Текст книги "В тяжкую пору"
Автор книги: Николай Попель
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
– Туда!
Мише не надо было объяснять, что значит «туда». В Полтаве навстречу выскочил броневичок. Офицер связи ехал ко мне. Фекленко просил перебросить на юг армейский артполк и десять танков, то есть половину батальона Архипова.
– Поезжайте к Архипову, – приказал я офицеру, – артполк сам приведу.
Мы всячески берегли пушечный артиллерийский полк – главную огневую силу армии. Если можно было обойтись без него, не посылали понапрасну. Но сейчас надежда только на 152-миллиметровые пушки.
К югу от Полтавы, где рощи незаметно переходят в поля, а поля снова в рощи, все гремело и клокотало. Я оставил машину в укрытии и пошел пешком. Первые встречные – милиционеры в окровавленных черных гимнастерках.
Раненный в обе руки широкоплечий парень с вьющимися светлыми волосами попросил закурить. Я сунул ему в рот папиросу, поднес спичку. Он затянулся.
– Даже легче стало.
– Как там?
– Правду сказать – плохо. Самолетов много. А мы в черных гимнастерках на жнивье. Бей – не хочу… Передвинул языком папиросу в угол рта.
– Вот ведь как без рук-то! – И неожиданно добавил: – подживут, в армию пойду. Милиция нынче бабами обойдется…
Остатками саперного батальона и полтавской милиции командовал молодой старший лейтенант в очках. Он сорвал голос, сипло, с присвистом хрипел мне в ухо:
– Командарм левее…
Тяжелый артиллерийский полк становился противотанковым. Грузные, неповоротливые пушки выкатывались на прямую наводку.
Задержись они минут на десять – от саперов, милиционеров и кавалеристов осталось бы кровавое месиво.
Танки шли сплошной колеблющейся цепью. То одна, то другая машина короткой остановкой нарушает линию. Линия эта раскалывается посередине. Танки хотят обойти нашу пехоту.
Артполк предусмотрительно выгнулся широкой подковой. Из засад ведут огонь архиповские машины, которыми командует комиссар батальона старший политрук Галкин.
Вариант атаки, спланированный немецким штабом, не удался. Танки быстро откатываются на исходные. Кроме тех, что черными островами остались на желтом поле.
В небе опять вражеская авиация. Против нее мы бессильны. Распластайся, прижмись к земле и жди. Твой черед или соседа. Комья бьют по голове, по спине. В ушах, во всем теле напряженный звон. Понять ничего нельзя.
Наконец, освободившись от бомб, самолеты ушли на запад. Отряхиваясь и шатаясь, как пьяные, мы поднимаемся и земли. Старший лейтенант, сняв очки, бессмыслентю-смотрит вокруг. Он ничего не слышит – контузия.
У рядом стоящей пушки ровно, будто гигантским тесаком, отрублен конец ствола.
Живые оттаскивают раненых. Убитых будто не замечают.
Приземистые немецкие танки снова идут вперед. Снова бьют наши орудия. Не помню, как оказался в танке у Коровкина. Он вместе с машинами Галкина идет в контратаку.
Под вечер меня разыскивает связной от Фекленко. Застаю командующего вместе со штабом в деревеньке восточнее Полтавы.
Бой развертывается не так, как предполагал главком Юго-Западного направления. У нас не достало сил и средств для прочной обороны. Стрелковые дивизии не подошли.
Но Полтаву нельзя было сдавать до тех пор, пока на правом берегу Ворсклы от Старых Санжар до Диканьки оставались наши части. Еще двое суток немцы не могли вступить в город. Южная окраина города превратилась в ад. Из развалин домов, из подвалов и погребов били стрелки. Последние уцелевшие танки Архипова бросались в контратаки.
А потом – три дня бои на улицах, в садах, на Круглой площади.
После Полтавы в армию прибыл новый командующий генерал-майор Виктор Викторович Цыганов.
Когда-то он закончил духовную семинарию. Но сделался не священником, а артистом. Потом, в Первую Мировую войну, пошел в действующую армию вольноопределяющимся, стал офицером. В Красной Армии служил начальником штаба дивизии. Вступил в партию. Преподавал. Перед войной в Харьковской академии тыла был начальником одной из кафедр.
Часто генерал-майор Цыганов поражал нас широтой своих познаний в самых разнообразных отраслях. И еще были у Виктора Викторовича два примечательных качества: дородность и волчий аппетит.
Не каждому приходилось видеть человека такого объема и такой ненасытности. Вначале я смотрел на обедающего генерала, как на чудо. Котлеты исчезали во рту, словно семечки. Виктор Викторович пил из кринки сметану, черпал кружкой воду из ведра, ловко чистил крутые яйца и отправлял их вслед за водой и сметаной.
– По сравнению с тем, что съедал Гаргантюа, это пустяки! – смеялся Цыганов, поглаживая бритый череп.
Все у него было большое, круглое, мягкое. Двойной подбородок, пухлый нос, ладони-подушки, пальцы-сардельки.
Благодушный, смешливый Цыганов был твердым и решительным командиром. С его приездом действия нашей армии стали активнее.
К концу сентября проливные дожди превратили украинский чернозем в густую вязкую грязь.
– Немец теперь от дороги ни на шаг, – рассуждал Цыганов. – Фронт и так-то был не сплошной, а сейчас и вовсе. Значит, можно зайти в тыл, стукнуть с фланга. Грех нам, православным, этим не воспользоваться…
Цыганов выбросил оперативную группу армии к самому штабу дивизии, сдерживавшей гитлеровцев на главном направлении. Этой дивизией командовал полковник Меркулов. Ее поддерживала подошедшая после Полтавы танковая бригада Бунтмана.
У дивизии Меркулова зачастую фланги оказывались открытыми.
– Не отчаивайтесь, – успокаивал Цыганов комдива, – у немца тоже фланги открытые. К тому же он наступает, и вы его можете так прижучить, что и не охнет.
То на одном, то на другом участке Цыганов предпринимал контратаки, устраивал вылазки.
6-я армия гитлеровцев рвалась к Харькову. Нам было приказано задержать ее не менее, чем на месяц. Задержать, несмотря на то, что от иных полков остались одни номера (во всей дивизии Пухова числилось лишь 60 активных штыков), а справа у нас нет соседа…
Среди бойцов уныние, страх перед танками и автоматчиками. Как побороть это?
Совещаемся с Калядиным, с политотдельцами, с командирами, говорим с бойцами. Один предлагает одно, второй советует другое. В конце концов вырабатывается некая система борьбы с танкобоязнью.
По окопам, в которых сидят наши бойцы, идут наши же танки. Разворачиваются. Утюжат снова и снова. Конечно, страшновато, когда машина с грохотом наползает на окоп и в нем среди бела дня наступает ночь. Но вот танк прошел, а ты цел и невредим. И окоп цел. Только с бруствера осыпалась земля.
Неискушенному бойцу кажется; чем ближе танк, тем он опаснее. Надо рассеять это заблуждение, надо, чтобы каждый знал о «мертвом пространстве», об уязвимых местах вражеских машин.
В войска посылаются листовки со схемой «Уязвимые места фашистского танка». Схемы и рассказы истребителей изо дня в день печатают армейская и дивизионные газеты. Всеми средствами людям внушается, что танк не всемогущ, броня его проницаема, обзор – ограничен, гусеницы – не вездеходны.
У каждого политотдельца, вернувшегося из части, Калядин придирчиво выспрашивает – что делается для преодоления танкобоязни, что ты именно сделал?
Не стану утверждать, будто мы окончательно победили страх перед танком. Тем более, что старые солдаты гибли в боях, выбывали по ранениям. На их место приходили новые. И все-таки началось медленное, постепенное освобождение от давящего страха перед грохочущей, извергающей пламя и свинец бронированной немецкой машиной.
Так же медленно освобождались люди от страха перед автоматчиками. Но и здесь нужен был пример командиров, политработников.
Хорошо помню, как однажды поздним вечером в хату, где расположились мы с Калядиным, влетел бледный, с неподвижными вытаращенными глазами дежурный по политотделу армии.
– Автоматчики!
– Ну и что? – спросил Калядин.
– Автоматчики просочились! – задыхаясь, повторил политрук.
– Пусть беспокоится охрана, – сказал я.
И тут же начал стаскивать сапоги. Иван Семенович расстегнул ремень, на глазах у остолбеневшего дежурного снял гимнастерку и, не торопясь, со старательностью курсанта сложил ее на табурете.
В том, что, несмотря на отступление, в бойцах рождались новые чувства и свойства, я имел возможность убеждаться чуть ли не каждый день.
Как-то Балыков доложил:
– Вас хочет видеть старший лейтенант Салтыков из Н-ской дивизии.
– Зачем?
– Говорит: военная тайна, расскажет лично. В хату вошел среднего роста парень. Пилотка заломлена набок, торчат усы, плащ-палатка развевается наподобие бурки. Лейтенант явно «работал под Чапаева». Докладывал с лихостью, щелкал каблуками.
– План у нас нехитрый. Отрядик человек сто. Чтобы один к одному. И по тылам. Там штаб накрыть, там автоколонну, может, где офицера живьем прихватим, засечем огневые точки… Вышли к своим, доложили по начальству и обратно…
Была тут и добрая романтика юности, и горький опыт первых военных месяцев, и искавшая выход ненависть к фашистам.
– А вы на Чапаева смахиваете, – заметил я, когда разговор подошел к концу.
Старший лейтенант покраснел, как мальчишка.
– Меня в полку и зовут Чапаем.
Назавтра «Чапай», стукнув каблуками, доложил:
– Товарищ член Военного совета, истребительный отряд в количестве девяноста трех человек по вашему приказанию выстроен.
Бойцы стояли двумя шеренгами. За поясом финки, ножи от СВТ, гранаты. За плечами карабины, у некоторых – ППШ.
Весь день с Калядиным и Петренко мы провели в отряде. Отряд получил боеприпасы, тол, два ручных пулемета. Была создана комсомольская организация. Петренко вместе с «Чапаем» и командирами групп разработал первое задание.
С трепетом ждали мы возвращения отряда из Полтавы. Каждая встреча с Цыгановым начиналась одинаково:
– Нет?
– Нет.
Отряд вернулся лишь на четвертые сутки. «Чапай» поставил перед Петренко зеленый немецкий чемодан с документами и схемами. Доложил о разгроме вражеской роты, о пленении двух солдат и одного обер-ефрейтора, о сожженной штабной автомашине, о полтавском гарнизоне…
Первый опыт удался. Цыганов вызвал командиров частей и рассказал об истребительном отряде. С этого дня началось повальное увлечение рейдами во вражеский тыл.
С Калядиным я поехал в дивизию, которую недавно принял Горбатов, до сих пор еще носивший звание комбрига. Когда вошли в горницу, навстречу не спеша поднялся худой высокий человек с морщинистым лицом. Перед моим приходом Горбатов читал. На столе лежал раскрытый томик с узкими колонками стихов.
Я уже слышал, что комбриг книголюб, что он не употребляет крепких слов и крепких напитков.
У нас было заведено: Цыганов или я, отправляясь в дивизию, брали с собой небольшие посылочки для командира, комиссара, начальников штаба и политотдела. Военторг ни в какие времена не отличался гибкостью. В 1941 году до штаба армии еще кое-как добирались его автолавки, а уж дальше-как говорится, не взыщите. Мы с Виктором Викторовичем брали с собой несколько пакетов, в каждом бутылочка коньяка, пара пачек хороших папирос или доброго табака, коробка конфет.
Растроганный командир дивизии с сожалением подкинул на ладони ереванские «три звездочки».
– С вашего разрешения презентую комиссару Горбенко. Не думайте, что он страстный охотник до этого. Однако относится к закавказским «звездочкам» лучше, чем я.
Разговорились. Комбриг судил о фронтовом положении самостоятельно, широко. Так, пожалуй, умел судить Васильев. Но Горбатов был старше погибшего полковника, ему легче было сравнивать, сопоставлять.
– Ночью я вам не буду нужен? – спросил Горбатов.
– Нет.
Я отправился к комиссару дивизии старшему батальонному комиссару Горбенко, у которого сидел Калядин. Если уж продолжать сравнения с людьми, с которыми мне довелось начинать войну и которые врезались в мою память на всю жизнь, то Горбенко несколько напоминал Гурова. Не внешне, конечно. Горбенко худенький, невысокий, черноволосый. Но тот же тип политработника-массовика, живого, деятельного, беспокойного.
К концу беседы Горбенко тоже спросил, не потребуется ли он нам ночью. Нет, не требуется.
Однако к ночи мы с Калядиным надумали поехать в один из полков дивизии. Не взять с собой Горбенко было бы бестактно. Туда-сюда – нет Горбенко. Может быть, командиру дивизии известно, куда девался комиссар? Но и командира дивизии нигде нет.
Прошел добрый час, прежде чем начальник штаба нехотя выдал «секрет». Горбатов и Горбенко частенько отправлялись по ночам с истребительным отрядом в тыл к немцам.
Завтракали вместе с командиром и комиссаром дивизии. О ночной вылазке – ни слова. Только уезжая из дивизии и прощаясь с комбригом, я сказал:
– Пожалуй, не следует вам и Горбенко самим возглавлять ночные рейды по тылам врага.
Горбатов вспыхнул так, словно его уличили в чем-то нехорошем. Потом рассмеялся:
– Разумеется, не следует. Да руки чешутся…
Военный совет армии принял решение об истребительных отрядах, об их укомплектовании, вооружении, опыте. А спустя некоторое время «Чапай» принес немецкий приказ, касавшийся действий наших и партизанских отрядов. Генерал-фельдмаршал фон Рейхенау негодовал: «Солдаты 6-й армии, вы должны вести организованную борьбу против беспринципной банды убийц. Вы должны перестать быть безразличными к этой коварной мести…
Все партизаны в форме или гражданской одежде должны быть публично повешены…».
На оккупированной земле стали появляться – это уже признавал и враг партизаны. Иногда наши отряды действовали совместно с ними. И, безусловно, истребители не сделали бы и трети того, что они сумели сделать, если бы им не помогали колхозники.
Помощь населения армии была многообразной, норой – совершенно неожиданной.
Когда штаб армии стоял в районном центре Коломаке, открылся новый источник информации о противнике, продвигавшемся вдоль нашего правого фланга.
В маленьком домике, где помещалась почта и сберкасса, у телефонного коммутатора сидела Тоня – круглолицая, румяная, чернобровая женщина лет тридцати. Хохотушка и трещотка. Тоня знала телефонисток по всей округе. Она вызывала какую-нибудь деревню и спрашивала:
– Марийка, до вас немец пришел? Нет? Даю отбой.
– Пелагея Степановна, то я. Тоня. До вас немец пришел? Да ну?.. Одни мотоциклы? Скильки? Колы? Нехай Вовка сбегает посчитает…
И так несколько раз в течение дня.
Местная телефонная связь, как правило, не нарушалась. К ней обычно подключалась и наша, военная. Впрочем, немцы этим тоже пользовались.
Как-то раз я услышал в телефонной трубке трудно различимый голос:
– Докладывает Рогачевский. Ни справа, ни слева нет соседей. Прошу сообщить, где они.
Просьба показалась мне странной. Что-то не похоже на опытного комдива Рогачевского. Вспомнились штучки немецкой разведки во время боев в Дубно.
– Явитесь туда-то, там узнаете о соседях, – сказал я в трубку и тотчас же направил в названное место Петренко со. взводом разведчиков.
Однако намерение немцев я не разгадал. Они, как видно, хотели только убедиться в том, что Военный совет находится именно в Коломаке. И, убедившись, послали бомбардировщики.
Одна из бомб угодила в здание школы, в наш штаб. Цыганов был ранен. В мою многострадальную ногу тоже попал осколок. Беда усугублялась тем, что в штабе не оказалось медперсонала. Врача и сестру несколько дней назад отправили с тяжелыми ранениями в госпиталь. Утром из медсанбата прибыла новая сестра, жена прокурора дивизии. И надо же… Во время бомбежки у сестры начались преждевременные роды. Женщина корчилась от боли а кругом одни мужчины. Я крикнул Кучина. Прибежал никогда не терявший присутствия духа Миша, и притащил свою «походную поликлинику», выпроводил всех из комнаты и принял мертвого ребенка…
Когда мы оставляли Коломак, Петренко договорился с Тоней о связи со штабом армии. Как это удавалось Тоне, трудно! понять. Видно, гитлеровцам и в голову не приходило, что круглолицая деревенская телефонистка аккуратно информирует! советское командование о движении немецких танков.
Последнее сообщение от Тони мы получили в Мерефе. Петренко приказал ей немедленно пробираться к нам. И через несколько дней она появилась. Мы с Цыгановым подписал ли приказ о зачислении ее в армию…
В оборонительных сражениях таяли дивизии и полки. Едва приходили новые части, их тут же бросали в бой.
Танковая бригада подполковника Бунтмана лишилась почти всех машин. Я выехал навстречу новой бригаде полковника Юрченко. Назавтра танкисты должны были выступить на передовую.
Как только Юрченко начал перечислять состав бригады, я вздрогнул:
– Кто командует полком?
– Майор Сытник.
– Где он сейчас?
– В полку.
…Как в первый день войны, новенькие танки прячутся под разлапистыми ветвями.
– Где командир полка? – спрашиваю я у танкистов.
– Вон, – показывают мне на торчащие из-под машины, облепленные грязью сапоги.
– Товарищ майор, вас бригадный комиссар спрашивает.
– Кто?
Сытник не спеша вылезает из-под днища танка, оторопело смотрит на меня, бросает на землю тряпки.
– Николай Кириллыч!..
Бригада идет на правый фланг армии, в район Люботина. Туда, где дерется дивизия Меркулова.
Немецкие танки колонной движутся по дороге. Эту колонну будет сейчас атаковать полк Сытника.
Наши «тридцатьчетверки» рядом. В шлемофоне голос Сытника.
Первый удар «тридцатьчетверок» и КВ разрубает вражескую колонну на три куска. Тремя очагами вспыхивает бой. С коротких дистанций машины расстреливают одна другую.
Однако к немцам подмога приходит раньше, чем к нам. С грузовиков спрыгивают пехотинцы. Из леса выплывает новая волна Pz.III и Pz.IV. Но и к нам по целине спешит стрелковый батальон. Полы шинелей заткнуты за ремень. Сапоги в грязи.
Из танка мне видно, как, размахивая руками, командир и комиссар увлекают бойцов вперед. Но по раскисшему чернозему нелегко идти в атаку. А тут еще пулеметы и минометы, установленные на машинах. Батальон залег. Двое впереди поднялись и тут же упали.
Я слышу в наушниках задыхающийся голос Сытника:
«Вперед!».
Обе «тридцатьчетверки» срываются одновременно. Когда мы подходим к залегшей цепи, люк машины командира полка открывается. Сытник с наганом в руках спрыгивает на землю:
– Вперед, братцы!
И тут же падает как подкошенный. Подбегаю к нему. Он едва слышно шепчет:
– Нога… нога…
Вместе с танкистами я втаскиваю Сытника в «тридцатьчетверку».
…Бой этот не принес нам удачи. От Люботина мы отступили к Харькову.
3
Сквозь частую сетку второй день моросящего дождя видны люди с лопатами, кирками.
– Знаете, сколько всего работает вокруг Харькова? – спрашивает начальник инженерной службы армии полковник Кулинич и сам отвечает: – сто тысяч!
С обеих сторон в дорогу упираются противотанковые рвы, траншеи, на дне которых вода.
В Дрогобыче мы жили с Кулиничем в одном доме, и сейчас оба рады возможности поговорить.
– Ничего подобного мне не приходилось делать, – признается он. – Сто тысяч кирок и лопат…
Разбрызгивая жидкую грязь, подскакивая на ухабах, наша машина въезжает в узкие ворота каменных баррикад. Улица ощетинилась противотанковыми ежами и надолбами. Из заложенных мешками с песком полуподвальных этажей торчат тупые рыла «максимов».
Мое танкистское сердце замирает. Я вижу допотопные «рено», «виккерсы», танкетки «карден-лойд». Неуемные харьковчане извлекли откуда-то это старое бронированное барахло и превратили его в неподвижные огневые точки.
Не Алексей ли Алексеевич Епишев, секретарь обкома партии, додумался до этого? Ведь он в прошлом танкист, учился в бронетанковой академии и, между прочим, стажировался в части, где я был комиссаром.
В кабинете Епишева дверь не успевает закрываться. Стоя секретаря окружен людьми. Епишев отвечает одному, другому, снимает телефонные трубки.
Кабинет пустеет лишь тогда, когда появляется председатель Президиума Верховного Совета Украинской Республики Михаил Сергеевич Гречуха. Мы остаемся втроем. Епишев развертывает на столе план города.
Меня поражают цифры, названные Алексеем Алексеевичем: 9 тысяч коммунистов и комсомольцев Харькова добровольно ушли в армию, а в народном ополчении чуть не 90 тысяч харьковчан.
Секретарь говорит о сотнях тысяч голов эвакуированного скота, сотнях тысяч тонн вывезенного хлеба. Всего будет отправлено на восток три тысячи эшелонов.
Мне впервые столь осязаемо открываются масштабы невиданной переброски техники, продовольственных ресурсов, людей.
– Армия продержится перед Харьковом еще десять дней? Вопрос Гречухи выводит меня из состояния задумчивости.
– Армия продержится… Продержится больше.
– Ишь ты, больше…
Нам, военным, теперь не то, чтобы не верят. Но лишний раз переспрашивают. Очень уж часто в сводках Совинформбюро мелькают названия оставленных городов. Армия обещала не, отдавать ни пяди своей земли, а теперь отошла на сотни верст от границы…
– Да, – повторяю я, – больше десяти дней. Мы еще нигде не имели таких заранее оборудованных позиций.
– Харьковчане постарались, – соглашается Гречуха. Потом речь зашла о партийном и комсомольском подполье, об отобранных товарищах, базах оружия, продовольствия.
– Кстати, секретарь подпольного обкома Бакулин сейчас здесь.
– Что ж, рад буду познакомиться, – сказал Гречуха. В кабинет вошел высокий худощавый человек – Иван Иванович Бакулин.
– Как подвигается дело?
– Подбираем конспиративные квартиры, явки.
– Сами где будете жить? – спросил Гречуха.
– У профессора Михайловского.
– Надежен?
– Причин сомневаться нет.
– Епишев глянул на часы:
– Митинг на тракторном. Как вы, Михаил Сергеевич?
– Обещал – поеду. Может, и член Военного совета с нами? По дороге Епишев, сидевший на переднем сидении, обернулся ко мне:
– Чуть не забыл. На заводе оставили один цех специально для ремонта танков. Имейте это в виду.
На митинге выступали люди с ввалившимися щеками глазами, красными от бессонных ночей. Говорили об одном – об эвакуации. Когда митинг кончался, неожиданно слово попросила пожилая женщина, стоявшая подле трибуны. Она подошла к микрофону, развязала платок, опустила его на плечи. С первых же ее слов все насторожились.
– Никуда я не поеду. Все тут говорили верно. Надо, чтобы и народ на Урал, и машины. А я останусь. У меня тут отец с матерью схоронены. Муж тоже. Мне отсюда хода нет. Свое дело, какое надо, и здесь сделаю.
На обратном пути я сказал Епишеву:
– Мобилизнула бабка-то… да не в ту сторону.
– Интересно, что за дело она себе наметила? Секретарь парткома говорит: старая производственница, семья здешняя, хорошая семья, рабочая…
Вечером мне пришлось побывать на вокзале. Все пути, насколько видел глаз, были забиты составами.
У вагонов копошились дети. Из окон теплушек свешивались пеленки. Древний старик, задыхаясь и кряхтя, взбирался на высокую подножку.
На соседнем пути разгружался воинский эшелон. В освободившиеся вагоны вносили ящики с оборудованием.
Начиналась очередная бомбежка. В канаве, где я оказался, спорили – восьмая или девятая за день.
Когда умолкли бомбовые разрывы и стихли тревожные гудки паровозов, завыли сирены «скорой помощи». А через полчаса – снова грохот: саперы подрывают разбитые при бомбежке паровозы и крошево вагонов – расчищают пути уцелевшим эшелонам.
В одном из паровозов в еще дышащей жаром топке кочегар менял колосники. Вылез оттуда в дымящейся одежде. На него вылили ведро воды. Он набрал в легкие свежего воздуха и снова полез в пекло.
– Танкистские шлемы для такого дела сгодились бы, – заметил сопровождавший меня военный комендант.
– Сколько надо?
– Да что вы, это я так…
– Сколько?
– Десять штук за глаза достаточно.
Я написал бумажку и дал ее коменданту:
– Завтра утром получите на вещевом складе. Мы видели, какие муки принимает народ, что выпадает на долю тех, кого армейцы называют «гражданскими»…
С Холодной горы сквозь пелену мелкого дождя просматриваются западные окраины города. На них растут новые баррикады, появляются новые огневые точки. В казармах танкового училища расположилась наша опергруппа. На стенках памятные каждому танкисту таблицы пробивной силы снаряда танковой пушки. На фоне аккуратно подстриженных елочек наступают «грозные» БТ-7 и от них в панике с картинно перекошенными лицами бегут вражеские солдаты…
А фронт все приближается к Харькову.
По улицам, забитым обозами, госпиталями, подводами, еду в ремонтно-восстановительный батальон. На него много жалоб: никакой помощи линейным частям, летучки на поле не высылаются, людей не добьешься.
То, что я увидел, превосходило самые худшие предположения. Батальон занимался чем угодно – даже за скромную мзду чинил самовары и керосинки только не ремонтом танков.
– Где командир?
– Отдыхает.
– Где комиссар?
– Болеет.
«Болезнь» и «отдых» одного свойства – батальонное начальство перепилось.
Надо снимать не только комбата и комиссара, но и их покровителя-собутыльника – начальника автобронетанковой. службы армии.
– Есть кандидатура.
Цыганов выжидательно улыбается:
– Наверное, кто-нибудь из восьмого механизированного?
– Так точно.
– А еще вернее из дубненского отряда?
– Как в воду глядели… Предлагаю Зиборова.
– Подполковника Зиборова?.. Что ж, возражений нет… Большинство подбитых танков ремонтируется в цеху, оставленном Епишевым. На заводском дворе мелькают знакомые лица. Вдруг вижу Сеника с разводным ключом в руках. Мы не встречались с самого Нежина.
– У нас здесь весь полк. Переквалифицировались в ремонтников.
– Кто полком командует?
– Да все он же, майор Сытник.
– Неужто Сытник не в госпитале?
– Убежал. Сейчас разыщу его.
Сытник идет медленно. Тяжело опирается на палку. На нем новенький, только что со склада, комбинезон.
– Как с госпиталя утек, во все новое обрядился, – широко улыбается Сытник. – Не мог больше в госпитале терпеть. Стал ночью ходить, тренироваться. А потом и вовсе ушел… Теперь здесь. Скоро технику получим и опять в бой. Заводские в полк просятся. Мы с ними занятия начали. Сеник старается. Он теперь, будь здоров, комиссар батальона…
Фронт все ближе и ближе. Снаряды рвутся на топких берегах Уды. Но темп гитлеровского наступления не сравним с летним. Я не злоупотребляю цифрами. Приведу лишь несколько. В июне и начале июля германская группа армий «Юг» отмахивала в сутки 20–22 километра. Во второй половине июля и августа – 10–11 километров. В сентябре от силы – 8–9,а в октябре на харьковском направлении 3–4.
Конечно, радоваться особенно нечему. Немцы, хоть и медленно, однако идут вперед, а мы отступаем. И все-таки в явном снижении запланированных германским генштабом тем– пов – предвестье катастрофы, нависшей над немецкими войсками в России.
Надо держаться. Несмотря на нехватку артиллерии и снарядов. Несмотря на то, что ополчение приходит в дивизии без винтовок, и бойцы подбирают на поле боя оружие убитых.
Харьковчане отрыли для нас глубоко эшелонированную оборону (если бы каждый город так готовился к встрече врага!). У нас впервые вдоволь противотанковых и противопехотных мин. Надо держаться!..
В день первой атаки немцы сразу же угодили на подготовленные для них минные поля. Тут же ударила по заранее пристрелянным рубежам наша молчавшая до поры до времени артиллерия.
Но не успела еще выдохнуться первая цепь атакующих, как пошли свежие роты. Немцы во что бы то ни стало хотели форсировать Уду.
У дороги оборонялся один из самых надежных наших полков – полк Иванова. Подполковник Иванов – старый пехотинец, воевавший в 1940 году под Ленинградом, вынес свой НП к первой траншее. Он терпеливо наблюдал, а в самую трудную минуту бросал заму по строевой:
– Остаешься за меня.
И вместе с комиссаром Серебряниковым уходил в цепь.
То была отличная пара – Иванов и Серебряников, особенно любимая Цыгановым за щепетильную честность и правдивость.
Для меня Серебряников был, если можно так сказать, образцом солдатского комиссара. Впервые я увидел его, когда полк стоял в резерве. Окруженный бойцами Серебряников сам показывал, как надо ползти по-пластунски. Он не боялся запачкать гимнастерку…
Немецкие танки прорвались через Уду, миновали нашу первую траншею, выскочили на огневые 76-миллиметровой батареи лейтенанта Лабуса и после первых же выстрелов оторопело остановились. На них сзади бросились стрелки с бутылками. Танки развернулись и подставили Лабусу свои меченые черно-белыми крестами борта.
Тем временем через Уду вброд, задрав шинели, переправились немецкие пехотинцы. Ожившая первая траншея встретила их фланкирующим пулеметным огнем. Иванов и Серебряников подняли полк в контратаку.
В грязи у самой реки завязалась рукопашная схватка. Артиллерия, наша и немецкая, умолкла. Затихли пулеметы. В огромном клубке на берегу не поймешь, где свои, где чужие. Только хрип, ругань, неожиданно громкие пистолетные выстрелы…
Потом тишина, и все, как было утром: мы по левому берегу Уды, немцы – по правому.
Тишина до восемнадцати часов. К этому времени закрывавшие небо тучи из синих стали серыми. Дождь кончился. Из-за туч вынырнули над передним краем нашей обороны немецкие бомбардировщики. Зенитный дивизион майора Калиновича, утром стрелявший по танкам, поднял стволы к небу. Легкой тенью пронеслись над рекой наши истребители.
Севернее Харькова, в Дергачах, стоял резервный полк. Здесь же размещались курсы лейтенантов и курсы политруков. Людей немало, но всего 4 пушки, 6 минометов и одна винтовка на двоих, если не на троих. Сейчас даже странно вспомнить этот голод на винтовки. А все объяснялось очень просто: огромные оружейные склады находились вблизи границы и многие из них эвакуировать не удалось.
В критические минуты мы разоружали своих тыловиков, подразделения, не находящиеся непосредственно на передовой. Может быть, поэтому тылы так болезненно реагировали на всякий слух об окружении или глубокой вылазке противника.
У Дергачей, в междуречье Уды и Лопани, нанесли гитлеровцы свой очередной танковый удар. С севера, в обход нашей основной обороне, хотели они ворваться в Харьков.
Об этой атаке мы узнали от Епишева. Он звонил из обкома.
– Фашисты жмут танками на Дергачи.
– Достоверно? Не паника? – спросил Виктор Викторович.
– Абсолютно достоверно. Сообщили из райкома.
– Ваш черед, – обратился Цыганов к подполковнику Бунтману.
Немецкие танки быстро, не встречая сопротивления, двигались нам во фланг. И вдруг сами получили фланговый удар.
Бригада Бунтмана, развернувшись, из-за леса ринулась в контратаку. Тяжелый батальон, который вел комиссар Галкин, навалился на транспортеры с пехотой и артиллерию, не дал противнику даже отцепить орудия от тягачей. Танки разбивали машины, сбрасывали их в реку, а бегущую пехоту расстреливали из пулеметов.
Тем временем подошли два батальона, брошенные на север Меркуловым. Немецкая фланговая атака была сорвана. Но и недавно пополнившаяся бригада Бунтмана потеряла немало машин.
Ночью мы с Калядиным поехали в дивизию Рогачевского, державшую оборону южнее Харькова, по левому берегу все той же Уды.
Рогачевский и комиссар дивизии Ганиев, оба без ремней, распивали чаи. Мы присоединились к ним.