Текст книги "Казарма"

Автор книги: Николай Наседкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

"К нам обратилась 37-летняя замужняя женщина. В молодости она была красивой, хорошо сложенной девушкой. У мальчиков пользовалась успехом уже в начальной школе. Когда ей было 12 лет, родной дядя, у которого она гостила в деревне, пытался её соблазнить, но она не поддалась. Впоследствии, в возрасте около 17 лет, неоднократно получала "предложения" от парней, но всегда их отвергала. Ей не нравились эти ребята, а она хотела, чтобы "это" случилось только по любви. С 17 лет спорадически занималась онанизмом. Когда ей исполнилось 18 лет, влюбилась в 22-летнего мужчину. Он был настойчив, и она в конце концов уступила. Половые сношения, которые они практиковали в течение 2 месяцев, были очень неудачными в связи со слишком ранним семяизвержением у партнёра. Во время этих сношений она ни разу не испытала оргазм, хотя, занимаясь онанизмом, его испытывала.

Однажды она узнала, что любовник ей изменяет. Известие потрясло её, она отказалась с ним встречаться, хотя и очень по нему тосковала. Подружки старались утешить её как могли, знакомили, в частности, с другими мужчинами, но безрезультатно – ни один из них ей не нравился. Наконец, в гостях у одной из подруг её внимание привлёк 19-летний парень, чем-то вдруг понравившийся. Она была в тот вечер слегка пьяна и особенно не сопротивлялась, когда он склонял её к половой близости. Отказалась лишь от самого полового акта. На следующий день, вспоминая случившееся, испытывала стыд и брезгливость к этому парню и к самой себе. Встречаться с ним больше не хотела.

В 21 год она подружилась с мужчиной, который ей нравился и с которым она вместе работала. Он был добр к ней, помогал в работе, за что она была ему очень признательна. Вначале ей были приятны его ухаживания, когда же они стали принимать явно сексуальный характер, она сказала, что не любит его. Тем не менее он не отступался и довёл дело до того, что они практиковали петгинг, который давал ей ощущение оргазма (что она скрывала от него). Впоследствии они жили половой жизнью, приносившей обоим сексуальное удовлетворение.

Когда ей было 22 года, её повысили в должности и она уехала в командировку вместе с руководителем своего предприятия. До сих пор она не в состоянии объяснить, как получилось, что под действием алкоголя всю ночь провела вместе с этим человеком. Утром испытывала отвращение к самой себе и к нему (это был пожилой человек, к тому же совершенно ей не нравившийся).

В 25 лет вышла замуж. Ей кажется, что мужа не любит. Она питает к нему симпатию, он добр к ней, а кроме того, ей хотелось выйти замуж, иметь дом и семью. Спустя год родила дочку. Отношения супругов складывались неплохо, но половая жизнь крайне неудачно. Муж её – человек совершенно неопытный в вопросах секса, и ей ни разу не удавалось испытать с ним оргазм. Если она иногда и ощущала оргазм, то лишь прибегая к онанизму. Половые сношения с мужем всё больше её раздражают и мучают – на этой почве уже вырисовывается конфликт. Поскольку она чувствует, что ей всё труднее становится жить в такой атмосфере, решила обратиться за помощью. Ей не хотелось бы разрушать семью, но и половую жизнь с мужем она выносить больше не в состоянии..."

Вы только представьте, что какой-нибудь современный писатель-реалист взялся сочинить роман на этот, по существу, готовый сюжет. Как он будет нагнетать психологию, как примется тонко объяснять духовными исканиями неудачные влюбленности героини, её поиски единственного суженого. Один, видите ли, малообразован и груб, другой – ленив и неталантлив, третий эгоист, четвёртый не увлекается спортом и плохо справляется с соцобязательствами на работе...

Э-э-э, да что там говорить!..

* (Поразительное совпадение! Совсем недавно мне тоже удалось достать "Психогигиену половой жизни" К. Имелинского. Бесспорно, что её необходимо прочитать каждому цивилизованному человеку и как можно раньше, в юности... Но вот такой казус: стоило мне предложить эту, подчеркну – изданную советским издательством и массовым тиражом, – книгу одной знакомой, взрослой, вполне интеллигентной, с высшим образованием женщине двадцати уже далеко с лишком лет, она жутко и искренне оскорбилась и перестала со мной здороваться. А сама, между прочим, никак не может понять, почему её замуж не берут... Так что насчёт варварства и невежества я с хозяином тетради согласен на все сто.)

Борис вдруг улыбнулся.

– Да-а-а, ребята, если бы здесь находился какой-нибудь любитель статистики, то он вывел бы два неоспоримых заключения. Во-первых, стал бы он утверждать, первая любовь так или иначе бывает связана с новогодним праздником: или начинается в ночь под Новый год – как у меня; или, увы, умирает – как у Павла; или, наконец, достигает кульминационной точки – как у Александра. Вывод же номер два угнетает своим трагизмом, что ли: первое сильное чувство обязательно заканчивается катастрофой. На сто процентов! Причем, – продолжал на полном серьёзе Борис, кивал на меня, – в тридцати трёх и трёх десятых процента виноваты в этом мужчины (я криво усмехнулся), ещё в одной трети случаев (кивок в сторону Паши) – другие мужчины, ну, а в той группе, к которой смело можно причислять меня, – шерше ля фам.

– Чё это за "ляфам"? – буркнул заметно надувшийся за "других мужчин" Рыжий.

– Это, – вместо Бориса пояснил я, – в переводе на русский означает чувиха виновата. Кстати, Борис, а куда твой социолог дел бы оставшуюся одну десятую процента? Ведь у нас фактически разложено по полочкам лишь девяносто девять и девять?

– Давайте не будем углубляться в дебри вычислений  и  оставим  эту долю  процента как исключение. Ведь если бы люди были уверены, что нет ни единого шанса на счастливую первую любовь, что бы они делали?

– Наверное, влюблялись бы сразу по второму разу, – сострил я.

– Не-е-е, чуваки, – убежденно рубанул Пашка, – по второму не хочу! И одного разу – во! Ну их к ё...й матери, этих баб!..

Ни с Пашкой, ни, к сожалению, с Борисом мы близкими приятелями не стали. Вылечились, разошлись по своим казармам, встречались потом от случая к случаю в клубе или солдатском кафе.

* (Рассказики и уж тем более отрывок о половой жизни, на первый взгляд, не имеют к повествованию никакого отношения, но разве это так? Во-первых, рассказы как бы демонстрируют собою образцы беллетристического творчества хозяина тетради. Во-вторых, его воспоминания о собственной первой любви ещё более четко очерчивают, проясняют его характер, суть. А в-третьих, и вообще много интересного можно почерпнуть об авторе из этой главы. Разве не видно, что, записывая рассказы уже после лазарета, постфактум, он намеренно через речь шаржирует Рыжего и, наоборот, возвышает, идеализирует Бориса? А разве не кажется порой рассказ Бориса и вовсе выдумкой, романтической фантазией самого Бориса и разве не понимает этого автор записок? Тогда почему он передает эти "воспоминания" на полном серьёзе, без тени иронии?.. Как видите, поразмышлять здесь есть над чем, информация имеется.)

Глава VIII

Еще в лазарете я понял, что мне необходимо для сохранения себя стряхнуть привычную свою псевдоинтеллигентскую инертность и покорность судьбе.

Надо искать выход. Бежать, чтобы потом загреметь в дисбат – глупо. Вешаться, как Мосин, всё же не очень-то хотелось. Членовредительством заняться – страшно, да и останешься потом до конца дней своих колченогим или косоруким...

Опять же повторю, я абсолютно не был сумасшедшим или хотя бы просто психонеуравновешенным человеком. Все эти варианты определения собственной судьбы базировались на судьбах других ребят, которым суждено было служить в одно время со мною и роком предопределенно оказалось попасть в строительные войска.

Вот только несколько случаев. Без всяких философских обобщений. Факты.

Шайдулин. Татарин из Казани. Моего призыва. Получил через полгода службы письмо от жены – полюбила другого, требует развода. Шайдулин, парень плотный, самоуверенный и нагловатый, сломался в момент. Побежал. Его поймали, в положение вникли, простили. Но фортуна, видимо, была предопределенна, после репетиции последовало действие. Шайдулин работал в теплом сытном месте – на продовольственных складах грузчиком. Ревизия обнаружила там большую недостачу. Не знаю, в какой мере был виновен наш татарин, но он опять побежал. Его поймали и дали для успокоения десять суток губы. Он отсидел, вышел и... побежал. Его поймали. В изоляторе комендатуры проглотил три швейных иголки. Ему сделали операцию, вылечили, судили и припаяли шесть месяцев дисбата... Многие у нас в роте всерьёз считали, что Шайдулин чокнулся. Однако, в отличие от Мосина, ему почему-то не повезло.

Другой случай. Молодой, салабончик, из нацменов, плохо говоривший по-русски и вообще какой-то тихий, забитый, без друзей. Попал в кабалу к блатному деду. Тот раз приказал постирать ему брюки. Молодой постирал плохо и получил пару оплеух. Убежал и гулял по городу пять дней. Нашли, наказали. Чуть прошло время, дед приказал ему принести к Новому году "откуль хошь" пузырь водки или вина. Перепуганный парнишка ушел на работу вместе со всеми, а в часть вечером не вернулся. Как потом выяснилось, все одиннадцать суток он прятался по подвалам и котельным, питался чёрт знает чем. У него даже и планов никаких не было – просто боялся показаться на глаза деду без бутылки, тянул время, вот и всё. Дали бедолаге полтора года дисбата.

А в соседней части тоже вот такой запуганный салага ударился в бега, даже добрался до дому в далекую Грузию, но был привезён обратно родным дедом и даже практически не наказан. Дело в том, что дед у этого хлипкого характером грузинчика оказался Героем Советского Союза, известным своим подвигом на всю страну. Повезло бегуну! Может, потому и бежал?..

Что касается членовредительства вольного или невольного, то самострелов у нас, само собой, не случалось, ибо стреляться в стройбате не из чего, оружия нет. Но ведь увечье или смерть человеку при его хрупкости обеспечены буквально в любой миг его бытия и при любых даже самых безобидных и безоружных обстоятельствах...

Впрочем, я опять разглагольствую. Факты. Одни только факты. Много не буду.

Только два.

Тот парнишка-очкарик, с которым мы в первые дни солдатской жизни отказались чистить сортир и в результате скоблили несколько дней пола в казарме, прослужил всего месяц. Однажды, перед самым Новым годом, утром, уже основательно попахав, мы сгрудились всей бригадой, пока Памир исчез, на первый перекур вокруг костра. Мустафаев отрядил двоих, в том числе и очкарика, за дровами. Тот полез в рядом строящийся, с уже возведенными стенами панельный дом. Буквально через минуту те, кто стоял лицом к дому, увидели, как очкарик выскочил из проема второго этажа на плиту ещё неограждённого балкона, затравленно обернулся назад, в темноту комнаты, и прыгнул вниз.

Казалось бы, ничего страшного – всего второй этаж, внизу снег, но очкарик, упавший при приземлении, почему-то не спешил подниматься, а начал сучить ногами, не издавая никаких звуков. Кто-то из нас даже прикрикнул: эй, мол, чего разлёгся, чего балуешься?.. А он, оскалившись, продолжал своё.

Вот это и было самое страшное. Я всё время, пока парнишку выносили из-под стены, пока он лежал навзничь на досках, как-то странно вывернув затихшие ноги, пока его запихивали в прилетевшую "скорую", я всё время, не отрываясь, смотрел на его распахнутый рот, выталкивающий толчками морозный пар, и с ужасом, как-то осязаемо представлял себе, какую раздирающую физическую боль он в этот момент терпит. Он даже не мог застонать, хотя всё время находился в сознании. И жуть была в том, что ватная телогрейка, толстые стёганые же штаны, жёсткие сапоги придавали парню обычный вид, и эта непонятность того, что с ним произошло, откуда боль – угнетала особенно.

В госпитале, как стало потом известно, когда освободили сапёра от одежды, ужаснулись: из обеих ног ниже коленей сквозь прорванное мясо и кожу торчали сахарные острия переломанных костей.

Уже время спустя, перед отправкой домой, очкарик ночевал у нас в казарме. Был он на костылях и теперь на всю оставшуюся жизнь. Естественно, мы кинулись расспрашивать его, что да как тогда произошло. Оказывается, он собирал в комнате новостройки дрова, увлекся, задумался. Внезапно раздался окрик:

– Эй! Салага! Ну-ка, иди сюда! – в проёме двери незнакомый сержант.

Какой-то дурацкий инстинкт сработал, парнишка, ни секунды не раздумывая, рванулся прочь и прыгнул. Ведь второй этаж всего. Но...

А кто виноват?

Еще более несуразный трагический случай произошёл на одной из новостроек летом. На высоте опять же второго этажа, где вроде бы не боязно, не страшно, земля рядышком совсем, два сапёра, бригадир и подчинённый, затеяли ссору на строительных лесах. Сержант взялся воспитывать рядового, мол, плохо пашешь. Тот ответил, взбрыкнулся. Слово за слово и сцепились. И в такой раж вошли, так разгорячились, что через мгновение грохнулись с лесов оземь. Бригадир свернул себе шею и затих навеки, у сапёра серьёзно хрустнула рука.

Оно, конечно, и в нормальной жизни неожиданные смерти случаются сплошь и рядом, но в армии видишь гибель только своих ровесников, что действует на психику особенно тоскливо. Да притом, мысль, что ты находишься в данном месте и в данное время не по своей воле, заставляет воспринимать свою предполагаемую близкую смерть как особенно несправедливый приговор судьбы.

Очень уж нелепые трагедии происходили, несмотря на то, что за жизнь и здоровье каждого из нас кроме нас же самих отвечали наши командиры и всякие строительные начальники. А вот поди ж ты!.. Говорят, что в мирное время в армии, дескать, гибнет (в слухах говорится даже: дается, мол, нечто вроде разнарядки на гибель) три процента личного состава. Может быть, имеется в виду – во время учений?

Не знаю. Знаю только, что три там или не три процента, но – не мало. В одной из полковых своих радиопередач я делал как-то репортаж с производственного собрания личного состава части, в котором было зафиксировано, что за три квартала 197... года в нашем полку произошло семь несчастных случаев со смертельным исходом. Семь!

Большинство бед происходило на стройплощадках. Строили быстро, очень быстро, ещё быстрее! Сдавать объекты, как у нас принято, надо обязательно раньше запланированных сроков, к праздникам. О технике безопасности талдычили на всех собраниях, но, когда сроки поджимали, оказывалось как-то не до неё. Исконное "авось!" частенько выручало, но иногда происходили сбои, и очередная человеческая жизнь сгорала неожиданно и глупо...

В последний день летнего месяца пахали до самого вечера. В прорабском вагончике, который только-только перетащили на новое место, уже ближе к заре начали окончательно подбивать бабки, закрывать наряды. Стемнело.

– Эй, бригадир, – нетерпеливо бросил усталый прораб сержанту, сделай-ка быстренько свет, хотя бы временный.

Тот приказал одному из сапёров проявить смекалку. Сапёр проявил: от соседней биндюги протянул в дверной проем оголенные провода и подвесил лампочку. Хорошо стало. Светло. Дело пошло веселее, и вскоре всё было готово. Когда прораб, мастера, бригадиры ушли, последний из оставшихся сапёров – не тот, доморощенный электрик, а другой – начал закрывать вагончик. Лампочку он вывернул и, спокойный, поплотнее притворил дверь, обитую листовым железом.

Его так шарахнуло, что он тут же, бедняга, потерял сознание. Мимо шла в полк бригада сапёров, подумали – пьяный, братец, валяется, но потом разобрались, что к чему. Кинулись делать парнишке искусственное дыхание, поволокли его к дороге... Затем врачи установили, что если бы правильно сделали искусственное дыхание, если бы оставили воина на месте до приезда машины – его ещё можно было спасти...

Другой момент, и опять же электрический ток плюс элементарное варварство погубили человека. Умудрились автокран поставить точнёхонько под высоковольтной линией. Само собой, стрела задела-таки за провода, и сапёр-стропальщик, державшийся в этот миг за крюки, даже охнуть не успел.

Особо жуткими бывали истории, когда молодые здоровые парни кончались только по собственному недомыслию. К примеру, один стройбатовский щеголь, уже из стариков, постирал свое хабэ в бензине. Очень ему хотелось чистеньким ходить, да и делали так многие. Простирнул он брюки и куртку, чуть подсушил, напялил на себя и тут же, ни секундочки не медля, принялся прикуривать от зажигалки сигарету. В считанные мгновения от живого, только что полного сил, желаний, самодовольства, уверенности в себе человека осталось на земле что-то обуглившееся, бесформенное, кошмарное...

Но меня лично более всего потрясла история увечья военного строителя Мухина из 2-й роты нашего полка. Судите сами.

Он, Мухин, деревенский спокойный увалень откуда-то из-под Курска, до армии робил трактористом в колхозе. Здесь его сразу посадили на "шассик", юркий тракторишко на колёсах с небольшим кузовом впереди кабины. Вот как он сам уже впоследствии, комиссуясь вчистую по инвалидности, рассказывал нам перед отъездом о том злополучном дне.

– Подвёз я одной бабе кухонный гарнитур из магазина. Она мне натурой пузырь "Московской" суёт. Я спервоначалу даже отказывался, как чуял. Уговорила. Ты мне, грит, помоги ещё шкафы по стенкам развесить и пообедаем. Баба молодая, кровь с молоком, девка почти и – одна. Гляжу намекает. Короче, развесил я ей шкафы на кухне, столы-табуретки расставил, выпили, само собой понятно, и закусили... Ну, там всё такое прочее!

Поехал я "шассик" в гараж ставить. Держусь крепко – чего там стакан водки под хорошую закусь. Ехал я, знаете, по пустырю из третьего микрорайона в шестой. Гляжу – ба-а-атюшки! – патрульный бортовик с гансами меня обгоняет. Вот это каюк! Сами знаете, от них лучше в таком виде, под балдой, дёргать. А они остановились и уже руками машут – человек десять.

Я по газам, вильнул, да – мимо.

Опять они меня обходят и грузовик свой поперёк дороги. Чего делать? Рванул я прям по полю, напрямки. Они за мной...

Э-э-э-эх, ушел бы я, робя, да движок у моей керогазки заглох!

И вот принялись они, сволочи, меня бить. Ох и били! Вначале кулаками. Потом, как свалился, пинать взялись. Сапогами под грудки – все ребра трещат. А под конец один стрекозёл заводилкой от машины как мне под дыхало стеганёт...

Ладно. Потом закинули к себе в кузов и – в комендатуру. Там – в камеру. Лежу, чую, робя, в животе жжёт, как паяльной лампой. Чего-то думаю, отбили всерьёз. Лежу, терплю. Вдруг ганс один вваливает.

– Ну-ка, – орёт, – пьянь сапёрская, вставай пола мьпъ!

Я говорю:

– Не могу, – говорю, – вы ж, гады, мне весь живот отбили...

Заскочили в камеру ещё человека три да опять пинать меня. Тут в животе такая резь, такая боль – словно нож они мне в кишки воткнули. Я как заору благим матом. До них гадов дошло, наконец, что не шутки шучу. Засуетились, в больницу меня отвезли. Там врачи заохали-заахали и сразу в область меня самолётом. Думал – не довезут, чуть не загнулся по дороге. Сначала одну операцию, потом другую – кишки оказались порватыми. Еле сшили...

Мухин рассказывал всё это, конечно, не впервые, но разволновался так, что начал заикаться, руки его запрыгали, лицо вспыхнуло яркими красными пятнами.

Дали ему инвалидность и комиссовали домой – жить и отдыхать.

– И всё? – спросите вы.

Нет, отвечаю, не всё. Тому крайнему гансу, который, вероятно, по глупости ударил Мухина стальной заводной рукояткой по кишкам, дали три года. Остальные отделались лёгким испугом...

Итак, все исключительные выходы из опостылевшей за несколько месяцев стройбатовской жизни меня отнюдь не прельщали. Надо было думать, как хотя бы облегчить своё существование.

И снова мне повезло. Когда после болезни прошло месяца полтора и наступил новый предел моему отчаянию, меня временно поставили помощником к геодезисту вместо уехавшего в краткосрочный отпуск на родину сапёра. Всю неделю я был на особом положении от бригады, таскал за старичком-геодезистом (старичок в прямом смысле слова, было ему лет за шестьдесят) треногу-штатив, кофр с нивелиром и теодолитом, держал во время измерительных работ полосатую рейку-линейку.

Появилась уйма свободного времени, когда можно расслабиться, покемарить где-нибудь в биндюге, побыть одному, но, главное, возникла возможность приискать себе приличное место службы. Сунулся я в одну стройконтору, другую, где, по слухам, требовались художники – а художников-оформителей на стройке, в стройбате, в новом городе, где плакаты, лозунги, стенды с соцобязательствами и прочая наглядная агитация громоздились буквально на каждом шагу, – требовался легион. Однако я не поспевал – тёплые закутки с запахами красок и растворителей везде уже были позаняты более расторопными доморощенными рафаэлями.

И вот, когда, казалось, уже никаких надежд не оставалось, и я вышел снова вместе со своим отделением по весенней чавкающей грязи на копку очередной траншеи, и Памир уже злорадно пообещал меня, сачка молодого, за троих пахать заставить, Бог услышал мои угрюмые молитвы. Прораб нашего стройучастка, деловой озабоченный мужик лет тридцати с висячими запорожскими усами, вызвал меня в свой вагончик.

– Десятилетку имеешь?

– Имею.

– Рисовать, слышал, можешь?

– Плакаты-лозунги могу.

– А нам пейзажей и не надо. Ты вот что, намалюй для начала десяток табличек "Опасная зона! Проход запрещен!" Справишься – шнырём сделаю.

Мне очень хотелось справиться. И я справился. И стал шнырём. А если более уважительно, без стройбатовского жаргона – помощником прораба. Обязанности – вполне интеллигентные: рисовать-оформлять, вести табель выходов, писать заявки на стройматериалы, калькировать чертежи, выполнять курьерские поручения, что уже давало возможность одиночного свободного хождения почти по всему городу, поддерживать чистоту в прорабской и всё такое прочее.

Одним словом, жизнь переменилась, как у Али-Бабы: из грязи – да в князи. Было, правда, первое время не совсем удобно перед своими ребятами из отделения. Получалось как бы, что они меня обрабатывают, ибо официально я продолжал числиться в бригаде плотником-бетонщиком второго разряда и получал грoши из общего котла. Но оправданий в таких случаях можно найти воз и маленькую тележку. Во-первых, помощники из сапёров имелись у каждого прораба на всех участках. Во-вторых, если не я стал бы шнырём, то кто-то другой свято место пусто не бывает. В-третьих, сами ребята, даже Мнеян с Мовсесяном, вперёд меня перестали видеть в этом проблему, наоборот, они поняли, какая выгода для отделения, что один из них – правая рука прораба: достаточно сказать, что шнырь имел возможность замазать любой сапёрский прогул в табеле. В-четвертых...

Хотя, думаю, хватит оправдываться. Мне подфартило, вот и всё. Стало легче дышать. Даже бешеный Памир, заглядывая в прорабскую, теперь разговаривал со мной хоть и свысока, но по-деловому, без подлого хамства.

Уже за одно это я согласен был терпеть не очень-то уважительное словечко "шнырь" и подметать каждый день пол в прорабской биндюге.

Глава IX

Мне снится – я лежу на пляже. Солнце гладит мои щёки бархатной ладошкой и осторожно дует на закрытые веки греющим своим дыханием...

Но сознание всплывает постепенно из глубин моего "Я", и сон, растворяясь, распадаясь на отдельные молекулы-картинки, впитывается в мозговые клетки памяти. Я тянусь-потягиваюсь с таким энтузиазмом, что откликаются хрустом все суставы и суставчики моего дембельского тела, скрипят железные растяжки жёсткой солдатской кровати.

Отворяю глаза.

Позднее октябрьское солнце последним всплеском жарости продолжает сквозь стекла греть моё лицо. Я тру веки костяшками указательных пальцев, сажусь на постели, окончательно материализуюсь в сегодняшнем дне и вспоминаю – Маша! Вчера она сказала мне, задыхаясь от поцелуев: "Неужели ты не понимаешь? Я не хочу, чтобы ты уезжал!."

Маша!..

В казарме – тишина. Время полдень, значит, суточный наряд, дежурный по хате со свободным дневальным, – на заготовке в столовой. Хотя после ночной третьей смены я спал всего часа четыре, чувствую себя бодро. Сегодня я должен совершить поступок.

Тэ-э-эк-с, быстренько делаем подъём... Но что это? Я с недоумением верчу в руках две мерзкие штуковины, обнаруженные под кроватью на месте моих новеньких сияющих сапог. Стоптанные, плохо чищенные, протертые в щиколотках до дыр кирзовые бахилы вызывают у меня чувство отвращения.

Вот гадство – опять!

Я шлёпаю босиком к дневальному, караулящему вход в роту, и строго вопрошаю: кто из посторонних проходил в казарму, пока я спал? Парнишка мнётся, видно, предупреждёнзапуган, но я его убеждаю, что ничего страшного с ним не произойдёт. Дневальный почти на ухо мне шепчет:

– Келемян.

Ага, теперь понятно. Сегодня дежурит по роте Ашот Мнеян, который перед дембелем пробился в младшие сержанты, командует отделением. Келемян, черпак из 3-й роты, начинавший год назад служить в нашей, приходил, видимо, в гости к земляку и, скунс паршивый, внаглую свершил обмен сапог. Выражаясь по-стройбатовски, прибурел до предела: неужели он не понимает, что номер не пройдёт?

Вскоре появляется в казарме Мнеян. Я ему коротко, но энергично объясняю ситуацию. Ашот не в восторге от такой беспардонности земляка, он возмущён (мы с ним стали совсем приятели, да и как дежурный по хате он в ответе за все казарменные происшествия), звонит в 3-ю роту, что-то резко кричит в трубку по-армянски.

Через пару минут прикандыбивает в моих блестящих сапогах Келемян. Он плотненький, кривоногий, весь какой-то сальный, грязный, в замызганном бушлате. Глаза его мокрые излучают добродушное хамство.

Я швыряю ему под ноги его задрипанные опорки и присовокуплю пару ласковых словес. Келемян, стаскивая со своих давно не мытых лап мои сапожки, с искренним, наглец, недоумением шепелявит:

– Э-э-э, ара, зачэм абида? Вижу – сапаги пад кравать. Хазяин нэт. Дай примэрю... Тваи сапаги, ара? Аткуда я знал? На, бэри, мнэ нэ жалка!..

Ну что с таким обормотом поделаешь? Пока он больше смешон, но могу представить, какой блотью заделается этот развязный Келемян через полгода.

А вообще, клептомания – весьма популярная болезнь в нашей казарме. Я ради интереса после первых же пропаж своих вещей решил фиксировать эти пропажи в записной книжке. В результате за два года получился следующий реестр, озаглавленный мною с горькой иронией:

ДАНЬ РОТНЫМ ПОЛОВЦАМ

10 рублей. Книга ("Очерки бурсы"). Ремень брючный. 3 рубля. Брюки. Пилотка. Пилотка. Пилотка. Часы. Сапоги. Правый сапог. Полотенце. Туалетные принадлежности (мыльница, зубная щётка в футляре, зубная паста). Полотенце. Туалетные принадлежности. Погоны. Две простыни. Полотенце. Очки. Полотенце. Подушка. Оделяло. Подворотнички (5 штук). Полотенце. Авторучка. Бритвенный станок. Полотенце. Сапоги. Простыня. Книга ("Холодный дом"). Папиросы (3 пачки). Полотенце. Книга (Конан Дойл). Полотенце. Полотенце. Полотенце. Авторучка. Две простыни. Матрас. Полотенце. Полотенце. Сапоги. Полотенце. Полотенце.

Список, понимаю, дикий. Полотенца воровали на портянки, простыни – на подворотнички, туалетные принадлежности – для отчета перед командиром на построении, одеяла-матрасы-подушки – обменивались худшие на лучшие, часы-деньги-авторучки – и так понятно... Но для чего, к примеру, книги библиотечные тибрили и тем более очки с диоптрией минус два? Вот это совсем понять невозможно. Надо ли объяснять, что за уворованные простыни, полотенца, книги – за всё надо было расплачиваться потерпевшему же своими деньгами. Ворюг же никто и никогда не искал.

Свыклись.

А кому надо? Можно решить проблему проще, без напряжения. За пару дней до получки комроты капитан Борзенко днём, пока личного состава нет дома, устраивает в казарме ревизию постельного белья, фиксирует все порванные и вовсе исчезнувшие простыни, наволочки, полотенца. В день выдачи жалованья в канцелярии рядом с кассиром сидят капитан и старшина. За простыню отстригается от сапёрской получки три рубля, за полотенце – полтора, за наволочку – рупь. Оштрафованных набирается иной раз человек до сорока. При этом происходят следующие диалоги:

Сапёр: – Я не рвал!

Капитан: – А меня не интересует.

Другой сапёр: – У меня же украли простыню, я не виноват!

Капитан: – Так я, что ли, платить за неё буду, сынок?

Сапёр: – Я платить не бу-у-уду!

Капитан: – Что, блоть заела, сынок? Я блоть-то вышибу!..

Третий сапёр: – Товарищ капитан, у меня же целы обе простыни, посмотрите – ошибка вышла.

Капитан: – Тебе их подменили, сынок.

Сапёр: – Да какой же смысл? Кому ж за меня платить охота?

Капитан (наморщив лобик): – Ну ладно. Старшина, с этого не бери...

Вообще, надо сказать, с капитаном Борзенко тяжко общаться. Низкого роста, приземистый, с тёсаными чертами лица и неприятно свинцовым взглядом, он, если был бы артистом, наверняка играл бы роли полицаев, главарей банд, насильников и прочих выродков. Любимое свое присловье "сынок" он произносит так, как другие произносят слово "сволочь". Он служил одно время заместителем начальника штаба нашего полка, а затем его бросили (или сбросили – в стройбате ротами командуют лейтенанты) на должность командира 5-й роты для поднятия в ней дисциплины и порядка. Полк вздохнул с облегчением, 5-я рота охнула. Жора не давал вздохнуть – сплошные проверки, ревизии, шмоны, репрессии, придирки, наказания... Жора любил приговаривать.

– Я чикаться долго не стану: раз и – тама (то есть – на губе)! Не понял, сынок, – ещё раз. Ещё не понял – ещё пойдешь отдыхать... Я блоть-то вышибу!

...Итак, сапоги мои возвращены, настроение ещё есть. Да и как ему не быть...

Маша!..

Надо ещё раз пройтись по своёму докладу. Вечером – отчётно-выборное комсомольское собрание. Я официально передаю звание комсорга 5-й роты молодому Бражкину. Событие вроде бы и не мирового уровня, но дело в том, что доклад отчетный написал я не совсем нормальный. Я решил на собрании сказать правду. Вот и всё. Исписал я всего три тетрадных странички.

"Товарищи комсомольцы!

Меня избрали секретарём комитета ВЛКСМ роты восемь месяцев назад. Что удалось сделать за это время? Скажу сразу – практически ничего.

Все вы знаете, что комсомольская жизнь в нашем подразделении не кипит, не горит, а еле теплится. Единственное, может быть, что и есть – это редкие собрания (за восемь месяцев их было два), которые мало чем отличаются от производственных: выступают на них командиры, бригадиры, разговор идёт о выполнении соцобязательств, воинской и трудовой дисциплине и прочих важных, но к комсомольской тематике имеющих косвенное отношение вещах.

Еще у нас в первичной комсомольской организации стопроцентная уплачиваемость взносов. Но разве это плюс, если смотреть правде в глаза? Как у нас собираются взносы, знаем все, да молчим. Я как секретарь, да ещё призвав для подстраховки замполита роты товарища Касьянова, вынужден прямо из рук кассира забирать выдаваемые деньги, отсчитывать взносы, а оставшееся отдавать военному строителю, если, правда, командир роты эти остатки за порванное постельное бельё не реквизирует. И при этом я выслушиваю возгласы недовольства – не желают комсомольцы платить членские взносы, не хотят. Хотя у многих это, так сказать, единственное комсомольское поручение.