое. Во всяком случае, художнику нужно понимать в жизни больше, чем понимают остальные люди.

Художник не может быть только художником, потому что если художник только художник, он не художник, а ремесленник. Кстати, солдат, если он – только солдат – не солдат, а наемный убийца.

Человек должен быть больше своей профессии.

И может быть, лишь пивовар может быть только пивоваром…

…В работе художника и работе политика есть одна общая черта: художники и политики делятся на тех, кто считает, что их работа – это ремесло, и на тех, кто понимает, что их занятие – это творчество…

– …Между прочим, – не унимался наш гость, – я слышал, что вы не только художник, но еще и писатель.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть головой:

– А Лариса Павловна, – я оглянулся на сидевшую у рояля Ларису, – поэтесса и бардесса.

– Да? Очень интересно. Скажите, а как человек становится писателем или поэтом?

– Человек становится поэтом или писателем тогда, когда понимает, что может додумать за остальных людей то, что недодумали сами люди.

– Да? Может, когда-нибудь и обо мне что-нибудь напишете? – проговорил он, я в ответ вновь пожал плечами: – Может быть.

– А может, мне самому написать что-нибудь? – размечтался о многообразии своих способностей кандидат в депутаты. – Ну, скажем, книгу?

И я ничего не ответил ему, потому что понимал, что если он и напишет что-нибудь, «скажем книгу», то издаст ее без всяких проблем.

Денег у него, безусловно, достанет.

Только каждая изданная «скажем книга», это прежде всего десяток вырубленных на бумагу деревьев.

– А что? Вот возьму и стану писателем! – владелец пивных заводов произнес эту фразу так, что всем остальным и в голову не должно было приходить сомнение в том, что всем остальным он уже стал. И я ничего не ответил ему, потому что понимал, что писателем может стать только тот, кто им родился…

– …Ну ладно. Давайте-ка я расскажу вам о себе. О том, чего мне удалось добиться в жизни, – проговорил наш гость, и мне не пришлось изображать внимание.

Но для начала нашему гостю пришлось внести одну ясность:

– Вы понимаете, что мне нужно понравиться своим будущим избирателям? – И я ответил на эту ясность ясностью еще большей:

– Постарайтесь понравиться нам.

А мы уже сделаем все для того, чтобы вы понравились всем остальным…

…Я действительно внимательно слушал все, что он стал говорить мне и Ларисе.

И в словах нашего гостя звучала вполне заслуженная и, кстати, уважаемая мной гордость за самого себя:

– По профессии я раньше был простым инженером.

И нечего над этим смеяться…

…Я и не собирался смеяться над тем, что кто-то был простым инженером, хотя бы потому, что понимал, что быть инженером совсем не просто.

И вообще, ерунда, что люди искусства не любят «технарей». Просто у техники и у искусства разные области применения результатов.

Технические решения помогает эволюции.

А искусство устраняет природные недостатки.

И не техника, а именно искусство способно вступить в конкуренцию с создателем.

Хорошие инженеры рождаются для того, чтобы сказку сделать былью. А хорошие художники – для того, чтобы быль сделать сказкой…

– …А сейчас – я, – наш гость не стал внедряться в исторические дебри и рассказывать о том, каким путем и какой дорогой он всего достиг, а сразу перешел к результатам, – основной владелец целого ряда больших и маленьких пивных заводов в Москве и ближних к Москве областях. Разумеется, я сотрудничаю со всеми розничными сетями. Кроме того, мне принадлежит сеть пивных магазинов в Москве и области.

Ну и так, еще кое-что. По малости.

Кстати, несколько ящиков моего пива будут доставлены вам в клуб уже сегодня.

– Благодарю, – сказал я, ограничившись этим простым словом.

Я действительно был ему благодарен, а том, как будут ему благодарны мои друзья, можно было и не рассказывать.

– Заводы и магазины приносят мне прибыль, – сказал наш гость, но увидев, что я смотрю на него очень внимательно, повторил, видимо сомневаясь в том, что его слова до меня дошли:

– Да. Магазины. Я произвожу пиво для того, чтобы его продавать.

Думаю, что и вы пишете ваши картины для того, чтобы продать их, – в ответ я промолчал, потому что не знал, сумею ли я объяснить владельцу пивных заводов, что пишу свои картины не для того, чтобы их продать, а для того, чтобы их написать.

– И уверяю вас, что на моих заводах полный порядок.

На моих заводах полный социализм.

– А профсоюзные организации на ваших заводах поддерживают ваше выдвижение кандидатом в депутаты? – спросил я.

– Профсоюзные?.. Профсоюзов у меня нет.

Да и зачем они?

Я ведь и так для своих рабочих коммунизм строю, – говоря это, он заметил ироничное выражение моего лица:

– Вас что-то удивляет?

– Нет, – ответил я, – меня совсем не удивляют строящие коммунизм молодые люди из тех, что коммунизм никогда не строили.

Меня удивляют строящие коммунизм люди зрелые из тех, что уже однажды попытались построить коммунизм.

– Да вы не волнуйтесь. Менеджеры обеспечат, и все мои рабочие проголосуют за меня.