Текст книги "Всадники ветра (Двойники)
Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Том XVII"

Автор книги: Николай Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В которой разъясняется главная тайна

Последним вскочил Мак. Шофер повернул руль. Тоскующим ревом будя население изб, оставляя позади недоумевающего Бубнова, два световых снопа рванулись через деревню.

Автомобильная гонка – какими словами описать ее? Какие слова – грубые, короткие и сжатые – нужны для передачи качки несущегося вихрем аппарата с лакированной, опущенной к земле мордой, оглашающей ревом пыльную дорогу?

Как описать смену обстановки – изумленно проносящиеся назад дома, вытянувшиеся в струнку столбы телеграфа, замерших по краям дороги прохожих? А если дело происходит ночью, на темной грани рассвета, когда зеленый воздух густ и вязок, если авто дан полный ход и три сердца в нем бьются в такт стальному сердцу мотора – каждый честный человек себя бессильным в таком случае!

Дорога свернулась, как твердый лист долго пролежавшей в виде свитка бумаги. Автомобиль влетел в Медынск.

– К дому Добротворского, – рявкнул Фенин в ухо молчаливому шоферу. – Там разберем, – отнесся он назад, – огибай к задней стене, к задней, знаешь, проулок за домом! Вот сюда! Стой!

Если бы жители Медынска проснулись в этот день на несколько часов раньше обычного времени, они увидели бы странную картину в узком переулке за улицей Марата. «Картина, – мелькнуло у Мака, – слегка напоминает киносъемку, момент – ограбление банка в Калифорнии».

Трое соскочили с автомобиля и бегом бросились вдоль задней стены сада Добротворского.

В своей дальней части стена поросла лопухом и высокими, густыми кустами. В тени одного из них открывалась узкая щель, образованная двумя раздвинутыми досками ограды. С той стороны щель закрывали разросшиеся ветви кустов заброшенного сада.

Сначала Маруся, следом Фенин и Мак протиснулись внутрь. По рукам ударило зеленое пламя крапивы. Они выбежали на дорожку.

Перед ними был спящий дом, с темными слепыми окнами, с покосившейся террасой. «На этой террасе, – вспомнил Мак, – дочь профессора приняла его впервые».

Он сунул пальцы в карман, стиснул ручку револьвера. В то же время Фенин вытащил свой, и большими прыжками двинулись к террасе.

Первая – отворенная – дверь подалась без видимого усилия. Трое вбежали и остановились в первой комнате дома.

Она была пуста и скромна, имела вид обычного буржуазного жилища. Старательно покрытый, уставленный тарелками стол, дешевый буфет в углу, три стула – все это несколько охладило горячность ворвавшихся.

Фенин обвел комнату глазами и невольно опустил оружие в карман. Мак имел вообще разочарованный вид.

Шли открывать преступление – такое необычайное и фантастическое, – ожидали беспорядка, пятен крови, сдвинутой мебели, по крайней мере, а врываются в обыкновенный, скромный дом. Из-за чего? Из-за того, что взбалмошная девочка увидела что-то подозрительное. А что, если все кончится тем, что сейчас откроется дверь, выйдет Нина Павловна или сам Добротворский и вежливо спросят, что, собственно, нужно нежданным посетителям.

Но по мере того, как шел осмотр комнат, эти мысли заменялись другими.

Дом действительно был покинут – были пусты и кабинет профессора с узким диваном в углу, и несмятая постель в комнате его дочери, и первая, еще раз осмотренная комната.

Выглянули на двор – там рычала и билась на цепи голодная собака. Даже прислуга – толстая баба, отворившая Маку в первый раз, ничем не выказывала своего присутствия. Дом имел совсем нежилой вид – такой же холодный и нежилой, как редакция вечером, после ухода последнего сотрудника.

Но Маруся не отчаивалась.

Раскрасневшаяся, с развевающимися волосами, она стала настоящим главарем поисков. Старательней ищейки МУР’а, слегка подавшись вперед, упругими шагами она переходила с места на место, отыскивая пропавшего хозяина. Остальные разочарованно стояли у выходящего во двор окна…

Что делать? Профессор исчез, исчезла его дочь, исчез англичанин, исчез заодно и военлет Иванов, втянутый в какое-то грязное дело. Маруся говорила о преступлении – следует без колебаний прежде всего сообщить в милицию… Громкий Марусин зов из сеней разбил общие колебания.

Маруся стояла в глубине коридора, тщетно пытаясь открыть тяжелую дверь маленького чуланчика. Амбарный замок угрюмо свисал с толстого затвора.

– Он там! – Маруся снова рванула дверь. – Послушайте: изнутри, оттуда – какие-то чудные звуки! Слушайте – вот!

Все замерли. Действительно, звуки были необыкновенны – кто то за дверью неравномерно ударял по полу чем-то твердым. Как будто ребенок, играющий, сидя на полу, и бьющий кубиками в лоск паркета! Мак представил сумасшедший образ – розовый бородатый профессор, присевший на корточки и с детским хихиканьем выполняющий эту функцию восьмилетнего человечка.

Но действительность превзошла все ожидания.

Выстрел в замок и несколько ударов ручкой нагана сбросили затвор на пол. Чуланная дверь открылась. Внушительное зрелище представилось освоившимся с тьмой глазам.

Здесь, между полками, уставленными пустыми жестянками и горшками, в вихрях пыли и паутины, поднятых свежим воздухом снаружи, лежали двое скрученных людей с обвязанными тряпками лицами.

Здесь, между полками, уставленными пустыми жестянками и горшками, в вихрях ныли и паутины, поднятых свежим воздухом снаружи, лежали двое скрученных людей.

Один из них был, несомненно, профессор – вытянутая фигурка в поношенной паре, торчащая розовая макушка с клоком рыжих волос выдавали его с головой. Другой – длинный, в одном нижнем белье – и производил, вероятно, звуки, слышанные снаружи, ударяя в пол пятками согнутых ног. Но кто был этот незнакомец?

Дружными усилиями Мак и Фенин вытащили его наружу, и Маруся слабо вскрикнула, когда с лица незнакомца сорвали обмотки. Перед ними был…

Перед ними был сам Иванов, с потным, багровым лицом, с глазами, блещущими от напряжении, с неподвижным, туго стянутым телом! Из полуоткрытого рта высовывался конец тряпичного кляпа.

Перочинный нож перерезал веревки и заботливые пальцы Маруси вытащили кляп. В то же время Мак и Фенин успели оказать аналогичную услугу полузадохшемуся профессору.

– Ну? Что случилось с ними? – еле слышно прохрипел Иванов.

Выпив залпом стакан поды, он, шатаясь, поднялся на ноги и, опершись на подоконник, повторил тот же тревожный вопрос.

– То есть с кем… с ними? – осторожно осведомился Фенин, глядя на вздувшиеся жилы лба Иванова.

– С ними… с теми, кто сделал нам это! Ну, с Джоном Корчем – моим двойником – и дочерью профессора! Фенин, неужели же ты ничего не знаешь? Неужели все это время вы убили на деревню? В то время, как под нашим носом проводится какое-то огромное преступление! – Иванов схватился руками за голову.

– Иванов, успокойся, ты путаешь, расскажи, в чем дело?

– Дело в том, что все мы обмануты, как идиоты! Этот клад, конечно, вы не нашли его… его выдумали враги советской власти, чтобы отвести нам глаза! В то время, как мы занимались чтением детских сказок, готовилось… Понимаете – этот Джон Кэрч – мой полный двойник!

– Двойник?

– Ну да! – Иванов немного передохнул. – После вашего отъезда мне показалось подозрительной канитель с кладом! Я не мог спать и решил все-таки пробраться в дом профессора. Обошел к задней стене сада – вспомнил рассказ Мака. Перелез, подошел к окну – темно, а как будто разговаривают! Стал слушать… минуты две… вдруг хватают сзади, удар по затылку… я лишился чувств!

– Когда я очнулся, – продолжал Иванов, оторвавшись от второго стакана, – я лежал раздетый и связанный – вот, как сейчас. Эта авантюристка, шпионка – я не знаю, кто она такая – занималась тем, что кончала обматывать тряпками лицо своего папаши! А Джон Кэрч стоял у зеркала, в левой руке держал парик, а правой преспокойно отклеивал свою острую бороденку! Когда он кончил, на меня взглянул мой живой портрет!

Когда он кончил, на меня взглянул мой живой портрет.

Он сел и, насвистывая, стал натягивать мой кожаный костюм…

– Но слушайте, Иванов, это какой-то бред! И вы можете сообщать это так равнодушно! – Только сейчас Мак заметил, как дрожат его собственные пальмы.

– Товарищ, – Иванов повернул к нему каменное лицо, – я говорю спокойно, чтобы сократить время рассказа! Маруся, поди в комнаты, там лежит платье англичанина!.. Так вот, он кончил переодеваться как раз тогда, когда дочь профессора Добротворского начала заматывать мое лицо.

Они подняли профессора и меня и стащили в этот чулан. С тех пор я не знаю ничего, что могло случиться. Знаю одно – там готовится, если уже не готово страшное политическое преступление. Вот!

Иванов стал лихорадочно зашнуровывать башмак. Сзади раздался слабый писк.

Все обернулись.

Профессор сидел на полу, стуча зубами, пил воду из стакана, поднесенного рукой Маруси. По волосатым щекам катились крупные слезы. Несколько раз он пытался говорить, но сдавленное горло не могло произнести ничего членораздельного.

– Успокойтесь, профессор, – Фенин попробовал поднять его с пола. – Не будьте же ребенком! Скажите – в чем здесь дело? Ваша дочь – кто она такая? На кой черт ей понадобилось так подло обойтись с вами?

Профессор поднял мутные от слез глазки. Его лицо было перекошено страхом и отвращением. Он мотнул головой и опять потянулся к стакану.

– Ну, профессор же! – вмешался Мак, – хоть немного возьмите себя в руки! Ведь только в ваших силах пресечь преступление! Скажите – ну? Ваша дочь?..

Профессор вдруг заговорил чужим срывающимся голосом.

– Она не моя дочь! – Мак отскочил с вытаращенными глазами. – Она авантюристка – член тайного общества фашистов! Они – этот фашист и она – заставили меня угрозами скрыть все – я не мог иначе! А теперь, теперь… расстрел… – профессор затряс головой.

– Но зачем вся эта комедия? Говорите! – Иванов бросился к Добротворскому.

– За тем… ваш двойник… эта авантюристка… они подготовляли… Нет, я не знаю, не знаю, что со мной будет! – профессор сумасшедшим жестом схватился за голову. Иванов, не переставая, тряс его за плечо.

Наконец Добротворский решился. Он робко поднял глаза на окружающих.

– Торопитесь – может быть, еще можно остановить! О, Господи! Дьявол! Эта авантюристка… эта авантюристка и мнимый Кэрч решили украсть самолет, перехватить в воздухе Юнкерс и расстрелять из пулеметов летящих на праздник членов правительства и Коминтерна!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

О том, как началась воздушная охота

В эту ночь события на медынском аэродроме развернулись в таком порядке:

Около двух часов в маленькую комнатку дежурного вошел высокий человек в черном кожаном костюме летчика. Дежурный дремал, полулежа на койке. Человек энергично растолкал его.

– Ты что ль, Иванов? Тебе чего? – полураскрыл глаза дежурный.

– Товарищ Мешков, вставай! Есть записка от начальника! Срочное задание! Смотри! – человек вынул из кармана предписание.

После дежурный рассказывал, что с первой же минуты пришедший показался ему не прежним, обычным Ивановым. Он двигался слишком быстро, говорил хриплым голосом, даже, как будто, с нерусским акцентом. В самом выражении его лица было что-то замкнутое и настороженное, непохожее на обычное выражение Иванова. Конечно, все это можно было сообразить только потом, когда выяснилась самая суть дела. А здесь: подумайте сами – к вам приходит один из старейших работников аэродрома, протягивает предписание, по-приятельски хлопает по плечу! Не будете же вы предполагать, что сам черт подшутил над вами, приняв чужой облик! Тем более, что выдержанное марксистское мировоззрение категорически отрицает возможность такого случая!

Еще, говорил дежурный, – его немного удивила необыкновенная холодность Иванова. Иванов всегда называл его по имени, а не официальным «товарищ». Но опять таки, не брать же на шиворот и не отправлять в ГПУ для расследования старого приятеля потому, что он говорит с вами не так тепло, как всегда! К тому же дежурный не спал всю прошлую ночь… Не говоря ни слова, он развернул предписание.

В нем неразборчивым почерком начальника аэродрома стоял приказ срочно выдать военлету Иванову машину из новой эскадрильи для немедленного ночного полета. Дежурный сообразил – тоже впоследствии, к сожалению, – что только на самолетах этой системы было установлено полное пулеметное оборудование.

Что делать? Толстый Мешков, кряхтя, натянул сапоги, разбудил мотористов, вместе с Ивановым двинулся к темной площади аэродрома, мимо красноармейской охраны.

Подошли к ангару.

Тяжелые раздвижные ворота заскользили в стороны. Раскрылись недра ангара со стоящими в ряд летными машинами. В желтом, густом фонарном свете вывели одну машину, начали спешно готовить полет. Иванов деловито и странно-молча прохаживался рядом.

Снова пустячная мелочь привлекла внимание дежурного.

Главное внимание при осмотре машины Иванов устремил на пулеметы! В луче качнувшегося фонаря его костистое лицо показалось совсем чужим, с хищным оскалом слишком большого рта. Но родившееся подозрение разом пропало, когда, уверенно прыгнув в кабинку, Иванов застегнул ремни и стал пускать мотор.

Он летел без наблюдателя, так было обозначено в предписании! Через две минуты крылатая машина, рвущая рокотом ночную тишь, двинулась вперед и утонула в густой тьме ночного неба. Постепенно в высоте замолк грохот мотора.

Но этим только начались ночные переживания дежурного.

Через полчаса дверь его комнаты распахнулась снова и в нее вошел, вернее, влетел тот же Иванов, тяжело дышащий и бледный, в сопровождении молодого человека в сером пальто.

Дежурный вскочил на ноги.

– Каким образом? Ты уже вернулся, Иванов?

Ответ Иванова дышал явным безумием:

– Значит, ты дал ему самолет? Как давно это случилось?

– Кому это ему? – что то дрогнуло в сердце дежурного, но он подмигнул насмешливо и дружелюбно: – Ему – то есть тебе, братишка! Но ты хотел отчалить часа на два, самое меньшее…

– Да слушай же, бревно, это был совсем не я! Это двойник, фашист, укравший мою наружность! Ты принял его за меня. Он украл самолет, чтобы совершить государственное j преступление!

В ответ на это дежурный сделал то, что, пожалуй, каждый сделал бы на его месте. Он вытащил наган и, приказав Иванову поднять руки вверх, позвал на помощь. А через несколько секунд сбежавшиеся красноармейцы уже слушали необычайный рассказ о готовящейся воздушной драме.

Еще через минуту дежурный дрожащими пальцами перелистывал удостоверение личности Иванова и выслушивал показания Мака, в то время как в густой рассветной пелене мотористы выводили на старт новый боевой самолет. Иванов летел в погоню за своим двойником.

– Но мне нужен наблюдатель! Для работы вторым пулеметом! – выйдя к самолету и натягивая шинель, Иванов обвел глазами присутствующих.

Дежурный с искренним сожалением покачал головой.

– Я не могу, Иванов, понимаешь сам – не имею права. Еще случится что новое! Ребята разосланы за летчиками, через двадцать минут…

– Брось брехать, нельзя терять ни минуты! Ребята, может, кто из вас? – Иванов снова обвел кругом отчаянным взором.

Мотористы и красноармейцы закачали головами. Иванов шагнул к кабинке – он решил лететь один. И резко обернулся, почувствовав слабое прикосновение сзади.

Смертельно бледный Мак стоял перед ним.

– Иванов, я лечу с вами!

– Вы? – Иванов усмехнулся: – но вы… вы и теперь-то, как мертвец, выглядываете! Кроме того, мне нужен умеющий владеть пулеметом!

– Как раз я и умею это! Я, видите ли, служил в пулеметной роте. Не беспокойтесь – буду вам полезен. Я прошу вас, Иванов, мне очень важно!

Самолет был готов. Пропеллер крутился вовсю, мотористы придерживали машину за крылья. Иванов пристально всмотрелся в бескровное лицо и решительную осанку Мака и шагнул к кабинке.

– Хорошо, садитесь, если хотите – у меня нет выбора! Но предупреждаю, – крикнул он через плечо, – поднявшись, я уже не ссажу вас! И еще – послушайте-ка! – он обернулся к натягивающему шерстяной шлем журналисту.

– Мы летим на смертельное дело! Лучше не иметь за спиной никого, чем иметь, простите, труса! Пулеметный бой – вещь ненадежная. Может быть, нам придется скапутиться в этом деле. Я лучше сшибусь аппаратами, чем допущу гибель Юнкерса! Ну? Идете вы на это? Есть у вас достаточно силы? – крикнул Иванов в самое ухо Мака.

Мак, не отвечая, нахлобучил кожаный шлем и решительно занес ногу в кабинку. Он прикрепил очки и начал застегивать ремни сиденья.

В эту минуту он переживал странные чувства.

Он знал, что в большей степени вся история произошла из-за него. Если б не он – не было бы истории с кладом, всей этой неразберихи, может быть, вообще не удалась бы затея фашистов. Он чувствовал себя невольным предателем, хотя с лучшими намерениями вел все дело. И он решился.

Он решил искупить свою вину. Что в том, что он никогда не поднимался на самолете? Что в том, что этот подъем будет, вероятно, последним переживанием его жизни? Он должен принести жертву рабочему делу… Он твердыми пальцами проверил патронную ленту и рычаги пулемета. Его бесстрашная смерть уравновесит легкомысленные поступки последних дней!

Самолет двинулся. Мак невольно ухватился за дрожащие борта, но сейчас же снова отпустил их. Сиденье тряслось все сильнее, темная земля бежала назад.

Потом земля стала падать. Сильный ветер резал лицо. Мак посмотрел вперед.

Рыжий верх плечей и неподвижная упрямая голова в черном шлеме вселяли бодрость и уверенность в победе. Гремел мотор – как будто стальные полосы ломались кругом. Сердце наполнилось дрожью и ярким, неожиданным восторгом.

Взглянув вниз, Мак быстро перевел глаза на спину спутника. Его голова кружилась – серый, огромный, качающийся провал – вот что представляла из себя далекая земля. Под ногами чувствовалась многосаженная пропасть.

Сердце вдруг остановилось, руки вцепились в борта. «Падаем». Мак накрыл глаза. В том же горизонтальном положении самолет резко осел вниз. «Точно в яму, конец», – мелькнуло у Мака. Но через секунду паденье прекратилось.

Впереди так же невозмутимо торчали плечи Иванова и кожаный шлем. Иванов продолжал спокойно вести самолет.

Темно-зеленая раскинувшаяся машина легко и свободно скользила в зеленоватых волнах рассвета…

А в другом месте, за полчаса перед этим, на черную поверхность луга с блещущим кругом костра, сел другой такой же самолет. К нему подбежала женщина в толстом пальто, с головой, укутанной в темный платок. Прекрасное лицо «дочери Добротворского» обострилось, глаза смотрели хищно и пронзительно.

Женщина села, укрепилась ремнями. Самолет, скользнув по траве, начал подниматься в воздух…

И в третьем месте – на далеком центральном аэродроме в Москве – третья летная машина – огромный трехмоторный Юнкерс, с сияющей рядом окон пассажирской кабинкой, с широко размахнувшимися, вырастающими из корпуса, крыльями, с толстым безглазым лбом – принял десяток пассажиров.

Десять членов Президиума ЦИК, Совнаркома и Коминтерна летели на торжество выпуска эскадрильи «Ленин»! Они вошли в распахнутую дверцу и уселись в кожаных креслах перед толстыми, гранеными стеклами окон. Юнкерс поднялся с земли.

С разных концов, с разными целями поднялись три крылатых машины, поднялись, чтобы встретиться в неизвестном месте голубой, необъятной пустыни. Толстый, медленный Юнкерс – цель воздушной охоты, стройный хищник-самолет с таинственными виновниками всех событий последних дней и его преследователи – сам Иванов с замирающим, сжавшим зубы, твердо решившимся Маком на заднем сиденье.

Три самолета летели вперед и вперед, все больше приближаясь один к другому.

Из-за покатого края туманной земли подымалось огромное, оранжевое солнце.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

О том, чем кончилась воздушная охота

Так началось памятное многим состязание двух летных машин одной и той же постройки.

Город еще спал, ничего не подозревая, ни о чем ни думая. На залитом рассветным солнцем аэродроме – посреди тугой, уже наполняемой громом моторов равнины, растерянный дежурный, срочно вызванный начальник аэродрома и несколько поднятых с постелей летчиков – оживленно обсуждали возможности исхода.

Конечно, Иванов образцовый пилот, но удастся ли ему нагнать двойника, вылетевшего на полчаса раньше? Иванов вылетел… Юнкерс вылетел… Фашист вылетел… На коричневой земле чертился небесный радиус и намечались возможные пункты скрещения трех линий. Но вычисления не показывали ничего хорошего – самолет-убийца должен был гораздо раньше перехватить Юнкерс с членами правительства…

На старте дрожали новые самолеты. Новые летчики готовились взлететь в высь – идти к месту уже разрешившейся катастрофы…

А эта катастрофа – драма в прозрачной высоте, на расстоянии двух верст от темной, смазанной земли – развернулась в таком порядке:

Первым заметил враждебную машину Мак. Черной, летящей в даль точкой она неслась далеко впереди. Вытянувшись вперед, до боли натягивая ремни сиденья, Мак изо всей силы крикнул об этом Иванову.

Иванов увидел тоже. Его рука твердо легла на регуляторы мотора. Самолет прибавил ходу.

Предельная скорость была 250 килом, в час. Теперь самолет летел именно с такой скоростью. Около четырех верст в минуту делала стальная птица! Мимо стеклянных щитков тонко свистел сжатый воздух, бодро, как старая рыцарская песня, гремел мотор, туманная пелена внизу неуклонно ползла назад. Иванов знал, что только он – друг и знаток своей машины – может придать ей такую предельную, ничем не замедляемую скорость!

Первые болезненные ощущения давно оставили Мака. Он старался не смотреть вниз – он смотрел вперед, в голубую, блестящую пустыню перед глазами. Казалось, все другое: и прошлая жизнь, и приключения в Медынске и даже сама цель полета – остались далеко позади. Было только одно – воздушный бешеный бег по голубым путям на механической птице. Мак целиком отдавался восторгу этого бега.

Впереди – на преследуемом преследователе – звонко и злобно вскрикнула женщина, пассажир второй кабинки. Ее тонкие пальцы вцепились в шершавую округлость пулемета – она увидела распластанное короткое тело Юнкерса, летящего навстречу.

Пилот – таинственный двойник Иванова – оглянулся через плечо. Сзади, узкой черточкой, стыл уверенный размах крыльев преследователя.

Настигают! Пилот прибавил ходу и посмотрел на пулеметы…

Снизу вся картина имела такой вид:

С одной стороны солидно и мерно гремел медленный четырехместный Юнкерс. Ему навстречу быстро скользил воздушный хищник, с двумя крылатыми поверхностями, с темным, стройным телом. За ним в отдалении несся еще быстрее третий самолет – Иванова и Мака.

Фашист знал, что по летным качествам он уступает противнику. Авиатор-любитель, член первоклассного спортивного клуба, он все же не мог состязаться со старым профессионалом. К тому же у него было не полчаса, а всего минут десять выигрыша – спуск на уединенной площадке за пассажиркой заднего сиденья отнял немало дорогих минут!

Но безымянный двойник военлета знал и другое – знал, что все преимущества дела на его стороне. Толстый пассажирский самолет – прекрасная цель – облить его двойной струей пуль, сбить как бы попутно и нестись дальше – к границе. В крайнем случае, будет еще время вернуться – снова обстрелять Юнкерс. Главное – удар должен попасть в цель… Не уменьшая быстроты полета, фашист продолжал нестись на быстро растущий в глазах самолет.

И в эту минуту сигналы радио, непрерывно даваемые со станции Медынского аэродрома, достигли приемника на Юнкерсе.

– Впереди враждебная машина! – забилось в голове пилота. – Покушение на членов правительства. Наш самолет следует по пятам. Бегите – выиграть время!..

– Каким образом? Покушение? – недоуменно медлил Юнкерс.

– Работа артистов. Украден самолет. Хотят сбить вас – сорвать торжество. Видна ли машина? Бегите, – упорно и отчаянно твердило радио.

И Юнкерс послушался.

Серебрянокрылая продолговатая коробка неожиданно повернулась и начала убегать назад.

Серебрянокрылая продолговатая коробка неожиданно повернулась и начала убегать назад.

С сердечным замиранием сквозь гром мотора, ее пассажиры услышали слабое постукивание пулемета.

В шлифованные стекла окон правой стороны на мгновение метнулась черная тень крыла, бледное, сосредоточенное лицо в пилотском шлеме и рука женщины на рычагах пулемета. Потом грозное видение исчезло. Истребитель пронесся мимо.

Фашист повернул машину. Первый обстрел миновал цель – это произошло из-за крутого виража жертвы. Он бросился назад. Но в это время на дороге вырос новый враг – бьющий из двух пулеметов, подоспевший самолет Иванова.

Две вражеских машины сближались.

На одной был напряженно стиснувший зубы иностранец, женщина с толстым платком, надвинутым на злое, перекошенное лицо. На другой – спокойный, сросшийся с машиной Иванов, бледный Мак, вращающий пулеметом.

Вот как представились Маку последующие картины боя.

Когда они нашали и отрезали фашистов, он привел в действие пулемет. Сжавшись, почувствовал, как над самым ухом свистнул смертельный ветер.

Затем внезапно голубой небесный свод перевернулся – перед глазами очутилась черная поверхность земли. Замерло сердце и сдавило дыхание – Мак забыл все остальное, вцепившись руками в кожу кабинки и чувствуя, что только наличие ременных скреп спасает его от падения. Самолет выровнялся.

Совсем близко Мак увидел такое знакомое, но совсем чужое лицо Нины Павловны. Поддаваясь непонятному чувству, рванул рычаг пулемета. И вдруг самолет снова стал терять устойчивость – падать вбок, на правое крыло.

И до этого и после Мак знал, что во время воздушного боя применяется высший пилотаж. Но, только испытав его практически, он понял значение этого слова!

Когда вы чувствуете, что начинаете падать на спину и невольно хватаете воздух, когда видите, как ваш воздушный экипаж молниевидным штопором несется к смертельному черному дну, имя которому земля, когда, наконец, ваша машина начинает нелепо кувыркаться, теряя тяжесть и равновесие и когда вы уже не сознаете больше, что за штука эта черно-голубая путаница перед глазами – вы начинаете понимать, что воздушный бой совсем не такая простая и легкая вещь! То есть, конечно, такие мысли приходят вам в голову только много времени спустя!

Дело в том, что в продолжение самого боя вы не в состоянии думать ни о чем, во что-то вцепившись руками (после долго припоминается, во что) и имея в голове яркий и дикий танец. А в это время настоящий хозяин машины – Иванов – хладнокровно и тщательно выделывает всякие фигуры, стараясь сбить враждебную машину.

И в конце концов ему удается это. После одного из поворотов самолет фашистов начинает, крутясь, падать вниз.

Он не планирует, не падает размеренными зигзагами или быстрой спиралью – он просто кувыркается, как попало, на фоне далекой земли. И, выровняв самолет, высоко в прозрачном небе, Иванов смотрит на побежденного врага.

Он видит: машина фашистов становится все меньше и меньше, почти сливаясь с землей, достигает этой земли. Иванов выключает мотор, берет ручку на себя, начинает быстро планировать на землю.

На земле выясняется:

Мак не может сразу вылезти из кабинки – него странная, расслабленная дрожь во всем теле. Одна рука – левая – покрыта сочащейся кровью и двигается с трудом – прострелена мякоть плеча. Иванов стягивает ее платком. Оба бегут к разбитому самолету.

Украденная советская машина не взорвалась и не сгорела, коснувшись земли. По всей вероятности, двойнику Иванова удалось в последний момент выключить мотор.

Но самолета, как такового, уже не существует.

Вместо него груда торчащих во все стороны, бесформенных обломков, обрызганных темной кровью и пропитанных запахом бензина.

Вместо него груда торчащих во все стороны, бесформенных обломков.

Из-под обломков выступает мертвая рука и исцарапанное лицо, как две капли воды похожее на лицо человека, стоящего здесь же. Иванов отворачивается с невольной дрожью. Отворачивается и Мак: под обломками крыла он увидел круглое обнаженное колено и конец ноги дочери Добротворского.

В голубом солнечном небе на северо-востоке исчезает блестящая точка, эскортируемая тремя черными точками подоспевших самолетов. Мак и Иванов идут к своей машине.

Иванов пускает мотор, Мак, чувствуя приступ странной тоски и новой слабости, укрепляется на заднем сиденье. Самолет-победитель летит к далекому, просыпающемуся Медынску.

Там, в Медынске, в одном из маленьких домов маленькая Маруся лежит на кровати, зарывшись в подушки годовой. Она ждет исхода воздушного боя. Скоро она узнает все и, счастливая, обнимет своего освобожденного от подозрений мужа.

Не так скоро, но все же узнают об всем случившемся и жители далекого, дымного, вздымающегося воздушными путями и небоскребами города. Двенадцать джентльменов за черным столом почтят молчаливым вставанием память тринадцатого, погибшего члена собрания, и прекрасной эмигрантки, предложившей свои услуги «правому» делу. Двенадцать джентльменов будут обдумывать новые планы, направленные против ненавистной республики рабочих…

На рассвете этого дня, в присутствии Фенина, Маруси, представителей ГПУ и милиции, дрожащий, заламывающий руки профессор Добротворский рассказывал историю клада, своей мнимой дочери и таинственного двойника Иванова.