Текст книги "Казарма"
Автор книги: Николай Наседкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
– Трубу вырвало!!!
Сантехник секунд пять разглядывал моё – в ту минуту, наверное, чрезвычайно дурацкое – лицо, выхватил из рук моих инструмент, бросился в квартиру, через мгновение выскочил и помчался прочь. "Всё, – подумал я, если уж сантехник убежал, то что мне-то остаётся?"
Но я сдержался, набрал полную грудь воздуху и шагнул обратно. Сейчас, решил, телом лягу на радиатор, пускай ошпарюсь, умру – туда и дорога после этакого. Где-то в глубине квартиры голосила "муттер". "Не застраховано!.." разобрал я. Вода в комнате покрывала уже весь ковёр, горячий туман стоял, как в хорошей бане. Одним словом, кошмарная картина и ситуация.
И вдруг шипение прекратилось. Я даже не поверил сначала – неужели вода кончилась?..
Но тут вбежал сантехник.
– Эх ты, хохма! – бросил он зло в мой адрес и начал копаться в радиаторе.
Я, естественно, промолчал и бочком продвинулся к двери. Самым страшным для меня было – встретить Златину мать. Я тихонько приоткрыл дверь, протиснулся на площадку и осторожно начал спускаться по лестнице. Внизу опять хлопнула дверь. Я выпрямил спину, поправил шапку и постарался принять посторонний вид. О Злате я совсем позабыл в тот миг, а она-то как раз и поднималась мне навстречу.
– Борис?
Я сразу заметил, что она не просто удивлена, а неприятно удивлена.
– Вот, в гости зашел, – промямлил я, стараясь не смотреть ей в глаза.
Она насмешливо улыбнулась.
– А мокрый почему? От волнения?
Я вспыхнул.
– Ну зачем ты так? Я хочу поговорить...
Злата чуть подумала.
– Что ж... – она внимательно посмотрела на меня и неожиданно зло спросила: – Соскучился, мальчик? Ну-ну, тогда пошли.
У подъезда стояла светлая "Волга". Я не очень-то удивился, когда Злата достала из сумочки ключи и отворила дверцу машины. Я взглянул вверх, увидел, как с балкона третьего этажа тонким ручьем стекает вода, как пар вспархивает косматыми клубами к небу, и подумал, что в Златину квартиру мне не зайти больше никогда. Я вздохнул и сел в машину. Мы помчались.
Злата уверенно и небрежно, одной рукой, управляла "Волгой", а вторую все время держала на рычаге переключения скоростей. Эта рука была так близко от моей, что я хотел её тронуть, но не решался. Город кончился. Я посмотрел на спидометр – стрелка вздрагивала далеко за цифрой 100. Лицо Златы разгорелось, азарт скорости, казалось, подстёгивал её, и она ещё жестче давила на акселератор. Стыдясь выказать малодушие, я как можно спокойнее сказал:
– Я твою комнату водой затопил. Горячей.
– Спасибо, – равнодушно ответила она.
Показался дачный поселок. Злата резко сбросила скорость, свернула с дороги и подкатила к крайней большой даче. Во всем заснеженном поселке, по-видимому, не было ни единой живой души.
– Это ваша дача? – зачем-то спросил я.
– Ваша, ваша, – с усмешкой ответила Злата, и в голосе её, к своему удивлению, я опять почувствовал злость.
Внутри дачи было холодно. Свет пыльной люстры высветил стол, стулья, широкую кровать, тоже покрытые пылью. В просторной кухне около печи лежали горкой дрова и стояло ведро с углем.
– Ты умеешь топить печь? – сердито спросила она.
– Не знаю. Наверное...
– Что значит, не знаю? А-а, ладно! – она махнула рукой и прошла в комнату.
Я тоже разозлился: раздражаю я её, что ли? Я напихал в печь старых газет, щепок и поднёс спичку. Едкий жёлтый дым повалил из дверцы. "Ну, чего ей надо?" – уже о печке подумал я. Вошла Злата, усмехнулась ("Ну-ну!") и открыла заслонку в трубе. Огонь сразу взбодрился и загудел. Стало уютно.
– Что ты злишься? – повернулся я к ней.
– Теперь угля сверху положи, – ответила она.
И я успокоился. Я сидел на полу, разглядывал свои руки, чёрные от угля, и думал: "Глупо... Глупо и смешно... Наверное, лицо тоже измазано... От скуки всё это было... От скуки..."
Она села рядом со мной и обняла меня. Я закаменел. Мы смотрели на коварный огонь, который жарко ласкал свою жертву – уголь. Просто смотрели, и всё.
– Злата, я люблю тебя... – произнес я избитую фразу охрипшим голосом.
– пойдём, руки помоешь, – сказала она.
И я не обиделся...
Уже была полночь, когда мы поехали в город. Я подавленно молчал, а Злата вдруг неожиданно разговорилась, начала мне пересказывать какой-то фильм: увлечённо, с подробностями.
– Давай поженимся, – перебил я её. Она сразу поскучнела.
– Не надо, Боря... Не нужно!
– Ну почему? Ведь я тебя люблю! И ты меня!
– Глупыш, – грустно улыбнулась она. – У тебя специальность-то хоть есть?
– Ну, нет, – смутился я. – Но ведь я скоро диплом получу.
– Преподавателя сельской школы?
– Почему обязательно сельской?
– Ну ладно, хватит, – ласково, как ребёнка, прервала она меня, останавливая машину. – Тебе хорошо было? Тебе хорошо со мной? Как захочется любви, так приходи. Приходи ещё...
Чтобы не ударить её, я начал ломать ручку дверцы, но та никак не поддавалась. Я глубоко вдохнул, повернулся к Злате и сипло спросил:
– Зачем тебе нужно было тогда подходить ко мне?
– Мне скучно, Боренька... Мне очень скучно было, вот я и поспорила с моим любовником (она намеренно выделила это слово), что брошу его и займусь тобой. Вот и всё. Выиграла французский коньяк. Мы его вчера с тобой пили. Помнишь?
Я, конечно, сразу поверил, но зачем-то сказал:
– Не верю! Говоришь, сама не знаешь что!
– Не верь. Может, я и, правда, не такая, – вдруг резко сникла она. Потом порывисто обняла меня, жадно поцеловала и оттолкнула.
– А теперь – иди. Иди, уже поздно. Уже все поздно! Иди!
Мне показалось, что если я хоть на минуту задержусь, попробую что-нибудь сказать, она меня возненавидит...
И я ушел.
Борис поморщился и махнул рукой.
– А дальше-то и рассказывать нечего – одни глупости. На следующий день снова в институт не пошёл, прохандрил весь день, а к вечеру напился как сапожник и – к её дому. Помню, стучал, звонил, кто-то дверь открыл, я Злату требовал, ругался... Утром в милиции проснулся. Пятнадцать суток дали. Из института, естественно, попросили... Больше я с ней не виделся, а в мае вот в армию призвали...
– Ну и чё, жалеешь? – вскинулся Рыжий. – Да она с жиру бесилася! Блядь натуральная!
Борис пожал плечами. Я понял, что ему сейчас не до нас и промолчал. Пашка тоже заткнулся, мы незаметно задремали и уснули до самого утра.
Таким образом, моя очередь играть роль Шехерезады наступила после завтрака. Начал я неожиданно для самого себя в шутливом тоне:
– Да-а-а... А я, граждане болящие, если признаться, женатым был.
И Борис, и Рыжий недоверчиво на меня посмотрели.
– Что, молодо гляжусь? Ну, тогда можете представить, как я выглядел три года назад. Короче, слушайте.
Начну я, пожалуй, с середины. Как познакомился с Галей, первые вздохи, поцелуи, признания – всё это неинтересно...
– Ну нет, – прервал Пашка, – так дело не бухтит! Куды спешить-то нам? Давай трави с самого начала, как мы. Мне всё интересно.
– Конечно, – поддержал его Борис.
МОЙ РАССКАЗ
Ну, ладно... Я учился в десятом, она – в восьмом. Не знаю, сужу ли я беспристрастно, но она мне казалась, да и сейчас кажется, как Пашка выражается – клёвой на внешность. Кстати, фотка у меня есть.
Я достал из кармана пижамы небольшую фотографию и протянул её Рыжему. Это фото я очень любил, потому и сохранил только его из тех двух десятков, что надарила мне Галя. Она снялась в школьной форме. Кружевной воротничок облегает девичью шейку (которую я так любил целовать!), пышные каштановые волосы двумя хвостами лежат на плечиках, большие светлые глаза кротко-удивлённо смотрят мимо объектива куда-то в неведомую даль, и припухлые, нечётко очерченные губы чуть заметно, "по-джокондовски", улыбаются.
Вот такую я её и помнил!
– Ого, и точно – клёвая! – высказался Пашка. А Борис, прочитав надпись на обороте – "Саша, милый, не забывай!" – улыбнулся: – Хороша!
– Впрочем, она не всегда такой кроткой была, – зачем-то заскочил я вперед. И начал опять сначала.
Итак, дружить, как это у нас называлось, мы начали осенью. Как оно всегда и бывает, до этого я Галю не замечал. Да оно и немудрено: школа у нас хоть и сельская, но многолюдная – учеников в ней больше, чем солдат в полку. А в то время, видимо, и подтвердилась в очередной раз старая сказка – гадкий утенок превратился в лебедя. Одним словом, увидел я её в первые сентябрьские денёчки – помню, на перемене, в буфете, – и сразу твёрдо решил: закадрю!
(Ты уж извини, Паш, что я опять твоим словечком воспользовался, но уж больно они у тебя образны!)
Однако ж, решить – ещё не сделать. Кружился я с месяц вокруг, но всё не решался подойти и заговорить. Друзья-приятели даже подначивать уже стали: давай, мол, а то сами...
Случай помог. Первый школьный вечеришко состоялся. Скучновато они у нас проходили: под аккордеон полечки и летки-енки танцевали да в трубочиста играли. Она меня на этом вечере в пару трубочистом выбрала, но я так и проморгал молча до тех пор, пока нас не "разбили".
Как всегда, в двадцать один тридцать наш дерик сказал: баю-бай, мальчики и девочки! – и мы, даже не поуросив (уже привыкли), поплелись к раздевалке. Иду и думаю: "Надо подойти сегодня, надо!.. А может, завтра лучше? После уроков?.." Короче, как маятник качаюсь.
Надел пальто, сунулся в карманы, а перчаток нет. Для справки поясняю: до этого у меня кожаных перчаток никогда не было, а эти, хромовые, чешские, дядькин подарок из Москвы, я носил всего третий день. Аж визжать захотелось от обиды и злости! А когда я злюсь, решительности во мне хоть отбавляй. В общем, визжать и плакать я не стал, а догнал Галю в этот вечер и, как говорится, объяснился. Она – потом выяснилось – давно уже этого ждала.
Ну, дружили мы, дружили (смешное слово!), а поцеловал я её в первый раз только девятого декабря. Запомнилось вот. Это вообще анекдот был. Морозец градусов под тридцать, слышно, как на Енисее лёд трескается, а мы стоим, переминаемся. Она-то выскочила только на минуту, сказать, что мать сегодня выходная и не отпускает её гулять, – да и задержалась. (А мамаша у нее билетёршей в Доме культуры работала, но о ней позже.) Пальтишко на Тане внакидку, шапка-ушанка братова на голове. Она к палисаднику отклонилась, глаза закрыла и дурачиться начала.
– Я за-сы-па-ю-ю-ю... Я за-мер-за-ю-ю-ю... Засы-паю-ю-ю...
И затихла. И губы мне подставила. Ну, я потоптался, посопел и наконец решился – надо целовать! Взял её за плечи – молчит и ждёт! – и начал лицо своё клонить. Только осталось: вот-вот и поцелую, как, представьте только, насморк!
Отодвинулся я, пошмыгал носом и – опять к ней. Только наклонюсь, снова "авария", снова шмыгать надо. Вспотел весь от позора, пар от меня валит, а она, главное, глаз не открывает, словно и правда её здесь нет. Ну, думаю, сейчас или высморкаться надо внаглую и все в дубовую шутку обратить, или целовать, как сумею. Иначе – стыдобушка!
Подготовился, наклонился и прижал свои губы к её ... И всё, парни, дальше что было – не помню. Галя потом рассказывала, что, дескать, оттолкнула меня, выговор закатила и убежала. Я же себя уже на полдороге к дому обнаружил. Ни до, ни после я подобного больше не испытывал – как пьяный был: пальтецо нараспашку, шапка в руке, ноги скользят по насту, внутри такое ощущение, будто на качелях да всё время вниз и вниз... Собачонка приблудная, помню, тут же ковыляет рядом со мной, продрогшая, поскуливает – притащил её домой и накормил своим ужином...
Я потом всё думал, почему так одурел от простого прикосновения Галиных губ? Ведь целовался уже с девчонками до этого, бутылку на посиделках в кругу крутили...
– Ну, а как, как у вас это самое-то было? Когда случилось-то? – квакнул вдруг Рыжий.
Тумблер щёлкнул, голубой экран в душе угас. Я начал считать про себя до десяти. Борис укоризненно сказал Пашке:
– Ты же сам просил подробнее и издалека, будь же последователен – жди.
– Да я чё? Я ничё?.. Если б взасос – ещё туды-сюды, а то кто ж так... да ещё на морозе... да чтоб забалдеть... Ха, от поцелуя! Да я хоть тыщу раз засосу, и хоть те хны...
Рыжий бормотал всё неувереннее, начиная понимать, что бредёт не в ту степь. Я молча отвернулся к стенке и накрылся одеялом с головой. И не реагировал уже ни на что до самого провала в сон.
Снилось мне наше село, зарывшееся в снег, который всё падает, падает, падает... Мы стоим с Галей, взявшись за руки, одетые почему-то по-летнему она в сарафане, я в рубашке – и нам не холодно, но мы шмыгаем носами и смеёся. Я закатываюсь, а сам думаю: "Какие мы ещё дети! Нам и целоваться-то ещё рано!"...
После обеда я держал форс целый час и не отвечал даже Борису. Правда, он тоже оказался с характером и сразу отстал от меня. Мы лежали с ним по своим углам и читали: я какую-то остросюжетную современную повестушку о надоях молока и органических удобрениях. Борис – Чехова. (Кстати, до сих пор отчетливо помнится начало повести, которую я тогда читал:
"Дубовая дверь со скрипом отворилась, и в горницу заглянуло усталое лицо Фёдора, который держал в руках лукошко, полное отборного репчатого лука.
– Лукерья! – закричал он. – Трактора уж час как на поскотину ушкандябали, а вы туто-ка всё ещё чикаетесь!
Лушка, вздрагивая полным телом, сползла с перины, лениво прикрывая срам сермягой. За околицей, слышно, и впрямь уже курохтали стальные кони...")
Пашка извертелся от тоски. Наконец, как и ожидалось, он не утерпел и заскулил: дескать, так нечестно, все рассказывали, а ты, Сашок... И проч. Я, конечно, поломавшись, сдался.
– Ладно, – сказал я, обращаясь подчеркнуто к Борису, – продолжу, но для сеньора Паоло перескочу сразу через два года, чтоб побыстрей.
Пашка дёрнулся, но я продолжал.
Ну вот, поступать после школы сразу я не стал, пошёл на стройку – бетон месить, землю копать. А на следующий год в Иркутский университет провалился под фанфары и снова домой прикатил. Да и постучал-то я на дурика, без подготовки. Уж потом, позже, понял, что, наверное, из-за Гали не решался никуда уехать. Её ждал. А тогда ни о чём серьёзном в наших с ней отношениях вроде ещё и не думал. Встречались почти каждый вечер и день – она с уроков для меня сбегала. Бывало, ссорились, даже на неделю, на две...
А надо сказать, что мамаша её буквально взбеленилась против меня с первых же дней. Что ей не нравилось? До сих пор я точно знаю, но, скорей всего, она не меньше, чем сына секретаря обкома для дочки прочила. А тут сын учителки, безотцовщина да ещё и простым работягой пошёл вкалывать.
Одним словом, гоняла она меня безобразно. Я, впрочем, не склонял гордой головы и отвечал ей взаимностью. Раз даже фельетон на неё в нашу "районку" сочинил – как она карманы у детишек выворачивала, чтобы те подсолнухи в зрительный зал не протаскивали. И, стерва, у меня раз принародно под этим предлогом форменный обыск учинила по карманам. Писал я, чтобы обиду выплеснуть, думал не напечатают, а фельетон этот – раз! – и бабахнули. Что было! Галя мне вечером на полном серьёзе сказала:
– Ты недели две в кино не ходи и вообще ей не попадайся – убьёт!
Я верил – тётя Фрося убить могла. Отец же Гали, дядя Фёдор, работал шофёром и был мужик ничего, даже шутил при встречах: привет, мол, зятёк!
Ну вот, дружили мы таким макаром – тайком да крадучись. Только вижу, Галечка моя вытыкиваться начала. Ей уже семнадцать почти сравнялось расцвела, повзрослела, да и кровь в ней, видимо, заиграла. Поводы для ревности моей появились: она то одному улыбнётся, то с другим танцевать на вечеринке пойдет, то на меня ни с того ни с сего разозлится и начнёт сравнивать с другими...
К слову сказать – для Павла Ферапонтовича, – мы с ней дальше поцелуев и прижиманий пока не сдвинулись. Правда, раз, летом, когда я из Иркутска на щите возвратился, мы в первый вечер как с ума сошли. Она у бабки с дедом ночевала, и мы почти всю ночь в саду на лавочке под черемухой промиловались. От поцелуев захмелели. Я Галю первый раз такой видел: она сама целовала, кусала мои губы, прижималась ко мне и всё вздрагивала. Потом положила мне голову на колени, и мы опять целовались. Я сам не заметил, как рука моя скользнула по её шейке, а потом вниз, в полукружье выреза. И вдруг я услышал ладонью, как бьётся её сердце...
Галя замерла, но через мгновение положила ладонь на мою руку и прижала её сильнее к своему телу. Я наклонился и прошептал:
– Галь, я хочу поцеловать...
– Но ты же целуешь? – не поняла она. И спохватилась: – А-а-а... Но платье же? Как?
– Я разорву его!
Галя замолчала, вроде соглашаясь. Я уже схватился обеими руками за тонкое полотно, даже треск послышался... И тут: "Га-а-а-аля-а-а!" – бабуся её с крыльца кличет. Она прижалась ко мне, поцеловала несколько раз наспех и, шепнув: "Завтра в халатике буду!", – исчезла...
Я вдруг запнулся и замолчал. Чего это я так расписываю? Меня неприятно поразил контраст в выражениях лиц у моих слушателей. Борис полулежал на подушке, смотрел куда-то мимо меня, на морозовые узоры окна, и во взгляде его, как мне показалось, застыло выражение снисходительной скуки. Зато Пашка, уже весь извертевшийся, сидел теперь снова по-турецки и словно сглатывал каждое моё слово приоткрытым ртом. В уголке губ его, с левой стороны, поблёскивала капелька слюны.
– Вот так, в общем, – тускло произнёс я и криво улыбнулся, – детские фигли-мигли...
– Ну! – вскрикнул Рыжий. – В халате-то припёрлась? Чё было-то?
– Не суетись, ничего особенного, – резко бросил я и решил назло всему и вся продолжать, но уже без картинок. Ради Пашки выворачиваться, что ли?
В общем, заканчиваю. Пришла мне повестка в армию, и Галя совсем взбунтовалась: ссоры – чуть не каждый день. То ли злилась на мою нерешительность, то ли заранее стыдилась, что не дождётся меня...
Перед праздником, 6-го ноября, в клубе были танцы. Я, как обычно, часов в семь, уже по темноте, подошел к её дому и бросил камешек в наше окно. Молчание. Я – ещё один. Калитка заскрипела, смотрю, вместо неё брат младший выходит, Витька.
– А Галька как ушла с обеда, так и нет.
Сердчишко кольнуло, но я ещё ничего не подумал, может – у подружки? Ну ладно, иду назад к Дому культуры. Прохожу мимо школы, навстречу – парочка. Уже разминулись, как вдруг сердчишко опять – тук! Зрение-то у меня нестандартное, точно разглядеть не могу, а как бы почувствовал – она!
– Галя?
Ноль внимания.
–Галя!!!
Останавливаются. Я эдак крадучись подхожу, а сам молю Бога: хоть бы не она! Нет – она.
– Пойдём.
Она полуоглянулась на парня – здоровый, выше меня на голову – и небрежно ему говорит:
– Ты, Владик, иди, я сейчас догоню.
"Ничего себе!" – думаю. Тот отошел шагов на двадцать. Я зубы стиснул и довольно тихо спрашиваю:
– Что это значит, Галя?
– Ничего не значит, – спокойно отвечает она. – Это – мой брат двоюродный, из Ачинска. На неделю приехал. Меня тётя Катя попросила поразвлекать его, а то он никого не знает. Вот и всё.
– Всё?! А конкретные способы развлечений тётя Катя тебе не подсказала? – сорвался я. – Может, он не гулять под фонарями хочет, а ещё чего?
Она обидно смерила меня взглядом.
– А это мы с Владиком уж сами решим, чего нам хочется...
Я хотел подумать, что сейчас её ударю, но не успел – она уже отшатнулась от смачной пощечины и закрыла лицо руками. Потом повернулась и так, с закрытым лицом, побежала. Парень рванулся ей навстречу, остановился и проскрипел:
– Сейчас, Галь, сейчас я его уработаю, гада!
Я шагнул к заборчику сквера и со скрежетом вырвал штакетину. Тот замялся и, совсем по-дурацки крикнув: "Ты подожди, подожди, я сейчас вернусь!", – повёл Галю, придерживая её по-хозяйски за плечи. Я ждал его почти час. Естественно, без толку.
На следующий день, после праздничной демонстрации я не стал, как обычно, скидываться, сказал приятелям, что заболел и побрел домой. пошёл почему-то не кратчайшей дорогой, через переулок, а свернул на улицу Садовую. Само собой, всё время о вчерашнем думаю, уже казню себя...
И надо же такому случиться: угораздило меня проходить мимо дома, где 10 "А", Галин класс, собрался праздник праздновать. Уже хатёнка эта позади осталась, слышу, меня окликают. Оборачиваюсь – Буча от калитки мне рукой машет. Буча этот, Кешка Бучнев, был одноклассником Гали, – парень тупой и приблатнённый. Я с ним на уровне "привет-привет" знался. А за Бучей тот, Владик, маячит.
Буча хоть и здоров был, но трусоват, это я точно знал, а тот типчик накануне себя показал, и потому я спокойно стою и жду. Но не учёл, что праздник был, и что они уже поддатые изрядно. Буча, собака, семенит ко мне, перчатку на правую руку натягивает и для храбрости вскрикивает:
–Ты зачем Галю вчера ударил? Галю зачем вчера ударил?..
Я только подумал: "Неужели салага осмелится?" – как тут же взлетел, грохнулся спиной о землю и увидел свои ноги в облаках. Стало нехорошо.
– Буча, – сказал я тихо, глядя на него с земли. – Буча, эту секунду ты будешь вспоминать всю оставшуюся жизнь...
Буча и сам уже опомнился (он знал, что это не пустые угрозы), повернулся и засеменил обратно. Тот тип, к моему удивлению, за ним.
– Эй! – со злой весёлостью крикнул я, начиная подниматься. – Эй, Владик, а ты-то куда? Заманд-ражи-и-и-ировал!..
Подняться я не успел. Пинали от души. Буча от страха совсем ошакалел и суетливо пинал, стараясь попадать в живот. Тот же всё старался перебить мне нос или выпнуть глаза. Боль я ощущал не телом, а мозгом: дескать, меня бьют и мне больно. И было ещё жутко стыдно перед людьми, которые, разинув рты, маячили невдалеке.
Потом Буча как-то особенно ловко приложился прямо под вздох, я захлебнулся и провалился в горячую темноту. Последнее, что услышал – крик Гали...
Очнулся от её поцелуев и слез. Она стояла на коленях, поддерживала мою голову ладонями и стонала:
– Ой, ну что же это такое?! Что же они с тобой сделали!..
И вот в этот-то миг я и понял, что просто-напросто не могу жить без нее. Люблю её! Хотел сказать: "Поцелуй меня!", – но губ словно бы не было, и язык распух так, что давил на нёбо. Тогда я сам приблизил её к себе и прижался разбитым ртом к её плачущему лицу. А вдалеке уже заныла сирена "скорой", я ещё, помню, удивился – за мной, что ли?
Вот так... Сломали они мне два ребра и левую ключицу, синяки я уж не считал. Провалялся в больнице больше месяца. Военкомат отсрочку, само собой, дал на полгода. Галю же как подменили: в больницу каждый день тайком от матери бегала, а когда выписался – оба минуты считали до вечера и потом до полночи расстаться не могли...
– Буче-то возвернул должок? – перебил Пашка.
– Да нет... Галя вроде ультиматума поставила: я, дескать, одна во всём виновата, хотела испытать тебя, и если хочешь, то на мне обиду вымещай хоть избей! Он, правда, и сам в больницу прибегал, прощения просил, а потом угощение выставил. Но мои друзья погоняли его в тот вечер – только ноги и спасли. Потом мне же его защищать от них приходилось...
Впрочем, чёрт с ним! Тут случилось то, чего Пашка с таким нетерпением ждёт.
Родители её укатили на Новый год к родственникам в соседний город. Это была огромная промашка со стороны тёти Фроси. Хотя они и Витьку оставили, но что мог сделать двенадцатилетний Витька, если это уже стало неизбежным, если мы уже настолько с ума сошли, что посреди улицы начинали целоваться, забыв обо всём и вся.
Одним словом, мы встречали Новый год в её доме. Втроём. Витька добросовестно сидел до двух ночи, но от бокала шампанского сомлел и в конце концов уполз в свою комнату. Ну и – случилось...
Потом перепугались страшно. Галя плакала навзрыд, рискуя разбудить Витьку, и всё причитала: "Что же теперь будет?!" Я её успокаивал, а у самого аж порченые рёбрышки ныли, как только о тёте Фросе вспоминал.
Короче, терзались мы, мучили друг друга страхом, а потом всё же осознали, что грех, как говорится, уже свершён и дeла не поправишь. Нацеловались ещё и уснули. Я её так и вижу чаще всего, вспоминая, – в своих объятиях, уснувшую, заплаканную и с улыбкой на распухших губах...
Я почувствовал щекотание в носу и поспешил закашляться. Борис, как я заметил, уже внимательно слушал и теперь деликатно отвёл взгляд в сторону. Пашка же нетерпеливо дожидался конца паузы.
Вот... А наутро после первой брачной ночи – немая сцена: открываем глаза и только, ещё сонные, губами друг к другу потянулись, слышим чавканье и бульканье. Вскидываемся – за столом сидит Витька, жрёт торт, лимонадом запивает и на нас вроде ноль внимания. Галя одеяло рванула на себя и аж взвизгнула:
– Тебе кто позволил?!
А братец-акселерат эдак спокойненько:
– Тебе что, торта жалко? Не весь же слопаю...
Я сразу понял, что мы попали в прочные сети и спросил:
– Конкретно, что тебе надо?
– Немного, – отвечает братишка-негодяй, – твой пистолет-зажигалку, а от нее – её копилку со всеми внутренностями.
В общем, он нас всласть потом шантажировал: у меня полполучки на него уходило, а я на стройке прилично зарабатывал. Но, правда, не выдавал, хотя Галю, гадёныш, всячески оскорблял и изводил.
Мы пока терпели и вообще как-то не обсуждали всерьёз, что нам делать дальше. А надо было, надо этот разговор начать и именно мне – я это потом, когда всё уже произошло, понял, да поздно уже было...
Надо сказать, что мы уже по-настоящему жить начали. Галя осмелела, да и я начал помаленьку наглеть и о тёте Фросе забывать. То в нашем доме прибежище находили, когда у матери моей в вечерней школе занятия выпадали, то Галя к старикам ночевать отпрашивалась, и я пробирался ночью в её комнатку – бабка с дедом глуховаты были. Короче, жили не тужили.
А у Гали чёрточка в характере была, которая мне до бешенства не нравилась: накатывал на нее иногда цинизм какой-то, и она в такие минуты до отвращения наглой и вульгарной становилась. Как в том случае – с Владиком. Переходное, что ли? Ну вот, однажды встречаемся вечером, уже под конец зимы и – ко мне. Я ещё по дороге заметил, что она вся взвинчена и сама не своя. Но ничего не объясняет и на ссору нарывается. Ну, думаю, опять накатило, давненько не бывало. Приходим, раздеваемся, в смысле – пальто снимаем, и она сразу:
– Ну, что, любовью, так сказать, займёмся? Наслаждаться будем?..
Я кротко отвечаю:
– Ну что ты, Галюш, злишься? Что случилось?
– Да ничего особенного, господин любовник, – кричит, – стишата вот свежие узнала. Желаете?
Я молча пожал плечами и вообще решил отмолчатся – пусть перебеситься. А она напряжённым голосом и нелепо жестикулируя, начала:
– Светит солнце, и цветёт акация.
Я иду, улыбки не тая:
У меня сегодня – менструация...
Значит, не беременная я!..
И спрашивает с вызовом:
– Ну как?
Я ещё ничего не понял и не в настроение – совсем, как сейчас Пашка невольно хохотнул.
– Остроумно, только пошловато чуток...
– Пошловато? – вдруг надломилась Галя, устало опустилась на кровать и посмотрела снизу вверх на меня жалобно и с надеждой. – Самое пошловатое то, что теперь эти стишки не про меня...
Представляете, как я остолбенел? Сразу в голову вскочило, что в подобных случаях принято, так сказать, предложение делать. Я о чём-то этаком и заговорил, сначала неуверенно, потом с жаром, пылом, брызгами слюны. Галя, опустив голову в ладони, молчала. Потом резко вскинула заплаканное лицо (я и не понял, что она плакала!) и чуть ли не в полный голос заорала:
– Да ты идиот, что ли? Я что, специальную школьную форму для беременных сшить должна, да? Или маму попросить? Может, она сошьёт, если не убьёт прежде свою дочурку!..
– Ну? – вякнул Пашка.
Я, оказывается, снова замолчал, унесясь в памяти за сотни километров, в маленький наш дом, в тот февральский поздний вечер.
– Ну, ну!.. Не нукай! Сбылись её слова...
– Что, убила? – не поверил Борис.
– Да, можно сказать так... Тут я, это... Короче, Галя приняла решение и искала какую-нибудь бабку. И мне ультиматум: если не помогу найти – знать меня не знает. Сроки скоро кончались. Ну я и решился на крайность – как лучше хотел! – выбрал момент, когда Галя в школе была, а отец её на работе, и ввалился к тёте Фросе. Ввалился и брякнул: так, мол, и так, у нас с Галей ребёнок будет, я хочу, мол, жениться, а она бабку ищет и надо спасать...
Как она меня не убила, до сих пор не понимаю, но страшна была в тот миг! Я, когда уже вырвался, за Галю всерьёз испугался: понял, что от тёти Фроси надо действительно всего ожидать. И нет чтоб сразу Галю предупредить, я сначала – домой. Правда, и вид у меня растерзанный был, надо было хоть умыться и переодеться...
Вот, пока бегал, всё и случилось. Тётя Фрося её сразу из школы выдёрнула и домой притащила...
Когда я примчался, Галю уже "скорая" увезла. Эта гнида так над ней поработала, что у Гали не только выкидыш случился, она вообще теперь, наверное, матерью не сможет стать...
Вот и всё. Я после этого её всего раз видел, уже после больницы. Изменилась страшно. Хотел заговорить, а она на меня так взглянула.
– Исчезни. Видеть тебя не могу.
И сама как в воду канула – уехала, неизвестно куда. А меня весной вот забрили...
Вот так я был женат, как говорится, гражданским браком, счастливо, но недолго...
– Да-а-а... – протянул задумчиво Борис. – У тебя как-то всё наоборот и странно. Обычно парень ребёнка не хочет. И зачем тебе надо было на своём стоять? Действительно, потом бы уж, после школы, после свадьбы и ребёнок...
Я лишь усмехнулся, дескать, что ж теперь советовать.
Ну как бы я объяснил, что ниточка, связывающая нас с Галей, к тому времени натянулась уже до звона... Появился некий Юра из параллельного 10 "Б". У меня была почти стопроцентная уверенность, что у них дело зашло намного дальше поцелуев. Может, это был плод ревнивого воображения, как пыталась уверить меня Галя? Так нет, я сам кое-что видел и замечал, да и у самой Гали прорывались в минуты ссор обжигающие прозрачные намёки. И даже вскрикнула раз, что ненавидит меня и моего ребёнка.
Одним словом, я чувствовал приближение катастрофы и цеплялся за этого ребёнка, как за последнюю соломинку. Думал, он нас свяжет с Галей крепко-накрепко узлом на всю жизнь...
Разве мог я всё это рассказать даже и в такой обстановке? Да и что я сам понимаю? Почему Галя вдруг так резко разлюбила меня? Любила ли вообще? Почему я, столь страстно ненавидя её даже за предполагаемую измену, всё же не мог никак отлепиться? Почему я не могу до сих пор забыть её? Хотя это унизительно, унизительно, унизительно, чёрт побери, когда тебя разлюбят!..
А что мы, если уж на то пошло, вообще знаем о любви? Ну, что? Ведь мы, по сути, страшно невежественные люди в любви, мы абсолютно безграмотны и смешны в своём понимании таинства, связывающего мужчину с женщиной. И ещё ведь гордимся этим! Чуть только знания капелюшечку перепадёт случайно, уже отплёвываемся, отворачиваемся – это грязь, это пошлость, это низменные инстинкты, это секс и порнография!..
Мне вот дали раз под большим секретом всего на одну ночь книжку Имелинского "Психогигиена половой жизни", переведённую на русский и изданную издательством "Медицина". Я её, конечно, проглотил залпом, она меня поразила тем, что просто и доходчиво рассказала о той важнейшей части жизни, которая во многом определяет судьбу каждого, но упорно замалчивается, ханжески затушёвывается. Я даже выписал одну историю из этой книги. Вот она:
