Текст книги "Всадники ветра (Двойники)
Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Том XVII"

Автор книги: Николай Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

О том, что показал на допросе профессор

Месяца за три до описанных выше событий, английский джентльмен сэр Джон Кэрч выезжал в Советскую Россию по делу научно-исследовательского характера. Отправление должно было состояться в среду утром. Вечером во вторник скромно одетый молодой человек неопределенной наружности сел на кончик глубокого кожаного кресла, сбоку письменного стола в полутемном кабинете.

За самим столом громоздилась грузная фигура в черном, с пожелтевшей белой розой в петлице. Человек говорил раздельно и медленно, вперив глаза в граненый край стеклянной чернильницы.

– Итак, мистер Аткинс, вы едете в недра страны, изучение которой…гм… является одной из основ деятельности нашего братства. Членом-соревнователем этого братства вы имеете честь состоять! Вероятно, вы помните устав… каждый удобный случай, каждый подходящий момент должен быть использован вами в общих интересах. Вот некоторая сумма, ассигнованная вам лично. В случае же удачных сообщений…

В среду утром сэр Джон Кэрч выехал из Лондона. Через N-ное количество дней он прибыл в Медынск со своим личным секретарем.

Это прибытие и все пребывание в городе было обставлено предельной тайной. Англичанин, едущий на поиски советского клада, предпочел не подвергать свое имя возможной широкой огласке.

Дело было сделано ловко и незаметно. Мешок с золотом лежал в неприкосновенности в обозначенном по плану месте. Англичанин честно поделился с профессором, уплатив советскими деньгами стоимость царского золота. Как выяснилось потом, профессор и не подозревал сначала, что принимает участие в чем-то, очень похожем на государственное преступление. Старые знакомые расстались, чтобы не встречаться больше никогда.

Маленькая заминка произошла с секретарем Кэрча. Случайно увидав одного из медынских красных летчиков, он задался упорной мыслью получить его портрет. Но портрета Иванова в местных фотографиях не оказалось.

Оставалось сделать новый снимок, конечно, тайно, во избежание расспросов и подозрений. Для этого Аткинсу удалось даже убедить своего патрона на лишний день отложить отъезд из Медынска.

В этот последний день представился удобный случай – военлет зашел с товарищем в пивную.

За три рубля заведующий, заверенный, что это только милая шутка приятеля, разрешил Аткинсу устроиться за дверью смежного помещения. В весеннем, солнечном свете лицо Иванова выступало очень ярко. Легкого щелканья аппарата за дверью не услышал ни один человек…

Хозяин не знал, конечно, членом какого общества состоял маленький фотограф. Он не знал, что Аткинса поразило полное сходство лица Иванова с лицом одного из членов президиума «всадников ветра». Снятый портрет должен был служить вещественным подтверждением этого странного совпадения.

Затем англичане, нагруженные золотой наличностью, спокойно уехали в Москву.

Но тут то и началось самое главное.

Дело в том, что в Москве, остановившись в одной из гостиниц, сэр Джон умер от разрыва сердца.

Благодаря своей близости к нему, Аткинс первым узнал об этом печальном событии.

Он вошел в номер своего начальника и увидел его, неподвижно сидящего на кровати в халате и в ночных туфлях. Лысая голова была опущена на грудь, безбровые, серые глаза мутно смотрели в пол. Аткинс коснулся его плеча – тучный англичанин начал клониться вбок. Он был мертв, мертв, как конституция Северо-Американских Соединенных Штатов!

Он был мертв, мертв, как конституция Северо-Американских Соединенных Штатов!

Будучи человеком неопределенной наружности, Аткинс, тем не менее, имел очень твердые правила жизни.

Он понимал – мертвому не нужны бренные блага нашей земли, в то время как живому они могут принести вещественную пользу! Он взял маленький тяжелый чемоданчик из багажа Кэрча и незаметно перенес его в свой номер. Потом, вернувшись в комнату Кэрча, поднял шум и заявил о смерти своего патрона.

И снова прошло N-ное количество дней.

Аткинс сидел в кабинете человека с белой розой и излагал ему подробности дела. Опустил он только одну незначительную подробность – подробность с золотым мешком.

Человек за столом поднял желтое, мешковатое лицо к несколько минут испытующе смотрел на собеседника. Потом уверенно положил на стол руку в белой перчатке.

– Мистер Аткинс, вы сказали не все! – медленно произнес человек с белой розой.

– Клянусь честью… – подскочил Аткинс на стуле.

– Бросьте клясться несуществующими вещами. Вы сказали не все! Неужели же вы будете уверять, что оставили золото большевикам! Если вы скажете – да, вы солжете!

– Честное слово… то есть нет, сэр! Да, я, конечно… конечно, было бы позорно оставить деньги этим варварам… Если братство требует, я готов… уступить часть… – совсем завял Аткинс.

Человек во фраке сделал плавный жест.

– Успокойтесь, братство не нуждается в этих грошах. Нам нужно другое…

Братство ценит вашу сметливость и рвение. Вы доставили нам портрет двойника одного из «всадников ветра». Это хорошо. Мы подумаем, как использовать его. Кроме того, вы передадите мне записки этого летчика и все к ним относящееся. Понятно? Наконец, будьте готовы подвергнуться небольшому допросу…

И вот в полутемном кабинете и в большом зале, вокруг черного стола стал созревать план очередного удара по разливающейся в мире красной опасности.

Через два месяца в Медынске состоится торжественный выпуск красной эскадрильи. Если выпуск будет сорван каким-нибудь несчастьем – это будет славный ход братства! Но с какой стороны? Взрыв заводов – но ведь это трудноисполнимо! Пожар аэродрома? Тоже самое! Разве только в известной комбинации – например: взрыв, сопровождаемый убийством членов правительства. Да, пожалуй, это подходящее дело.

На последующих заседаниях тринадцать джентльменов начали обсуждать подробности предприятия.

Нападение в воздухе – это, конечно, лучший исход. Полная беззащитность жертвы, легкость бегства, сравнительная несложность выполнения… В это же время в городе… Участники обоих частей дела должны действовать самостоятельно!.. Не хватало только некоторых деталей. Эти детали принесла сама жизнь – принесла в лице женщины, известной нам под именем Нины Павловны Добротворской.

Ее первое соприкосновение с братством произошло в несколько необычайной форме.

Был обычный лондонский вечер – над городом вис молочный туман, фонари и квадраты витрин мутными пятнами проступали в белом мраке. По тротуару медленно постукивал тростью солидно одетый человек. Он остановился у одной витрины. Его внимание привлекла фигура, неподвижно стоящая в ярком свете, отбрасываемом шлифованным стеклом.

Это была женщина, зябко кутающаяся в резиновый макинтош. Бросив новый взгляд, джентльмен увидел молодое лицо, прозрачный синий зрачок и свежий красный рот. Он уже прямо стал всматриваться в нее. Она перешла к соседней витрине.

Она перешла к соседней витрине.

Джентльмен снова стал рядом. Женщина оглянулась, нащупывая глазами полисмена. Господин с тростью сделал успокоительный жест.

– Подождите, мисс! Поверьте, я не имею к вам никаких притязаний эротического – гм – характера. Мое дело серьезней. По некоторым признакам могу определить, что вы русская?

Женщина удивленно кивнула годовой.

– Вы русская, находитесь без приюта, следовательно, вы эмигрантка! Не будем входить в подробности. Может быть, вас бросил последний любовник, может быть, вы сами ушли от него. Поверьте, – джентльмен не обратил внимания на возмущенный жест собеседницы, – это не интересует меня! Меня занимает, насколько вы смелы и находчивы и насколько не любите теперешнюю Россию!

– Ненавижу! – горячо вырвалось у женщины.

– Мисс, как вы вероятно заметили, я обладаю замечательной способностью угадывать некоторые вещи. Я оценил в вас особу, подходящую для моего дела. Встреча с вами навела меня на удачную мысль. Разрешите познакомить вас с некоторыми фактами.

Мисс, я председатель братства «всадников ветра», братства, тайным образом входящего в общую организацию британских фашистов. Однако, у нас выговорено право действовать вне зависимости от общих уложений.

Значительные капиталы некоторых членов нашего братства, всецело предоставленные в наше распоряжение, позволяют нам довольно – гм – успешно проводить свою работу.

Наша цель – уничтожение и сведение на нет коммунизма путем его полного дискредитирования! Большевики отрицают свою причастность к террористическим актам – мы устраиваем так, что многие из них, устроенные специально нами, приписываются работе Коминтерна! Может быть, вы слышали о неудачном покушении на турецкого премьера, о покушении, повлекшем за собой массовые аресты левых? Может быть, помните взрыв в Аргентине? Другая часть нашей работы протекает в несколько иной плоскости…

Мы предлагаем вам принять участие в одном деле, для проведения которого нужно ехать в саму Россию. Думаю, что, будучи в некотором роде обиженным лицом, желая отомстить и, в то же время испытывая некоторые финансовые – гм – затруднения, вы не откажетесь пойти на наши условия!

…Следующие дни протекли для будущей Добротворской в крайне противоестественных занятиях…

Она поселилась в глухом имении, среди столетнего парка. Ежедневно из этого имения неслась гулкая и частая стрельба – прекрасная незнакомка училась владеть пулеметом. Потом в этом же парке начались полеты.

Все это знали местные власти, но разве богатый пэр – владелец многих акров земли и леса – не имеет права позволить себе некоторые причуды?

И через три недели женщина, найденная благодаря гению председателя «всадников ветра», в изящном дорожном костюме, с документами Нины Павловны Крамской, урожденной Добротворской, в кармане, отправилась в далекий путь. Она ехала к своему нежно любимому отцу – профессору Добротворскому, который, ничего не подозревая, не чувствуя нависшей над ним тучи, спокойно жил в далеком, маленьком Медынске.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

О том, что показал на допросе профессор (продолжение)

Людям, заранее обдумавшим каждую мелочь медынских событий, картина их проведения в жизнь рисовалась в довольно несложном виде.

Нужно во что бы то ни стало отвлечь Иванова – оригинал фотографии – из города в ночь кражи самолета. Он должен быть непременно удален в эту ночь, ничто не должно испортить выполнение плана! Способ такого отвлечения подсказывала сама жизнь – нужно заинтересовать его предотвращением мнимой кражи народных денег, денег, тайно похищенных и увезенных месяца полтора назад. Нужно кровно вовлечь его во всю эту историю!

Но уже в процессе выполнения этого плана явились новые возможности: встреча с Маком натолкнула женщину на мысль сделать его невольным пособником всего дела, прельстив своей полуоткровенной доступностью. Находка Маком портрета дала мысль набросить тень на самого Иванова. В письмо профессора была вставлена фраза о его знакомстве с военлетом. Случай с выстрелом еще больше укрепил эту попытку, но фашисты не рассчитали одного: не рассчитали проницательности и огромной выдержки самого Иванова, не пошедшего на приманку…

С момента приезда Добротворской в Медынск, показания профессора принимают наиболее нервный и запутанный характер.

Общая ясная картина превращается в ряд бессвязных обрывков с сильной примесью истерии. Появляется масса недомолвок, жалобных восклицаний, обвинений по неизвестному адресу. Только комбинируя и сопоставляя все эти моменты, мы можем построить такую приблизительную картину случившегося:

Когда «Нина Павловна» приехала в Медынск, сопровождаемая полувлюбленным Маком, она взяла извозчика и, уже в одиночестве, подъехала к жилью человека, которого не видела никогда в жизни. Профессор, по обыкновению, сгибался над чертежами в своем кабинете. Отворила калитку уже знакомая нам полусонная баба.

Нина Павловна дала прислуге рубль, приказала провести себя в дом и сообщить хозяину, что с ним желает говорить неизвестная дама.

Добротворский появился в обычном виде, с поднятым, запахнутым на голой шее воротником, с припухлыми от утомления глазами, с всклокоченным венчиком рыжих волос. Он остановился в дверях и с недоумением уставился на удобно расположившуюся среди комнаты посетительницу.

– Профессор, – чарующим, звонким голосом сказала Нина Павловна, – потрудитесь услать куда-нибудь прислугу и уделить мне для разговора пять минут!

Профессор продолжал щуриться, не двигаясь с места. Нина Павловна подошла к двери и, убедившись, что с этой стороны нет никакой опасности, снова вернулась на место.

– Ну, хорошо! – она игриво закинула ногу на ногу. – Эта женщина далеко и не услышит! Дело в том, что я должна сообщить вам неприятную новость. С этого дня в течение некоторого времени вы должны принять меня и содержать в качестве вашей единственной дочери!

– Моей дочери? – профессор испуганно схватился за дверь. – Но у меня нет дочери! Уверяю вас, у меня никогда не было и не будет дочери! – профессор опасливо покосился на чемодан приезжей.

Нина Павловна засмеялась снова звонко и зазывающе.

Нина Павловна засмеялась снова звонко и зазывающе.

– Не будет? Вы так уверены в этом? – Она вдруг легко вскочила со стула. Подняв в ужасе руки, профессор отступил в угол комнаты. – Но, дорогой мой папочка, ведь я так люблю вас! Ведь мы не виделись так давно! Профессор, шутки в сторону! – серьезно заявила она, заслоняя собою дверь. – Хотите вы или не хотите временно принять меня в качестве своей дочери?

– Но это нелепо! Я не сделаю ничего подобного! – заговорил Добротворский плачущим голосом. Он тяжело опустился на стул, еще носящий легкий аромат ее заграничных духов.

– Профессор, – продолжала посетительница, – у вас отрезаны все пути, вам нет выхода. Вы украли и, вероятно, уже частью истратили государственное имущество – золото СССР. У меня все документы – ваша переписка с Джоном Кэрчем и остальное. Вы знаете, какое наказание следует за такое преступление? Да, кроме того, – переменила она тон, – вам, вероятно, мало полученных денег. Вам нужно еще. Я могу предложить вам пять тысяч наличными, а в случае отказа…

– Но з-з-зачем же? Зачем? – заморгал глазами профессор. – И в какой мере…

– Вы останетесь совсем чисты в этом деле, – спокойно сказала незнакомка. – Нам – мне и моему другу – он прибудет сюда под именем Кэрча, который – к вашему сведению – скоропостижно умер в Москве – необходимо некоторое время инкогнито пробыть в городе. Сказать начистоту – нужны некоторые снимки аэродрома и аэропланов. Мы исчезнем, как пришли, а вы получите назад ваши письма и еще порядочную сумму денег.

Профессор был поставлен в тупик таким прямым нажимом. Ему – жалобно признавался он – не оставалось никакого выхода. К тому же, на очереди был ряд срочных чертежей. И с закрытыми глазами, стараясь не думать о будущем, он отдался течению событий.

Он принял свою мнимую дочь, отвел ей одну из комнат, так же покорно встретил мертвеннолицего двойника Иванова и снова ушел в свои выкладки и вычисления.

Тревога снова начала мучить его только после случая с ночной стрельбой.

В первый раз он понял серьезность создавшегося положения.

К тому времени он знал уже все, кроме главной цели фашистов и кроме того подвоха, который готовят за его спиной. «Всадники ветра» решили выставить его главным организатором убийства – обиженным тружеником науки, мстящим власти за несчастья поруганной родины.

Только в ночь покушения, перед самым отлетом фашистов, Добротворскому открылся истинный смысл замышляемого.

Он узнал об этом совсем случайно.

Он делал последние – чистовые – вычисления предельной быстроты ракеты. Была глухая ночь. Его лампочка внезапно потухла. Она перегорела. Лишняя лампа находилась в кухне – профессор двинулся за ней. Дорога лежала мимо комнаты его мнимой дочери.

Из-за дверей доносился горячий спор вполголоса. Спор шел о нем самом. Уловив несколько слов, профессор замер у двери. Голос Нины Павловны говорил:

– Сказать откровенно, мне жалко старика. Одно – мстить ненавистной власти, другое – подводить своего же брата! Подумайте – он ведь и не подозревает, какую тяжесть мы взваливаем ему на плечи! Убийство членов правительства – подумайте! По-вашему, что сделают с ним за это?

– Расстрел! – мрачно и уверенно прозвучал голос двойника Иванова.

У прижавшегося к замочной скважине хозяина застучали зубы и завертелось в глазах. Он продолжал слушать:

– Я нахожу, – горячо сказала его защитница, – что мы не должны допускать ничего подобного. Сейчас же все сообщим ему! Пусть уезжает и где-нибудь спрячется пока! Нам хорошо, собьем Юнкерс, перелетим границу, а он…

– Это невозможно! Во-первых, он трус и выдаст нас, а во-вторых, «всадникам ветра» выгодно выставить акт, как протест угнетенной интеллигенции. Профессор – главный организатор, летчик и этот журналист – сообщники. Никто не поверит истории с двойником, Добротворского расстреляют…

Профессор чувствовал густую чернильную тушь в глазах и сухую оберточную бумагу вместо языка. Бежать в милицию… Предотвратить… Но с ужасом он увидел, что непоправимое совершилось – его дрогнувшая рука уперлась в дверь, и белая поверхность начала отходить внутрь.

Оттуда послышались быстрые шаги! Дверь распахнулась – в ней стоял англичанин с плоским свирепым лицом. Профессор бросился бежать.

Он услышал прыжок и отчаянный крик сзади. Толстые пальцы сдавили его шею. Задыхаясь, он опустился на пол.

Он очнулся в полной темноте, со всех сторон стянутый веревками. В соседней комнате снова шел разговор. Разговор сразу замолк.

За окном послышалось падение тяжелого тела. Наступил внезапный свет. Двое сообщников внесли в комнату и положили рядом труп Иванова. (По безвольности и неподвижности тела профессор был уверен, что это именно труп).

Так заканчиваются показания Добротворского. Дальше он не видел ничего – ничего, кроме сквозного мрака грязной тряпки, сжимающей его веки. Его куда-то тащили, рядом с ним положили другое тело. Снаружи щелкнул замок. А затем последовало то, о чем уже знают читатели этой книги.

С окончанием этого допроса, кончается роль профессора в нашей истории. Но в заключение автору хочется привести те несколько слов, которыми закончил Добротворский свои показания:

– Я знаю, что мне грозит расстрел, – слабым голосом сказал Добротворский, сдерживая нервную дрожь губ. – Я знаю, что виноват перед властью. Но прошу отложить на неделю исполнение смертного приговора. Я заканчиваю последние чертежи реактивной ракеты, вполне осуществимой в наших условиях. После их окончания… – у профессора перехватило дыхание. Он закрыл лицо руками…

Автор должен отметить, что недельного срока далеко не хватило для окончания работ. В камере одиночного заключения скромный сын науки уже много месяцев делает все новые и новые схемы. И, кажется, до сих пор реактивная ракета остается делом далекого будущего. Автор боится, что и к концу наказания – трехгодичного заключения, к которому был приговорен Добротворский – его работа останется на той же, прежней степени развития.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

О том, как взлетела эскадрилья «Ленин»

– На этой машине должен был взлететь Иванов, – сказал Мак сидящему рядом Фенину.

Они находились внутри ограды аэродрома, в первых рядах наскоро сколоченных скамей для зрителей. Перед их глазами, далеко на ровной темной площади выстроился ряд новых машин с копошащимися около людьми. Одна за другой, медленно и плавно, сверкая пропеллерами в утреннем солнце, поднимались в высь распластанные птицы – самолеты новой эскадрильи.

Летнее блестящее небо неподвижно гремело мерным боем мощных моторов. Самолеты взбирались выше и выше, выстраивались один подле другого, составляли какой-то сложный узор.

– Слушайте, Фенин, – нервно опустил Мак здоровую руку на плечо маленького техника, – честное слово, я считаю, что этот Иванов замечательный человек. Он герой, герой в подлинном смысле слова. Такая выдержка, такая сила характера! Смотрите, после всех этих ночных передряг, после воздушного боя он находит силу подниматься для таких сложных полетов! Я удивляюсь ему! Это человек без нервов, Фенин! – восторженно докончил Мак.

Фенин задумчиво смотрел в рокочущее небо.

Уже все самолеты – три десятка сияющих новизной, стройных аппаратов – сверкали и передвигались в бесконечной синей пустыне. Фенин перевел глаза на Мака.

– Иванов совсем не герой! – медленно и задумчиво сказал Фенин, – то есть, если хотите, герой, но герой в новом, далеко не в прежнем смысле слова. К примеру сказать – вот мы видели его садящимся внутрь, видели, на какой машине он поднялся. А теперь… теперь он один из многих, безымянный всадник самолета, там, высоко наверху. Так примерно и в жизни…

Фенин помолчал.

– Смотрите, – заговорил он снова, – конечно, Иванов ловко прошел всю историю, проявил себя с исключительно хорошей стороны. Но это только случай, слепой, неверный случай, что он, а не кто-нибудь другой оказался похожим на того, убитого утром! Если б судьба – по старому миру выражаясь – взяла в переплет другого кого, – другой поступил бы на месте Иванова так же – более-менее удачно, конечно. Нет, вы совсем не правы, товарищ – Иванов не герой, Иванов только представитель нашего класса – крепкого, пришедшего к власти, закаленного в боях пролетариата!

Его слова прервал восторженный гул и рукоплескания пестрой толпы – людей, сидящих за их спиной, плотным слоем столпившихся вокруг ограды. Все эти люди устремляли вверх светлые пятна восторженных лиц. Фенин и Мак взглянули тоже.

Уверенно режущая воздух эскадрилья выстроилась в четкую фигуру. Самолеты медленно летели над толпой, как бы вбирая в себя мысли и чаяния всех этих стоящих внизу. В строгом порядке, вытягиваясь в кривые линии, изменяя местоположение, они буква за буквой составляли огромное, выступающее на небесном фоне, слово. И это слово было – ЛЕНИН – гордое название первой оригинальной боевой эскадрильи СССР.

Призывный рев громкоговорителя, установленного в центре аэродрома, перенес общее внимание сюда.

Из черного рупора рвались отрывистые, гулкие слова речи. С деревянной, украшенной красным трибуны говорил маленький рабочий – один из членов ЦИК’а, прибывший на торжество из Москвы.

– Товарищи, – хрипло выкрикивал усилитель, – мы присутствуем на большом торжестве – торжестве демонстрации мощи и величия нашего воздушного флота. Этот праздник чуть было не омрачило покушение фашистов – благодаря усилиям некоторых товарищей, контрреволюционная попытка пресечена в корне. И теперь – перед лицом этой стаи красных орлов, одной из многих стай нашей республики, я говорю: наш воздушный флот – залог победы трудящихся всего мира. Товарищи, будем строить этот флот – лучшее орудие борьбы и лучшее средство сообщения!

Высоко над головами собравшихся быстро перестраивались самолеты. Вот один стал медленно обходить другие, вот целая линия изогнулась в причудливый узор. На голубом, сверкающем небе буква за буквой появилось и снова исчезло одно многозначительное слово: «АВИАХИМ».