355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Ковалев » Каменный Пояс, 1980 » Текст книги (страница 12)
Каменный Пояс, 1980
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 17:49

Текст книги "Каменный Пояс, 1980"


Автор книги: Николай Ковалев


Соавторы: Николай Егоров,Александр Куницын,Геннадий Суздалев,Антонина Юдина,Иван Малов,Александр Филиппов,Валерий Кузнецов,Александр Хоментовский,Иван Задремайлов,Михаил Клипиницер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Александр Филиппов
ЛИСТЬЯ ОСЕННИЕ
Рассказ

И была осень – слякотная, туманная в городе. Холодный северный ветер повеял уже зимним, снежным, и хорошо было в эту пору там, в лесу – но город не умел хранить осенней красы. Опавшие листья подметали, валили в кучи вдоль мокрых тротуаров, а потом увозили куда-то на обшарпанных самосвалах. И только в старых кварталах, застроенных ветхими деревянными домиками, по узким улочкам еще сохранялся терпкий, горьковатый аромат увядших садов.

В эту осень Самохину стало особенно худо. Вот и вчера утром его опять свалил приступ стенокардии. Самохин тер испуганно влажной красной ладонью грудь, совал под язык мелкие, приторно-сладкие таблетки нитроглицерина, и от лекарства кружилась голова и шумело в ушах.

«Сдохну здесь, один в четырех стенах. А ведь не хватится никто!» – думал он зло и беспомощно. После приступа до обеда лежал в смятой, не стиранной давно постели, курил с досады на себя и на всех, а потом кашлял – долго и мучительно.

Трудно было Самохину. Два года назад умерла жена – не старая еще, на пять лет моложе его, Самохина. Умерла внезапно и до обидного буднично; с вечера, сославшись на головную боль, легла пораньше, а когда Самохин, допоздна засидевшийся над какой-то книжонкой, тоже стал было укладываться – наткнулся вдруг на холодную, безжизненную руку жены.

– Валюша, ты что?! – испуганно спросил он, а потом, догадавшись, закричал растерянно и сердито: – Да ты умерла, что ли?!

Так и похоронил он свою Валюшу, и пока шел у гроба, лицо его было обиженным: «Вот, мол, горе какое – взяла да и умерла, а тут как хотите…»

Со всех сторон тяжело стало Самохину – то, что один, как перст, на свете белом остался, и то, что, опять же, не стиран, не кормлен. Да и здоровье… Где оно, здоровье-то?..

В сентябре попал Самохин в больницу. В приемном покое старая, неразговорчивая нянька шлепнула на стол полосатую пижаму и стопку белья. Поеживаясь, Самохин стал натягивать узкие, не сходящиеся на животе кальсоны, прислушиваясь к сердитому голосу няньки, диктовавшей кому-то по ту сторону ширмы:

– Пиджак серый, клетчатый. Ношеный. Брюки синие, диагоналевые, ношеные.

– Да не ношеные они! – почему-то обиделся Самохин за свои брюки. – Всего три раза и надевал…

– Ношеные! – с нажимом отозвалась нянька, и продолжала: – Носки зеленые, хлопчатобумажные…

– Ношеные, – съязвил Самохин.

В больнице Самохин держался особняком. Днем, когда все больные с волнением ждали обхода врача, а потом лежали, разговаривали о своих болезнях или читали попавшиеся под руку книжки, Самохин спал. Ночью же просыпался, скрипел пружинами кровати, вставал, уходил в туалет и курил. В туалете было холодно и воняло хлоркой.

Только однажды Самохин разговорился с соседями. Белобрысый парень, работавший слесарем на каком-то заводе, рассказывал про то, как от него ушла жена. Он уверял, что сам бросил ее, но по голосу его и по тому, с какой злостью вспоминал об этом, чувствовалось: все произошло не так.

– А ты и нос повесил! – неожиданно для всех проговорил Самохин, и ему показалось, что он продолжает какой-то давнишний, надоевший ему разговор. – Подумаешь, баба! Да я и в свои шестьдесят лет об этом добре не шибко волнуюсь. Эка невидаль! Была бы шея, а хомут найдется… – Самохин осекся, наткнувшись на удивленное молчание соседей и, повернувшись к стене, пробормотал: – Бабы… Да ежели я…

С этого времени Самохину захотелось домой. Он уже не спал днем, а ждал с нетерпением прихода лечащего врача. Приходил врач, и Самохин прислушивался к его словам, стараясь угадать: скоро ли? Белобрысый слесарь ежедневно приставал к врачам с просьбой о выписке, канючил, уверял в том, что у него ничего не болит, а сам по ночам глотал из бутылки украденную в процедурной комнате микстуру. Его мучила язва желудка.

– Ну, куда же тебе домой? Пользуйся, раз государство бесплатно лечит, – наставительно шептал ему Самохин, а слесарь, крутясь от боли, отхлебывал свой «новокаин» и матерился сквозь зубы.

Скоро Самохина выписали.

– Не курить, алкоголь ни под каким видом! – перечислял врач на прощанье. – Иначе вернетесь к нам с инфарктом. В лучшем случае!

Дома Самохин приободрился. «Что ж ты, дурак, совсем расквасился! – думал он про себя уже не с грустью, а с надеждой. – Ну, нет больше Валюши. И я бы мог… Ей-то, небось, легче было бы… Женщина – она не пропадет. А я – что? Найду какую-нибудь одинокую. И ей скучно одной, и мне. Делить нам нечего, перед смертью-то. Деньжата остались, машину куплю. На природу станем ездить, порыбачить или там покупаться – мало ли что? А еще лучше – домик подыскать. И чтоб садик при нем. Маленький такой садик, с беседкой среди яблонь. Вечерком вышел – огород полил, редиски, лучку надергал. А потом, как стемнеет, в беседке чай из самовара пить. С яблоками. С яблоками-то душистее, слаще… Жить-то, боже мой, жить-то можно еще!»

Не так давно, на дне рождения, свел его старый друг отставной майор Микулин с приятельницей своей жены. Ту женщину Татьяной Семеновной звали. За столом они сидели рядом. У Татьяны Семеновны оказался приятный, молодой голос, и Самохин спел с ней вдвоем несколько старых, любимых песен. Особенно хорошо получалась «Землянка».

– Бьется в тесной печурке огонь… – выводил басом Самохин, и Татьяна Семеновна подхватывала душевно и мягко: – На поленьях смола как слеза…

– Ну, чем не пара тебе! – возбужденно шептал на балконе Самохину подвыпивший Микулин. – Душевная женщина, и портниха классная! Моя Николаевна все время у нее обшивается. Да и ты мужик ничего еще, в силе. Все нормально у вас будет, сживетесь.

Самохин курил свой «Беломор», кивал согласно, и все казалось ему простым и понятным.

Вот и решил сегодня, в этот хмурый осенний день, пойти к Татьяне Семеновне в гости – да не просто, а вроде как свататься. Он остановился перед незнакомым трехэтажным домом с облупившейся штукатуркой. В тесном дворике с вкопанными столбами для сушки белья, покосившимся грибком над детской песочницей и несколькими чахлыми деревцами было тихо. Самохин вошел в темный подъезд и стал не спеша, с отдыхом подниматься по лестнице. На третьем этаже, с трудом разглядев стершийся номер квартиры на обитой желтой клеенкой двери, отдышался и позвонил. За дверью послышались шаги, щелкнул замок, и высокая, полная женщина в бигуди сказала немного удивленно.

– Здравствуйте, Андрей… э-э… Николаевич. Входите.

Самохин вошел, стукнувшись плечом о вешалку, и протянул коробку конфет:

– Вам.

– Ну, зачем же… Ну, что вы… – Татьяна Семеновна смутилась и, взяв коробку, держала ее на вытянутых руках.

– Проходите в комнату, – пригласила хозяйка.

Самохин принялся снимать ботинки.

– Ой, не разувайтесь! – запротестовала она, и Самохин буркнул: – Что же я топтать-то буду…

Сняв обувь, он вошел в комнату.

– Вы садитесь, Андрей Николаевич, а я сейчас, у меня там духовка не выключена. Сына со снохой жду, вот и затеялась.

Татьяна Семеновна, смахнув со стола что-то блестящее, вышла, а Самохин грузно опустился в мягкое кресло.

Хозяйка долго не показывалась, хлопотала на кухне. До Самохина доносился запах печеного теста. И стало вдруг ему одиноко и неуютно в этой чужой квартире с холодным, выстуженным полом, от которого неприятно ломило ноги. Тоскливым и нелепым показалось вдруг то, что сидит он здесь, в обжитой другими людьми комнате, заставленной многочисленными горшочками, баночками, из которых лезли сытые, сочные стебли изнеженных цветов, а на тумбочке у зеркала под стеклом улыбаются с плохих любительских фотографий незнакомые люди, которых знала и, может быть, даже любила Татьяна Семеновна и которые так безразличны ему, Самохину.

Вернулась хозяйка – уже без бигуди, причесанная, в ярком цветастом фартуке.

– Давайте пить чай! – весело предложила она. Самохин кивнул и еще глубже вдавил свое тело в кресло.

– Ну, вот и хорошо! Я чайник поставлю. – Татьяна Семеновна торопливо ушла.

Самохин посидел еще немного. Он хотел встать, но половица громко скрипнула под ногой.

«Черт, еще подумает, что я шарю!» – отчего-то пришло ему в голову, и он крикнул в приоткрытую дверь:

– Курить-то у вас можно?

– Курите, у меня сын курит.

Самохин повозился в кармане, вынул пачку «Опала», купленную специально для этого случая, и без удовольствия задымил. Кривая колбаска пепла на конце сигареты росла, угрожая упасть. Самохин подставил спичечный коробок.

– Чай! – резко, будто над ухом, сказала Татьяна Семеновна, и Самохин, вздрогнув, уронил пепел на пол.

– Ничего, я уберу… – заметив его растерянность, поспешила успокоить хозяйка, но Самохин, нагнувшись, попробовал подцепить пепел рукой. Тот рассыпался тонким, невесомым слоем. С минуту он тяжело сопел, пытаясь взять пепел в щепоть и чувствовал, как наливается кровью лицо, как тяжелеет голова. Прямо перед собой он видел толстые ноги Татьяны Семеновны и торчащий сквозь разорванное сукно тапочки большой палец с желтым ногтем. Самохин выпрямился, кровь отхлынула от щек, а тупая тяжесть с затылка перекатилась куда-то под сердце.

– Пойду я, пожалуй, – неожиданно сказал он, – извиняйте…

Ему было стыдно перед растерянной женщиной и за приход свой некстати, и за бегство, и за это деревенское «извиняйте». Он встал неловко, и половица опять пронзительно взвизгнула.

– Ну что же, что ж… – повторяла Татьяна Семеновна, все еще держа в руках чашку.

– Так я пошел. Простите, – буркнул хмуро Самохин и, не оборачиваясь, вышел в прихожую.

– Боже… Ерунда какая-то, – услышал он за спиной голос Татьяны Семеновны.

В полумраке прихожей он отыскал ботинки, торопливо, сломав задники, обулся и, покрутив поочередно два английских замка, протиснулся за дверь.

Потом он медленно шел по аллее поредевшего парка, усыпанного неживыми листьями, мимо сиротливо мокнущих под мелким холодным дождем пустых скамеек и вдруг, задохнувшись от пахучей горечи, заплакал, неумело подвывая сквозь плотно сжатые губы, потому что не плакал уже много-много лет.

Вал. Кузнецов
ЖАВОРОНОК
Стихотворение
 
Течет туман легко и зыбко,
У тучи солнце на плече,
А жаворонок, как на нитке,
Висит на солнечном луче.
 
 
Он эти песенки простые
Берет у детства моего.
И я, и ты, и вся Россия
С восторгом слушаем его.
 
Николай Ковалев
СТИХИ
НА УРАЛЕ
 
На село мое снега упали.
Постучали весело в окно.
Я живу недавно на Урале,
Но стихи о нем пишу давно.
 
 
О березке в беленькой сорочке
И о том, как здесь гремят ключи.
И легко на лист ложатся строчки,
Покружив снежинками в ночи.
 
 
Не метель метет – играет арфа.
В комнате уютно и светло.
И пурга пуховым белым шарфом
Зябнущее кутает село.
 
 
Опускает снежные забрала
Витязей лесных седая рать…
Разбросал былины по Уралу.
Помогите, люди, их собрать.
 
ГУСИ-ЛЕБЕДИ
 
Нет веселья в тополином лепете.
На березе желтый лист повис.
Улетели наши гуси-лебеди,
Растревожив голубую высь.
 
 
Покружили над родной долиною,
Подняли печаль под облака.
И ушли, забрав в дорогу длинную
Говор нив и шелест тростника.
 
 
Нет веселья в тополином лепете
И не различить издалека:
То ли пролетают гуси-лебеди,
То ли проплывают облака…
 
ВСЕ, КАК БЫТЬ ПОЛАГАЕТСЯ
 
Я родился в «провинции»
И живу в «захолустье»,
Где скрипят половицами,
Где поэзии устье,
 
 
Где обеды короткие
И комбайны на полосах,
Где слывем самородками
И растем вместе с колосом.
 
 
Здесь и горы плечистее
И озера глазастее,
И девчата речистее,
И соседки горластее.
 
 
Здесь колышется яркая
Синева за околицей.
И воркует с доярками
Белогрудая горлица.
 
 
Глаз прохожему радуют
Огнекрылые радуги,
В рощи светлые падают
Разноцветные падуги.
 
 
Здесь и песни слагаются,
И тропинки сбегаются,
И соседки ругаются:
Все, как быть полагается.
 

ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ

П. Е. Матвиевский,
профессор Оренбургского педагогического института
ИЗ ПЛЕЯДЫ УЛЬЯНОВЦЕВ

Дом без фронтона и крыльца, находящийся в Оренбурге на пересечении главных улиц – Советской и Горького, – не простой. Сложенный из сосновых бревен на каменном фундаменте полтора века тому назад (1825 г.) и обложенный кирпичом извне много позднее, он не заключает в себе ничего ценного в архитектурном отношении. Примечательна, однако, его история.

Штабс-капитанша В. А. Балкашина строила его как жилой и владела им до того времени, когда вконец развалилось обветшалое здание первого в Оренбурге народного училища и дом с подворьем купил под уездное училище город. Это произошло в 1835-м, но полвека спустя учитель-инспектор уже с отчаянием урезонивал градоправителей: обратить внимание на строения училища, которые пришли в полную негодность. В главном корпусе, отмечал он, стены «заметно покривились» и потолок вот-вот рухнет. Дом, подчеркивалось им, нисколько не соответствует своему назначению: в маленьких классных комнатах по 30—38 учеников, а температура в них (при 8—10 печах) достигает зимой не более 8—10 градусов. Но скаредные «отцы города» считали народное образование последним делом, о строительстве школьных зданий и не помышляли.

…Старый дом помнит многое.

Одна из прекрасных страниц его истории связана с деятельностью учителей-ульяновцев. Илья Николаевич Ульянов создал целую плеяду учителей нового типа. В своей работе он опирался на ближайших соратников-инспекторов, разночинцев по происхождению, крепил их профессиональное творческое содружество. В 1881 году им был отпущен из Симбирска в Оренбург один из лучших его сослуживцев и друзей – весьма опытный и уже известный своими печатными трудами педагог В. И. Фармаковский, занявший пост директора народных училищ Оренбургской губернии. Сюда же из Симбирска переехал даровитый педагог А. П. Раменский, ставший инспектором народных училищ Оренбургско-Орского уезда, а позднее директором народных училищ Пермской губернии.

Дружба И. Н. Ульянова и В. И. Фармаковского, их жен и детей поддерживались на расстоянии. Памятником этой дружбы, одним из замечательных архивных уникумов ленинского происхождения является редкое по форме письмо, исполненное особым пером на бересте, с надписью вверху: «ПИСЬМО ТОТЕМАМИ». Его автор – ученик 4-го класса Симбирской гимназии Владимир Ульянов. Письмо-рисунок было отправлено им в Оренбург своему сверстнику и приятелю по Симбирску Борису Фармаковскому, ставшему оренбургским гимназистом в 1882 году.

Тотемы – обозначения животных и живой природы вообще. «Письмо» – шуточное подражание письменам американских индейцев. В журнале «Семья и школа», который выписывали и Ульяновы, и Фармаковские, статья «Как люди научились писать», помещенная в апрельском номере 1879 г., знакомила читателей с принципами письма индейцев. Володя Ульянов заимствовал из нее лишь сведения о березе, как материале для своего послания другу. Ничего религиозно-тотемного в нем нет. Хранящееся ныне в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, оно являет собою чрезвычайно любопытный документ, свидетельствующий о детской художественной одаренности автора, о самостоятельности и силе художественно-мыслительного творчества юного Ульянова.

И все же обнародовать документ, говорят, полдела. Куда важнее прочитать и объяснить его. «Письмо тотемами», к сожалению, не имеет даты. По-видимому, оно писалось и было послано в 1883 году из деревни Кокушкино (в 10 верстах от Казани) и являет собою рассказ о житье-бытье каникулярного гимназиста.

В самом письме, то есть в изображениях на коре, мы не усматриваем никакого шаржа.

Одна оренбургская школьница-пятиклассница содержание «Письма тотемами» по-своему расшифровала так:

«Дом наш, – писал якобы Володя Ульянов своему другу Борису в Оренбург, – стоит среди деревьев, рядом с озером или рекой. Утром, после чаепития, мы вшестером идем на озеро. Сначала ловим раков, наблюдаем за аистами и лягушками, за перелетом диких уток и гусей. Нам попадается иногда дикий кабан (боров). Потом идем купаться, обязательно с собачкой. Купаемся долго, а после купания играем в казаки-разбойники. Возвращаемся домой в полдень, и все шестеро набрасываемся на еду – на хлеб, колбасу, молоко. Сплю я часто на дворе и после дневных игр и походов засыпаю как убитый».

«Письмо тотемами», давным-давно адресованное в Оренбург и в свое время бережно сохраненное Фармаковскими, – памятная художественная и историческая реликвия счастливого детства Володи Ульянова. Из задушевной, полной сердечности и теплоты, переписки семей мы узнаем, что Ульяновы 14 февраля 1882 года благодарили Фармаковских, например, за присланное «одеяло» – оренбургский пуховый платок, за литографированные почтовые открытки с оренбургскими видами, помогавшими им, как писал И. Н. Ульянов, «составить некоторое понятие о городе».

Выдающийся педагог-демократ делился с оренбургским коллегой мыслями по поводу изменения программ городских училищ, замены классной системы предметною. Под влиянием И. Н. Ульянова, Фармаковский, как поборник всеобщего начального обучения, стремился всячески улучшить положение народных училищ и школ, в том числе «инородческих» (чувашских, татарских, башкирских и казахских) в Оренбургской губернии.

В письме от 14 февраля 1882 года И. Н. Ульянов сожалел, что уважаемый им оренбуржец приглашает к себе из Симбирска «лучших наших учителей», да еще в течение учебного года.

Илья Николаевич имел в виду разночинца, происходившего из бедных мещан, Ивана Степановича Хохлова. Он родился в Вятке в 1857 г. и смог проучиться там в классической гимназии только шесть лет. С 1873 года Хохлов учительствовал в Малмыжском приходском, а потом уездном училище. В 1877-м его назначили в Сенгилеевское уездное училище Симбирской губернии, где он и обратил на себя внимание директора народных училищ И. Н. Ульянова, с помощью которого поступил в Казанский учительский институт, а по окончании курса получил назначение в Симбирск.

Только желание улучшить материальное положение Хохлова, увеличившего свое семейство рождением сына, побудило И. Н. Ульянова отпустить способнейшего питомца в Оренбург.

Летом 1882 года Иван Степанович переехал туда, а в сентябре был назначен «учителем-инспектором» Оренбургского уездного училища, ставшего в том же году городским трехклассным.

В училищном доме без фронтона и крыльца учитель-ульяновец энергично внедряет педагогические идеи и методику обучения, разработанные его любимым наставником. Об этом повествуют аккуратнейшие протоколы педагогического совета и годовые отчеты училища, неизменно писанные рукою Хохлова. Он – по-ульяновски – придавал важнейшее значение урокам, приемам объяснительного и занимательного чтения, звукового способа письма, развитию устной речи у детей, самообразованию учителей.

Городское училище по объему программных требований стояло намного выше приходских школ. Штатные и нештатные учителя его (И. С. Хохлов, П. И. Вяткин, А. Е. Алекторов и др.) имели специальное учительское образование. Они обучали до 160 учеников арифметике, элементам геометрии, природоведению, русскому языку с литературой и историей, пению.

Фармаковский добивался того, чтобы преподавание здесь служило образцом для учителей городских и сельских школ всей губернии. Сам он в одном только 1885 году посетил училище (с присутствием на уроках) 17 раз, инспектор Раменский – 13. Их отзывы и замечания были, несомненно, квалифицированными. Они касались в основном «улучшения преподаваемых предметов», смело говорили о сокращении программы «Закона божия», об усилении письменных работ по русскому языку и самостоятельности сочинений, важности решения учениками практических задач по геометрии на местности, практического познания ботаники на экскурсиях в поле, в сады, в зауральную рощу. Не упускалась из виду и воспитательная часть.. Ученикам внушали требования почитать учителей, родителей, старших, строго соблюдать нормы нравственности. Телесных наказаний не было; применялись такие меры, как «выговор», «разъяснение вреда», «вызов родителей». И все же к обсуждению вопроса «о мерах наказания» педсовет возвращался неоднократно. На одном из них Хохлов, не согласный с другими, говорил, например, что мера удаления ученика из класса в урочное время «крайне непедагогична», так как может плодить неуспевающих. Учитель-ульяновец глубоко верил в силу убеждения, поощрительных мер, доброго слова.

В жизни Хохлова всегда шли рядом личное и общественное. Он состоял членом Оренбургского отделения Географического общества и Общества садоводства, много трудился для блага города. Поистине общегородскими торжествами стали празднества по случаю столетия народного училища и столетия Отечественной войны 1812 года. Кстати сказать, этот, последний, юбилей Хохлов задумал ознаменовать в училище не славословиями, а делом: улучшением быта, материальной поддержкой неимущих учеников. Он добивался установления для них стипендии в размере хотя бы платы за право учения (12 руб.), выдачи единовременных пособий.

В 1896 году вышло в свет его учебное пособие «География Оренбургской губернии» с описанием края «в физическом, этнографическом и административном отношениях». Книга издавалась дважды (вторично в 1913 г.). Рассчитанная на всех, кто хотел бы иметь, по словам автора, «ясное представление» о родном крае, она интересна и поныне.

В 1914 году Хохлов переехал в Западно-Сибирский учебный округ, покинув навсегда Оренбург, в котором проработал тридцать лет.

…В этом доме с интересом рассматривалось и читалось «Письмо тотемами» юного Владимира Ульянова, ставшего вождем мирового пролетариата, своему сверстнику Борису Фармаковскому, ставшему известнейшим археологом-искусствоведом, членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Здесь же писалось и отсюда отправлено в Херсон письмо И. С. Хохлова от 18 января 1886 г. к В. И. Фармаковскому, в котором учитель-ульяновец писал:

«…сегодня же я получил письмо из Симбирска, от своих родственников; к величайшему моему удивлению, в этом письме, между прочим, я прочитал следующие грустные строки: «12 января 1886 года скоропостижно скончался директор народных училищ Илья Николаевич Ульянов». Умер он, говорят, сидя, внезапно, от разрыва сердца. Это грустное известие сильно поразило меня, так как я был много облагодетельствован Ильей Николаевичем и даже могу сказать – был выведен им на дорогу моей жизни, потому что по распоряжению Ильи Николаевича в 1879 году я был прикомандирован (кажется, один в том году из всей Симбирской губ.) к Казанскому учительскому институту, с какого времени я считаю начало моей карьеры; но, кроме личных моих привязанностей, жаль, очень жаль Илью Николаевича, посвятившего всю лучшую половину своей жизни делу народного образования. Вечная ему память!..»

Тут, в этом здании, проводились в жизнь идеи выдающегося педагога-просветителя И. Н. Ульянова. Проводились на протяжении долгих лет…

Может быть, преобразующая рука оренбургских градостроителей рано или поздно снесет одряхлевший училищный дом без фронтона и крыльца. Но верится, что искусная – и заботливая – рука художника-архитектора сохранит его на своем месте хотя бы в виде точнейшего макета, вмонтированного в будущее современное строение.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю