Текст книги "Егерь. Прилив. Книга 10 (СИ)"

Автор книги: Николай Скиба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Макс! Ты не дышал!

Я просто поднял руку, прося тишины, и сплюнул тёмную, пахнущую жёлчью слюну. Сердце колотилось так, что отдавало в зубах. Живой.

Альфа Жизни вытянула меня.

– Понял, – прохрипел, с трудом фокусируя зрение на её бледном лице. – Я в долгу, Ника.

Альфа Огня сидел рядом, но смотрел без упрёка – с пониманием.

– Она вспыхнула, – сказал Раннер. – Загорелась зелёным и побежала к двери. Я за ней. У порога нас подхватил Тигр.

Ника покачнулась. Зелёное свечение под кожей мигнуло. Раннер подхватил.

– Нормально, – девочка улыбнулась. – Просто внутри что-то потянулось.

Альфа Жизни потратила ещё один кусок силы, рвущий девочку изнутри.

Эволюция завершена. Эволюционный индекс Зверолова – С.

Перестройка потоковых каналов завершена.

Способности категории «Яд» доступны.

Тёмные эссенции стабилизированы. Доступно обращение Зверомора.

Получен навык Зверолова «Нюх маны».

Нюх маны – способность ощущать потоковую энергию в окружающем пространстве. Различает типы стихий, уровень концентрации и аномальные искажения. Побочный эффект: усиленная регенерация потоковых каналов.

Статус.

Эволюционный индекс Зверолова – С.

Уровень: 41.

Свободных очков для передачи питомцам: 3

Навыки:

Обнаружение – поиск полезных ресурсов в радиусе 15 метров.

Нюх маны – способность ощущать потоковую энергию в окружающем пространстве. Различает типы стихий, уровень концентрации и аномальные искажения. Побочный эффект: усиленная регенерация потоковых каналов.

Особенность: Экспериментальная эволюция, Похититель связей, Зверомор.

Нюх маны. Я закрыл глаза и осторожно потянулся к навыку.

Мир раскрылся. Каждый камень пульсировал фоновой энергией. В толще скал – потоки земляной маны.

Карц – яркая белая точка с синими сполохами.

Старик – тяжёлое гравитационное пятно.

Афина – плотный клубок яда.

Актриса – серебристый след ветра.

И далеко на юге – Раскол. Пульсирующая рана, от которой несло чужеродной энергией.

Работает.

Волчонок выбрался из-под Старика и подошёл ко мне.

Я положил ладонь ему на голову.

– Похоже ты спас мне жизнь, мелкий.

Зверь не ответил. Просто дышал, уткнувшись носом в любимую ногу.

* * *

В дом Нойса мы вернулись без приключений. Я проспал рядом с Ланой до утра. Ей хватило ума просто быть рядом – и это было ровно то, что нужно.

Раннер, Ника и остальные пытали меня. Желали знать, что случилось.

Конечно же, я не рассказал. Пришлось даже рявкнуть, чтобы перестали задавать вопросы.

А уже утром была тренировка.

Площадка на утёсе за городом.

Стая расположилась полукругом. Альфа Огня справа, Режиссёр слева. Лана, Стёпа, Григор – за каменным парапетом. На коленях Ланы – обнажённый меч.

Контроль Зверомора, откладывать который было нельзя.

Тёмная дрянь, свернувшаяся вокруг моего ядра, боялась.

Частичная трансформация. Правая рука. Отпустить – и удержать.

Вдох. Выдох. Отпустил.

Боль была мгновенной. Рука вспухла, почернела, кожа лопнула чернотой. Пальцы вытянулись в когти. Предплечье раздулось, мышцы прорвали рукав, тёмные жилы пульсировали чужим ритмом.

Дрянь рвалась дальше. Контроль скрипел.

Десять секунд. Двадцать. Когти скребли по камню, рука дёргалась и рвалась вперёд. Пот заливал глаза. Стая всё чувствовала, но была наготове.

Двадцать пять секунд. Тридцать. Чернота лизнула ключицу.

Тридцать две секунды. Всё. Вдавил обратно. Зверомор взвыл давлением – мир покраснел и вернулся. Я рухнул коленями в камень.

– Тридцать две секунды, зверюга ты чёртова, – выдохнул Стёпа. – До сих пор не привыкну.

А потом вперёд шагнул Режиссёр.

Альфа поднялась и пошла ко мне ровным, размеренным шагом. Воздух вокруг уплотнялся с каждым метром. Ветер на площадке полностью стих.

Через связь пришёл мыслеобраз. Его лапа, вымывающая грязь из раны. Аккуратно, до чистой плоти.

Нет времени.

– Ты… уверен?

Рысь не ответила. Положила лапу мне на грудь и закрыла глаза.

Ветер ударил прямо внутри.

Поток чистой стихийной энергии Ветра хлынул через лапу в потоковое ядро, и этот поток нёс волю Альфы. Серебряный ветер обтекал тёмную массу Зверомора, забирался под неё, отслаивая от стенок ядра. Вымывал слой за слоем, пласт за пластом.

Зверомор завыл. Дрянь цеплялась, впивалась, не хотела уходить – но ветер Режиссёра был древнее, а Старик внутри рычал и вёл свой собственный бой.

Тысячелетиями этот ветер чистил бесконечное небо Чащи от всего, что не имело права летать.

Теперь он чистил меня изнутри.

Масса тьмы сжималась. Ветер сдирал её с каналов, с узлов, с потоковых линий, и тёмная дрянь скатывалась в плотный, злобный комок, который забился в дальний угол ядра и замер.

Не исчез.

Но из озера стал каплей.

Режиссёр убрал лапу и…

Рухнул.

Лапы подогнулись, голова упала, хвост обмяк. Шерсть потускнела до серого. Глаза закрылись.

– Режиссёр! – я упал рядом, мгновенно прижимая пальцы к его шее.

Пульс был! Но дыхание – едва заметно. Живой. Просто выжег своё внутреннее хранилище до абсолютного дна.

К нам тут же подошёл тигр. Он наклонил голову к брату и обнюхал. Затем повернулся ко мне.

– Мой брат отдал тебе почти все свои силы. Ему нужно время, чтобы восстановиться.

– Зачем? Он мог дать половину. Зачем он отдал так много? – выдавил я.

– Нет. Чтобы вычистить до дна – нужно было отдать всё. И он отдал. В тебе слишком много силы чащи, Зверомор. Теперь она стабильна, потому что боится силы хранителя.

В этот самый момент Режиссёр донёс до меня слова.

Будто собрал последние крохи энергии и вложил в четыре слова.

Весь я – тебе, вожак.

Вожак. Не «Макс». Не «Зверолов». Не «человек».

Вожак. Режиссёр перестал называть меня так, едва стал Альфой.

И вот теперь это свободное существо, которое само выбирает, кому служить…

Я поджал губы и положил ладонь на серую шерсть.

– Я верну тебе сполна, брат. Обещаю.

Рысь ровно дышала и медленно моргнула мне. Истинный знак доверия.

Лана молчала. Стёпа сглотнул и отвернулся.

А я закрыл глаза и потянулся внутрь.

Маленький сгусток тьмы забился в щель и притих.

Зверомор остался. Но теперь я контролировал его.

Поднял правую руку.

Трансформация пришла мягко.

Кожа потемнела, пальцы вытянулись, когти выросли. Но плавно, подконтрольно. Каждый миллиметр трансформации ощущался, и я мог остановить её в любой точке, откатить назад без рывка.

Прошло несколько минут, и за эти минуты вся команда смотрела на меня как на чудовище.

Чёрная когтистая лапа висела вдоль тела, и я держал её так легко, как держат перчатку.

Убрал трансформацию так же мягко, без рывка. Кожа затянулась, когти исчезли.

Стёпа выдохнул.

– Сколько?

– Три минуты, – ответила Лана ровным голосом, но её глаза блестели.

Тигр посмотрел на Режиссёра.

– Мой брат сделал свой выбор. Оправдай его.

А я прикрыл глаза, почему-то вспоминая ту стену во время эволюции.

Тот серебряный свет за ней.

Что ты такое? Нет, не так.

Ты в моём ядре? Или всё-таки показалось? И при чём здесь облик горностая?

Глава 8
Люди

Обычно у моих глав нет названия. Но эту очень захотелось назвать «Люди».

Утро было серым и тихим.

Я проснулся рядом с Ланой – она спала на боку, запрокинув на меня ногу.

Меч Вальнора лежал на полу у кровати, в пределах вытянутой руки.

Тело ощущалось как после тяжёлой болезни. Мышцы ныли, суставы скрипели, и привкус яда всё ещё стоял в горле.

Но Нюх маны работал.

Фоном и, мать его, постоянно – это было очень непривычно. Как новый орган чувств, который включился и не собирался выключаться. Привыкай, теперь это будет с тобой всегда.

Я чмокнул Лану в губы и поднялся – она заворочалась.

Дом Нойса пульсировал слабой энергией. За стенами, в толще скалы – тяжёлые потоки земляной маны. Наверху – огоньки укротителей, десятки, сотни. И далеко на юге – Раскол, от которого несло чужеродной силой.

Острова Юга пахли. Весь этот мир был пропитан стихийной энергией, и раньше я этого не замечал. Тем страннее.

Оделся тихо, чтобы не разбудить пантеру, и вышел во двор.

Режиссёр лежал на мягкой подстилке, которую Лана сделала из каких-то старых одеял. Шесть всё ещё серела, дыхание было слабым, но Альфа чувствовал себя нормально. Красавчик сидел рядом с ним и зачем-то прикусывал его ухо, но стратег даже не замечал.

Я поднялся по каменным лестницам на утёс за домом. Не искал никого – просто хотел подышать, размять разбитое тело и посмотреть на море. Ноги сами несли наверх, и с каждым шагом Нюх маны подбрасывал информацию – энергетический профиль скалы, фоновый шум Раскола, потоковые каналы проходящих где-то Звероловов-укротителей.

Голоса я услышал раньше, чем увидел.

– Нет, ты неправильно держишь. Смотри – вот так, двумя пальцами, и тянешь вниз. Не дёргай, тяни плавно.

– Раннер, я знаю, как перевязать рану. Мика научил. Он был лекарем, если ты забыл.

– Мика учил тебя лечить, а я учу тебя латать. Разница есть. Лечить – это когда есть время. Латать – это когда нет ни зелий ни времени, и из тебя хлещет.

– Мой брат делал лучше!

– Успокойся. Я же помогаю.

Я вышел на площадку.

Раннер сидел на камне, свесив ноги над обрывом.

Ника сидела рядом, в полуметре, с полоской ткани в руках, которую пыталась намотать на собственное предплечье. Получалось криво – повязка сползала, и Ника сердито дула на выбившуюся прядь волос.

Шовчик лежал за её спиной, уложив морду на лапах, и сонно следил за процессом.

Инферно растянулся у ног Раннера. Зверь не спал – жёлтые глаза были полуоткрыты, и при моём появлении он поднял голову и тихо рыкнул.

– Можно помедленнее? – Ника дёрнула ткань. – У меня пальцы не оттуда растут.

– У тебя пальцы нормальные. У тебя терпение – ненормальное. Ещё раз. И не кусай губу, это не помогает.

– Чего ты смотришь на мои губы? Откуда ты знаешь, что помогает, а что нет?

– Слушай, Ника… Я столько раз себя латал, что могу повязку завязать с закрытыми глазами одной рукой. Пьяный. В темноте.

– Хвастаешься?

– Хвастаюсь я по-другому. Хочешь покажу?

Ника фыркнула. Раннер привычно усмехнулся белыми зубами, но глаза при этом не смеялись. Они следили за пальцами девушки, за тем, как она мотает ткань, и поправляли каждое движение мягким кивком или коротким «нет, выше».

Между ними было что-то. Не знаю, как это назвать… и не романтика, не любовь – что-то третье, для чего у меня не было слова. Сломанный воин, душу которого что-то омрачает. И взрослая, но мнительная девушка.

Я подошёл ближе. Инферно рыкнул громче. Раннер положил руку на гриву льва, даже не оборачиваясь – он знал, кто стоит сзади.

– Свои, малыш. Свои.

Лев успокоился. Я сел на камень рядом, не вклиниваясь.

– Уже поели? – спросил я.

– Раннер не ест по утрам, – сказала Ника, не поднимая головы от повязки. – Говорит, боец должен быть голодным. Я ему сказала, что это глупость, а он сказал, что я не боец.

– Я сказал, что ты пока не боец.

– Пока, – Ника подняла голову и посмотрела на меня. Тёмные глаза, в которых плескалось что-то на удивление взрослое. Может я ошибся в ней, и она гораздо сильнее, чем кажется?

– Макс, ты ужасно выглядишь.

– Знаю.

– Ты вчера чуть не умер, и мне пришлось тебя доставать. Раннер говорит, это нормально, что мужики постоянно чуть не умирают, а женщины их вытаскивают. Это правда?

– Раннер мудрый человек, – я рассмеялся.

Гладиатор хмыкнул, но не улыбнулся. На секунду его лицо стало таким, каким я его видел только однажды – когда он нёс Нику на руках.

Повязка наконец легла правильно. Ника покрутила рукой, проверяя – держит ли. Потом размотала обратно и начала сначала, тренируясь.

Упрямая.

Некоторое время мы молчали. Ветер с моря приносил запах соли, прибой внизу бился о камни, а Инферно ровно дышал прямо рядом со мной.

Серебристые пряди в его гриве мерцали на солнце.

Раньше я не обращал внимания.

Сейчас, с Нюхом маны, чувствовал: эти пряди – не шерсть. Это сгустки человеческой потоковой энергии, вросшие в зверя. Куски кого-то, кто побывал внутри льва и не вернулся целиком.

– Раннер, – сказал я. – На арене. Когда ты вошёл в Инферно. А что это было, а?

Гладиатор очень долго смотрел на море. Потом всё же ответил:

– Зверолов с Железа, и не знаешь, ха? – он опять улыбнулся. – Единение. Ты никогда не познавал это, Макс, да? Последний рубеж связи между зверем и человеком? Полное слияние тела и разума. Ты перестаёшь быть собой и становишься чем-то третьим. Человек и зверь – одна воля и ярость.

– Звучит полезно.

– Звучит – да. На деле – каждое Единение сжигает часть души. Не метафора, мужик. Буквально. Часть тебя остаётся в звере. Не возвращается.

Он кивнул на Инферно.

– Видишь эти серебристые пряди? Это – мои. Куски меня, которые не вернулись после арены. Я вхожу в него – и каждый раз выхожу чуть меньше, чем был.

Ника перестала мотать повязку. Тонкие пальцы замерли.

– Сколько раз ты можешь это сделать? – спросил я.

– Ещё два. Может, три. Потом не разлеплюсь обратно. Останусь внутри навсегда.

– И ты сделаешь это снова?

Раннер повернул голову и посмотрел на Нику. И в этом взгляде я почему-то увидел всё.

– Если нужно будет – да. Ради неё.

Ника подняла голову и прямо посмотрела на Раннера – без какой-либо детской стеснительности. Тем взглядом взрослого человека, который знает что-то, чего бы предпочёл не знать.

– Не надо ради меня, – сказала она без дрожи. – Я серьёзно, Раннер. Не надо.

– Малая…

– Нет, послушай. – Ника отложила повязку. Руки легли на колени. – Когда я тебя увидела в первый раз – на арене, в золотой тунике, такого красивого – знаешь, о чём подумала?

Раннер неуверенно промолчал.

– Я подумала тогда – красивый. И улыбается всё время. И мне захотелось, чтобы такой человек был рядом. Рядом со мной. – Ника говорила ровно, глядя на свои руки. – Я была дурой. Потому что болела смертельной болезнью и мечтала. Мне было хорошо просто от мысли, что это возможно. Ах, вдруг Раннер рядом. Что ты будешь шутить рядом со мной и обнимать меня, такой сильный, который ничего не боится. А потом… Мика.

Она замолчала. Шовчик за спиной поднял голову и тихо заскулил.

– Мика всё отдал ради меня, потому что любил. И погиб. И я думаю, а может я своими мыслями так тебя притянула? И поэтому всё произошло именно так? Так вот! Если бы я могла вернуться назад и выбрать – чтобы Мика был жив, но тебя никогда рядом не было – я бы выбрала Мику. Без раздумий. Я готова поклясться в этом. А теперь ты говоришь, что тоже готов сделать нечто подобное? Мне этого не надо!

Мы замолчали. Снизу слышался прибой и крики чаек. Мне было нечего сказать.

Раннер не улыбался. Просто сидел и слушал – в его глазах я видел что-то глубокое. Словно годами он говорил себе что-то схожее: если бы мог вернуться, если бы мог выбрать и изменить что-то, то не задумывался бы.

– Я знаю, – сказал он тихо голосом человека, с которого сползла маска, потому что устал её держать. – Знаю, малая. Ты права.

Ника подняла голову. Она не ожидала.

– У меня была девушка, – продолжил Раннер. Смотрел он на Инферно. На серебристые пряди в его гриве. – Давно. Кира. Она… она смеялась так же, как ты. И вены у неё были такие же.

Ника замерла.

– Чёрная кровь забрала её. Медленно, по кусочкам. Я смотрел, как она гаснет, и не мог ничего сделать. Покупал зелья, таскал лекарей – бесполезно. Она умерла у меня на руках, и последнее, что сказала – «позаботься об Инферно, он мой мальчик, ему без меня плохо будет».

Раннер замолчал и провёл ладонью по гриве льва.

– Инферно – её зверь. Не мой. Она вырастила его из крохотного львёнка, назвала, выкормила с рук. После смерти Киры он не подпускал меня три дня. Лежал у порога и ждал хозяйку, которая не придёт. На четвёртый день я сел рядом и просто молча сидел. Потом мы сблизились… В нашем общем горе.

При звуке имени «Кира» Инферно поднял голову. Жёлтые глаза нашли Раннера. Лев тихо заворчал и положил тяжёлую голову на колено хозяина.

Раннер машинально опустил руку на загривок зверя, и пальцы зарылись в золотую шерсть.

– Я не благороден, Макс, – сказал Раннер, глядя на Нику. – И не герой. Мой отец бил меня, чтобы я не привязывался к зверям. Прижигал раскалённым прутом, когда я спрятал раненую птицу. Забрал моего первого щенка и продал, потому что я его любил. И знаешь что? Он был прав. Привязанность – слабость. На арене слабость убивает.

Наступила небольшая пауза.

– Но Кира научила меня другому. Что привязанность – это не слабость. Это единственное, ради чего стоит жить. И когда она умерла – я решил: больше никогда. Больше не привяжусь.

Раннер открыто посмотрел на Нику.

– А потом увидел тебя. Девочку с чёрными венами, которая смеётся, когда ей больно. Так же как Кира.

– И твоя маска треснула к чертям, – закончил я холодно.

Ника смотрела на него. Глаза были мокрые, но она не плакала. Мы оба видели детскую честность одновременно со взрослой болью.

– Я не Кира, – сказала она.

– Знаю.

– И я не хочу, чтобы ты умирал за меня!

– А я не спрашиваю разрешения. – Раннер улыбнулся. – Я просто знаю, каково это – когда всем плевать. И решил, что мне будет не плевать чуть больше, чем на одного человека.

Ника открыла рот… и закрыла.

Потом подвинулась ближе к Раннеру – просто сократила расстояние на полметра – и уставилась на море. Шовчик переполз ближе и положил морду ей на ногу.

Я тихо сидел. Лишний в разговоре, который был явно не для меня. Но нужный – потому что без свидетеля такие вещи проще спрятать обратно, засыпать смехом и забыть. А они не должны быть забыты.

Раннер повернулся ко мне.

– Единение, которое ты видел на арене, – сказал он деловым тоном, будто предыдущего разговора не было. – Два, может три раза. Потом я остаюсь внутри Инферно навсегда. Серебряных прядей в его гриве станет больше, чем золотых, и Раннер перестанет существовать. Останется только лев с человеческой памятью.

– Ты говоришь об этом так спокойно.

– Я давно перестал бояться смерти. Я боюсь другого – не успеть.

Он кивнул на Нику. Девочка делала вид, что не слушает, но пальцы на повязке замерли.

– Не успеть – что? – спросила она, не оборачиваясь.

– Вытащить тебя, малая. Из этой чёрной дряни в венах. И эту Альфу Жизни вытащить, которая тебя жрёт изнутри. Вытащить – и посмотреть, какой ты будешь, когда перестанешь умирать.

Ника долго молчала. Потом – тихо, почти неслышно сказала:

– Красивой. Мика говорил, что я буду красивой.

Раннер положил руку ей на макушку. Огромная ладонь на тёмных волосах. Девушка не отстранилась.

– Мика был прав.

Инферно поднял голову и тихо заворчал. Он смотрел на Нику. Серебристые пряди в его гриве мерцали.

Я встал. Тихо, чтобы не ломать момент.

Ещё один человек, готовый умереть за кого-то. Как-то многовато их рядом.

* * *

Рынок Семи Хвостов в утренние часы уже был переполнен.

Торговцы раскладывали товар, перекрикиваясь через проходы, грузчики тащили ящики с клетками, из которых доносились шипение и скрежет когтей.

Пахло жареным мясом, серой, кислотой от ядовитых желёз и сладкой алхимией, а может свежей кровью, которую сливали в глиняные чаны у мясных рядов.

Стёпа шёл, закинув мешок на плечо, и ухитрялся здороваться с каждым встречным. Кивал грузчикам, подмигивал торговкам – одна, смуглая, с серебряными серьгами, показала ему язык и спрятала улыбку за прилавком. Боец ухмыльнулся и пошёл дальше, насвистывая.

За ним двигался Григор. Великан шёл через толпу, как ледокол через льдины, и толпа расступалась от масштаба. Если рядом с великаном идёт человек на цепи – ох уж и не прост этот великан.

Моран шёл за Григором, как тень. Худой, с запавшими глазами, в лохмотьях того, что когда-то было одеждой друида.

Цепь тянулась от его запястий к кулаку великана. Друид Тени не поднимал головы и не сопротивлялся. Переставлял ноги, глядя в камень под ногами – каждый шаг давался ему с трудом. Без сил Сайрака в теле почти не осталось энергии.

На них оглядывались. Островитяне привыкли ко многому, но пленник на цепи, которого тащит великан с топором – это и для Семи Хвостов было в новинку. Один старик у прилавка с чешуёй сплюнул им вслед и что-то пробормотал.

– Весёлый тут народ, – заметил Стёпа, останавливаясь у прилавка с вяленым мясом. – Две порции, пожалуйста. И сыр, если есть. Есть? Отлично. Григор, ты будешь?

Великан не ответил. Смотрел на прилавок с выражением человека, который думает о чём-то далёком и тяжёлом.

Стёпа заплатил, сунул мясо и сыр в мешок и двинулся дальше. У прилавка с наконечниками остановился – покрутил в руках рог грифонокраба, оценил баланс, вбросил монету и забрал.

– Слушай, Григор, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты теперь правда за Жнецов говоришь?

– Роман был лидером двадцать лет, – наконец сказал Григор каменным голосом. – Подобрал меня, когда я был никем.

Стёпа повернулся. Великан говорил, глядя на Морана.

– Роман научил меня, что сила без головы – это просто мясо для чужих мечей. Двадцать лет учил. Крикнул за всё время два раза – и оба раза я заслужил. Остальное – тихим таким голосом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Григор дёрнул цепь. Моран пошатнулся, но не поднял головы.

– Когда он пошёл освобождать Альфу Огня – он знал, что не вернётся. Сказал мне: «Григор, если не вернусь – деревня на тебе.» Я ответил: «Вернёшься.» А он посмотрел на меня и ничего не сказал.

Стёпа молчал. Вокруг шумел рынок – торговцы кричали, звери рычали в клетках, грузчики ругались, но вокруг Григора тишина стояла такая, что казалось, камни слушают.

– Он пожертвовал собой не ради Альфы, – продолжил Григор. – Ради будущего, понимаешь, Стёп? Прилив приходит – а защитить некому. Роман это знал. И пошёл, чтобы у всех был шанс.

Отшельник повернулся к парню.

– Теперь кто-то должен довести его дело до конца.

– Макс? – нахмурился Стёпа. – Классно твой Роман всё решил.

– Я не хотел этого…

– А точно не хотел? – спросил Стёпа.

Григор посмотрел на него так, будто парень спросил что-то на другом языке.

– Точно? – повторил он. Слово прозвучало чужим в его рту. – Не в этом дело, парень. Дело – в «надо». Роман не хотел умирать. Он хотел вернуться в деревню, сесть у очага и напиться вишнёвой настойки.

Моран на цепи впервые за всё утро поднял голову. Григор это заметил – огромная рука сжала цепь крепче.

– А ты смотри в землю, чёртов ты идиот, Моран, – сказал великан тихо, без злости. – Ты своё «надо» уже сделал. За тварь, которая тебя выбросила, когда ты стал не нужен.

Моран опустил голову обратно.

Стёпа хлопнул Григора по плечу – потянулся, еле достал, и ладонь шлёпнула по каменному предплечью великана с таким звуком, будто ударили по стене.

– Нормально, здоровяк. Мы поможем.

Григор посмотрел на него сверху вниз. Стёпа был полторы головы ниже – худой, с копьём, которое было длиннее его самого. Смешной парень.

И отшельник неожиданно усмехнулся.

– Роману бы ты понравился, – сказал он. – Он любил мелких с большой пастью.

Стёпа громко, от души расхохотался. Даже Моран на цепи дёрнул уголком рта – хотя, может, показалось.

Они пошли дальше по рынку. И если бы кто-то из островитян обернулся вслед и подумал, что странная это компания – он был бы прав.

Странная.

* * *

Лану я нашёл на берегу.

Она стояла по колено в прибое – босая, в мокрой рубахе, облепившей тело – и рубила воздух мечом Вальнора. Рубила так, будто от каждого удара зависела чья-то жизнь.

Движения были злые. Ритм сбивался – замах слишком широкий, инерция клинка заносила вправо, и Лана рычала сквозь зубы, выдёргивая меч обратно.

Я стоял на камнях и смотрел, как она дерётся с призраком.

Минут через пять она остановилась. Мокрые волосы облепили лицо, руки тряслись. Клинок воткнулся в песок, и Лана оперлась на рукоять обеими руками, уронив голову.

Я подошёл.

– Сломаешь.

– Он крепче, чем выглядит, – сказала пантера, не поднимая головы.

– Да я не про меч. Скорее про тебя.

Лана подняла голову. Руки были стёрты до крови, ладони в свежих мозолях. Девушка тренировалась не первый час.

– Он слишком тяжёлый для меня, – сказала она, глядя на клинок. – Под оборотня-мужчину. Я меньше.

– Тогда зачем?

Лана выдернула меч из песка и покрутила его в руке – кисть дрожала от нагрузки.

– Потому что это всё, что от него осталось. Меч и память. Если я не смогу нести его оружие – значит, я его не достойна.

– Вальнор не хотел бы, чтобы ты калечила себя ради его меча.

Лана посмотрела на меня.

– А чего бы он хотел, Макс?

Я взял её за запястье. Осторожно, проверяя мозоли, ощупывая содранную кожу. Ладони были горячие и мокрые, и под кожей пульсировала стихийная энергия, которую Нюх маны читал как тёмный, плотный поток.

– Слушай… Банально, но скажу. Твой отец хотел бы, чтобы ты жила. Вот и всё.

Она убрала меч в ножны и села на мокрый песок. Я сел рядом – плечом к плечу.

Мы молча слушали прибой. Ветер с юга нёс тяжёлый запах Раскола, а тёплые волны накатывали на босые ноги.

– Мне нужно научиться владеть этим мечом, – сказала Лана через минуту. – Не как отец. По-своему.

– Тогда перестань рубить, как медведь.

Она улыбнулась и вдруг быстро поцеловала меня.

– Что… Прямо покажешь?

– Я охотник, а не фехтовальщик.

– Ну Охотники же знают, как двигаться? Этого хватит.

Следующий несколько часов мы провели на берегу.

Лана была быстрой – быстрее, чем должна быть девушка её размера, и это была кровь пантеры. Проблема была в том, что она пыталась компенсировать тяжесть клинка силой, которой не хватало.

Я поправлял распределение веса. Заставлял её двигаться так, чтобы тяжелый клинок плел восьмерки вокруг её тела, а не вырывал плечо из сустава с каждым замахом.

К концу тренировки Лана двигалась иначе. Клинок Вальнора рассекал воздух длинными, скользящими дугами.

– Лучше, – сказал я.

– Знаю, – ответила она. – Есть ещё кое-что, чего мы не сделали.

– Чего?

И она набросилась на меня.

В общем… работа телом. Во всех смыслах.

* * *

Стая занималась волчонком.

Вернувшись в дом, мы с Ланой застали картину, от которой остановились в дверях двора.

Старик рыл яму.

Росомаха стояла посреди двора и методично, основательно ковыряла землю когтями. Загребала грунт, отбрасывала его и загребала снова. Глубокая яма росла на глазах.

Волчонок сидел рядом и смотрел. Щенок впитывал каждое движение – как ставить лапу, как загребать, как упираться задними ногами для рычага.

Потом Старик остановился и фыркнул. Отошёл на шаг и посмотрел на волчонка.

Малыш подбежал к яме. Маленькие лапки неуклюже заскребли по грунту, разбрасывая землю во все стороны. Волчонок рыл носом больше, чем когтями, и через минуту морда была чёрной от земли, а яма углубилась на ладонь.

Старик подошёл и ткнул щенка носом в бок, поправляя стойку. Волчонок пискнул, переставил задние лапы и заскрёб снова. Земля летела из-под маленьких когтей уже не во все стороны, а назад – как положено.

Росомаха одобрительно фыркнула.

От Старика волчонок получал упрямство и основательность. Копай. Не торопись. Делай правильно.

Актриса, в свою очередь, лежала, свесив лапу, и наблюдала за мальцом с профессиональным интересом. Когда щенок, довольный собой, выбрался из ямы и затрусил мимо, рысь ударила.

Лапа мелькнула – и волчонок кувыркнулся в пыли. Вскочил, ошалевший, и закрутил головой – откуда? Актриса лежала на парапете в той же позе, будто не шевелилась.

Волчонок затрусил обратно мимо парапета – и снова лапа. Шлёпок по заднице вышел несильный, но обидный. Щенок подпрыгнул, развернулся – рысь невозмутимо вылизывала когти.

Третий раз. Четвёртый. На пятый волчонок дёрнулся в сторону за мгновение до удара. Лапа Актрисы прошла мимо. Рысь подняла голову и зевнула: Молодец, первый успех.

На десятый раз волчонок уворачивался уже через раз. На двадцатый – стабильно. Маленькое тело научилось чувствовать опасность шкурой, инстинктом – тем звериным чутьём, которое Актриса терпеливо оттачивала в нём.

Красавчик наблюдал за всем этим с крыши. Горностай сидел на самом краю, свесив мордочку, и следил за каждым движением волчонка.

Щенок чувствовал его – поднимал голову после каждой тренировки и смотрел наверх. Просто так, иногда даже тогда, когда Актриса снова не шлёпала его лапой.

Красавчик не спускался. Каждый раз, когда волчонок поднимал морду, горностай вжимался в камень и отползал от края.

– Он тебя загипнотизировал, Красавчик, – сказал я. – Или ты его.

Горностай фыркнул, запрыгнул на плечо и залез за пазуху. Маленькое сердце колотилось.

* * *

Вечером я сидел напротив Морана. Григор молча встал за спиной… с топором.

Бывший друид тени поднял голову и посмотрел на меня мутным взглядом.

– Чего ты хочешь? – Голос был хриплый, сорванный. – Информацию? Бери. Мне уже всё равно.

– Где Сайрак?

– У самого вашего Раскола. Готовит ритуал.

– И?

Моран закашлялся и отплевался на пол клетки.

– Вы его серьёзно ранили. Но он там. К Приливу восстановится.

– Как его убить?

Моран тихо, надломлено рассмеялся.

– Что сделать? Убить? Это как, например зарезать? Ты тупой, Зверолов. Он питается прямо из Раскола.

Я сделал шаг вперёд. Не собирался бить его, просто позволил той тёмной дряни в моём ядре самую малость приоткрыть глаза.

Зрачки Морана расширились. Он скукожился, почувствовав запах той самой Смерти, которой сам поклонялся.

– Как. Закрыть. Раскол? – произнёс я. Мой голос прозвучал так, словно к горлу прилипла могильная земля.

Моран сглотнул. Спесь мгновенно слетела с него, остался только голый, животный инстинкт перед хищником более высокой пищевой цепи.

– Семь стихий… – выдавил он, глядя не на меня, а куда-то сквозь меня, во Тьму. – Альфы. Он никогда не говорил о таких слабостях… Но может быть… Если ударите стихиями по Расколу одновременно… вы отрежете Сайрака. Сделаете его смертным. Или убьёте. Или как-то иначе, я не знаю!

Моран тяжело задышал. Конечно, он не мог знать ответа.

Я сделал паузу, а потом задал самый главный вопрос – тот, который тяготил больше всего.

– Ты владел призывом… Отголосков тех, кто погиб. Карц, Радонеж. Могу ли я как-то… Вернуть того парня, что призвал Альфу жизни?

И он расхохотался.

– Думаешь если вычистил моё ядро, можешь что-то? Ничего ты не сможешь!

Григор за спиной шевельнулся.

– Я заберу его к Жнецам, – сказал великан. – Деревня должна знать, что произошло. И он ответит за то, что делал с людьми.

Я кивнул.

– Он твой.

Моран смотрел на нас без выражения. Сломанный инструмент, выброшенный хозяином.

* * *

Альфу Огня я нашёл на скалах за домом – тигр лежал на плоском камне, подставив бок последним лучам заката. Золотая шкура тускнела в вечернем свете.

Нюх маны показывал его огромную силу.

Я сел рядом.

Закат окрашивал море в цвета крови.

– На арене я поглотил ядро друида, – сказал я. – Морана. В тот момент, когда терял рассудок и превращался в Зверомора. Оно во мне – я чувствую его.

Альфа Огня открыл один глаз. Золотой диск, в котором плавились закатные отблески.

– Зачем ты это сделал? Надеешься вернуть мальчишку?

Я усмехнулся без веселья.

– Я не идиот, Тигр. Те, кто ушел за кромку, там и остаются. Тайга меня этому давно научила. Мика отдал свою суть, сгорел без остатка, чтобы выпустить Альфу Жизни. Но ядро друида – это концентрат энергии, завязанный на манипуляции с душами. Я забрал его не для того, чтобы воскрешать мертвецов… Хоть и думал об этом там, на арене. Теперь – нет.