Текст книги "Тайны погибших кораблей (От 'Императрицы Марии' до 'Курска')"

Автор книги: Николай Черкашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц)

На другой день, коротая время перед поездом, я заглянул в Аполлоновку к знакомому фуражечнику и вдруг увидел на шлюпочном причале Кичкарюка.

Во дворике Кичкарюков стояла детская коляска с семимесячным внуком.

– Вот еще один моряк, – счастливо улыбнулся дед, взяв мальца на руки. – Дочь вышла замуж за капитан-лейтенанта. Оба на Курилах служат. И дочь тоже. В матросском звании – на военной почте. Ну а мальчонку врачи не велели на острове держать. Климат не тот... Вот пока с нами живет. Бабка за нами смотрит – что за внуком, что за дедом. Обоих пестует. Нам без нее пропасть.

Пока Мария Петровна собирала на скорую руку стол, пока грелся чайник, рассматривали – вот уж не скучное занятие – семейные фотографии. Бравый боцман с броненосца "Орел" – отец Марии Петровны. Пережил Цусимский бой, японский плен, Гражданскую войну. Умер в сороковом... Вот линкор "Новороссийск", озорной матрос, забравшийся в тринадцатидюймовый ствол главного калибра и выглядывающий оттуда, чтобы показать, какие жерла у орудий линкора. Вот дочь Тамара в розовом свадебном платье, рядом стройный офицер в парадной морской форме...

В 1981 году Ивану Ивановичу Кичкарюку выдали удостоверение инвалида Великой Отечественной войны. Можно было бы порадоваться за него, если бы не омрачала радость одна мысль: четверть века понадобилось для того, чтобы справедливость восторжествовала. Жаль, что товарищ Громов, воитель горсобеса, не слышал об этом факте: ушел на заслуженный отдых. А почему бы и не заслуженный? Только за борьбу с Кичкарюком его заслужил – сколько сил ей отдал! Кто-кто, а уж он, наверное, не знал никаких проблем с оформлением пенсии...

С инвалидским удостоверением Иван Иванович ходил недолго.

В одесском трамвае вытащили у него бумажник со всеми документами. Паспорт, правда, прислали по почте... И на том спасибо.

Эх, знал бы тот ворюга, чьими льготами он собирался пользоваться!

Выдали Кичкарюку дубликат.

Красная книжечка пришлась как нельзя кстати. С ее помощью дед Иван трижды летал на далекий Курильский остров к дочери – помочь молодым обжиться на новом месте. А место ого-го какое – добраться или выбраться на островок можно лишь пограничным катером, да и тот через узенький, но бурный проливчик два часа выгребает. Жизнь тут лихая – то штормы по месяцу, то землетрясения, то цунами... Тамара не жалуется, как-никак внучка моряка, дочь моряка, жена моряка, да и сама – морячка. А это, как поется в песне, что-нибудь да значит.

Это неверно, что все счастливые семьи похожи друг на друга. У семьи Кичкарюков – свое счастье, ни на чье не похожее, выстраданное, выхоженное, трудное... И все-таки счастье.

Вот попробуй тут не скажи – судьба. Огненный столб взрыва, искалечивший, но пощадивший матроса, будто повелел ему – живи здесь, подле страшного места, тут найдешь себе и суженую, и кров, и дело, и все, чем счастлив человек. Живи и помни. Иван Кичкарюк живет и помнит.

Автографы смерти, знаки той давней беды, остались на ленте сейсмографа, на искалеченном теле Ивана Кичкарюка, на судьбах сотен, тысяч людей...

"В войну мы были мальчишками..."

Сколько было матросов на "Новороссийске", столько и судеб. Невозможно выбрать одну – общеподобную, типичную. И только время было одно на всех, и оно пометило их своими приметами, как пометил их флот одними и теми же лентами на бескозырках...

Матрос Виктор Салтыков, бывший левый замочный 7-й зенитной батареи линкора "Новороссийск".

Он совсем еще не стар – немного за пятьдесят. Голубоглазый круглолицый русак из новгородского города Чудова. Тридцать лет работает в Севастополе таксистом. Вместе с сыном, в одном таксопарке.

И все у него хорошо. И дом в Инкермане – полная чаша. И свои голубые "Жигули" на ходу. Но стоит в его глазах и мучает невысказанное, незабытое, непереданное... Виктор Иванович Салтыков:

– Мать умерла, когда мне семь лет было. Отец как раз на финской воевал. Остались мы с сестренкой одни. Отец вернулся, пожил с годик и снова на фронт. В июне сорок первого ушел. А в сорок втором погиб на Пулковских высотах. Снайпером он был.

Сестру увезли из Чудова в деревню. Я ее потом лишь через двадцать лет разыскал... Ну а мне в ту пору девять стукнуло. Фронт вплотную надвинулся. Отправился я к бабушке, что за тридцать километров в селе жила. Шел по дороге вдоль Волхова вместе с беженцами, вместе с солдатами. "Мессеры" ту дорогу поливали свинцом. Я, как и все, падал на землю, укрывался за деревьями. Какой-то солдат мне сказал: "Не так ложишься, малец. Поперек. А надо вдоль. Не то немец тебе ноги отшибет, так и сгниешь в болоте. Головой ложись..."

Прибился я к этому бойцу, а он шел с горсткой своих товарищей, в ботинках без обмоток, отступали, видно, или часть свою догоняли. Солдаты ему говорят: "На что тебе этот малец?" А он: "Со мной пойдет, ни за что не брошу".

Через Волхов разрешали переправляться только военным. Гражданские беженцы, повозки, скот – толклись по берегу. Разбегались, только когда немцы прилетали. Бойцы сели в лодку и меня с собой взяли. Шли за баржей с танком на палубе. Едва выплыли на середину реки, как опять "мессеры" налетели. Бомба угодила в баржу, танк свалился в воду, и волной от него перевернуло нашу лодку. Я плавать умел, но боец велел держаться за его гимнастерку. Так и выплыли. Собрались на берегу, кто доплыл. Отжали обмундирование и двинулись в ту деревню, где бабушка жила. Бабушка спрятала бойцов в дальней бане. Утром велела отнести им картошки и сказать, что в деревне немцы. Я пошел. Смотрю, все спят. Один на пороге бреется. Я ему передал, что бабушка сказала. Он крикнул: "Подъем!" Все вскочили, быстро собрались и ушли.

Так войну я в деревне и прожил, пока наши блокаду не прорвали и Чудов не освободили.

Спустя лет двадцать – уже после службы – разыскал я в Чудове сестру. Сказали мне знающие люди, что в магазине работает. Захожу в магазин, смотрю на продавщиц – какая из них Люда? Узнать не могу. Пошел к ней домой – адрес мне дали. Дождусь, думаю, тогда и узнаю. Дома дети, племяши мои, значит: "Мамка на работе". Тут Людмила приходит. "Брат так брат. Садись ужинать". Странно, думаю, встречает. Или не признала? Приходит с работы ее муж, она меня знакомит: "Вот брат мой двоюродный". Ах, думаю, вот оно в чем дело! Она меня за двоюродного приняла, что в соседней деревне жил.

"Не двоюродный, – говорю, – а родной".

"Как – родной? Быть не может! Витюшка в сорок первом погиб. В дом бомба попала..."

"Попала, – говорю, – да в другую половину. Меня соседи взяли. Давай-ка свой паспорт, сличим".

Сличили. "Ты – Салтыкова, и я – Салтыков. Ты – Ивановна, и я Иванович. Ты в Чудове родилась, и я там же".

Вот тут и признали друг друга. И в слезы...

Ну а с отцом у нас такая встреча вышла. Купил я как-то книжку "Бойцы Выборгской стороны". Вдруг в глаза строчки бросились: "Иван Салтыков, снайпер-инструктор 265-го стрелкового полка 5-й ополченской дивизии. Награжден орденом Красного Знамени за 137 убитых фашистов. Погиб на Пулковских высотах..." Поехали мы с дочерью в Ленинград. Там в одной школе музей 5-й дивизии. На стенде фото: слет снайперов Ленинградского фронта. Пригляделся – с краю отец мой стоит... Так вот и встретились...

В конце пятьдесят первого года меня призвали на флот. После присяги нас, молодых, минуя учебный отряд, доставили прямо на линкор. Я до службы работал в Северо-Западном речном пароходстве, так что имел представление, что такое судно. Но тут – такая громадина! Во сне не приснится.

Разместили нас в кормовом кубрике. Моя койка-гамак самая верхняя – в третьем ярусе. Никогда в таких не спал. Кое-как влез. Устроился, лежу на спине. Захотелось перевернуться на правый бок. Только повернулся, кувырк и вниз слетел, на спящего старшину. Еще раз влез и еще раз кувырнулся. Чуть не плачу – издевательство, а не койка. Старшина сжалился: "Возьмись за пиллерс, подтянись, найди место спиной и опускайся". – "А если на боку?" "Свалишься". – "А вы как же?" – "С наше, браток, послужишь, так же научишься". Потом, конечно, приспособился. Шутка ли – пять лет в гамаке качаться. Зато в шторм – никаких проблем, вся батарея качается от борта к борту, как младенцы в люльках. Только храп стоит.

В тот первый день захотелось нам с приятелем в гальюн. Да где его найдешь в таком лабиринте? Спросили мы у старослужащего Ивана Сопронова. "Ладно, – говорит, – дуйте за мной!"

Ну мы и дунули. Шли по каким-то длинным коридорам, спускались под палубы, пробирались через кочегарки, снова поднимались и снова петляли по каким-то проходам, коридорам... "Ну, – думаю, – дела. Мало того, что убегаешься, так и не найдешь его, этот гальюн, пропади он пропадом". Мы уж и вовсе ориентировку потеряли – где корма, где нос, где левый борт, где правый... Тут Сопронов нас наконец привел. "Вот вам, блаженствуйте!" И ушел. Дела мы сделали, а как обратно выбираться? Стали Ивана искать, всех подряд спрашивать: "Не видали ли моряка такого – рослого, полного?" Народ посмеивается: "У нас тут все не худенькие! Из какой он бэ-че?" – "Не знаем". – "А вы из какой?" – "Артиллеристы мы..." – "Дивизион какой?" "Зенитчики..." – "Эк вас куда занесло! Да у вас же свой гальюн рядом". Ну, хохот, конечно... Разыграл нас Сопронов. Нашлась добрая душа, вывела нас на верхнюю палубу, а там по левому борту на ют пробрались, отыскали свой люк и вниз.

В октябре пятьдесят пятого я дослуживал четвертый год. Сам уже молодых за кипятком на марс посылал. Ну, правда, сигнальщики перехватывали, объясняли, что выше лезть уже не положено, а за чаем надо метров на двадцать вниз спуститься – на камбузную площадку, в самоварную выгородку.

За неделю до взрыва линкор стоял в Донузлавском порту. В три часа ночи всю эскадру подняли по тревоге, и корабли срочно перешли в севастопольскую бухту. Говорили, что в Черном море обнаружили неизвестную подводную лодку. Вот и перевели нас под надежную защиту.

В пятницу 28 октября, после выхода на стрельбы, мы встали против Госпитальной стенки. Объявили сход на берег и стирку. Боцманская команда вооружила бельевые леера, подали воду на ют, и там на тиковой палубе (деревом была покрыта только корма) мы начали драить щетками свои робы и форменки. Стирали на совесть. Были такие ловкачи, что замазывали всякие пятна на белых брюках и форменках зубным порошком. Но Сербулов, помощник командира, умел их выводить на чистую воду. Выстроится братва перед увольнением по "форме раз" (белый низ, белый верх), Сербулов пройдется вдоль строя и – цепочкой по штанам. У кого белая пыльца вспорхнет – вон из строя стираться...

Я в увольнение не собирался. Постирал бельишко, а вечером отправился в гости к земляку – шестнадцатилетнему юнге из оркестра Коле Крайневу. Он тоже родом из Чудова. Знать бы, что видимся с ним в последний раз. Взрыв прошелся как раз через кубрик музыкантской команды, и юнгу разорвало в клочья...

Взрыва я не слышал. Наш 13-й кубрик находился под шкафутом правого борта, в забашенном пространстве 2-й противоминной башни, за ее основанием и висели наши койки. Проснулся от крика дневального Омельченко:

– Подъем! Корабль взорвался!

Света нет. Включили аварийные синие плафоны. Молодых толкаю, а они спят, только во сне мычат. Молодых много было. Наши войска как раз из Австрии вывели, и часть солдат прислали на линкор. Прибыли за день до взрыва, в сапогах. В воде их потом эти сапожки потянули. Объявили боевую тревогу. У нас, зенитчиков, так было заведено: по тревоге хватали одежду и – на боевые посты. Там уже одевались. Главное, чтобы успеть самолеты "противника" встретить. А в чем ты – неважно. В трусах и шлемофоне, но в руках – маховики, в прицелах – небо.

Нас вот так же в пятьдесят четвертом подняли. Тогда над севастопольскими бухтами пролетал иностранный самолет-разведчик. "Новороссийск" первым открыл зенитный огонь. Но наш потолок – 14 километров, а самолет выше летел. Били в самый зенит, так что осколки на корабль полетели. Ведищеву, правому замочному, плечо разворотило... Вся эскадра стреляла, но самолет ушел. Его потом над материком сбили, почти как Пауэрса.

Вот мы и решили – снова провокация. Примчался я на свой 71-й боевой пост – это на правом борту возле фок-мачты спаренные зенитные "сотки". Натянул шлемофон – первая команда пошла:

"Орудие боевым – зарядить!" Тут из элеваторного люка стали выскакивать патроны – один за другим. По 28 килограммов штучка. Зарядил я свое левое, доложил "Товьсь!", руку на спуске держу, слышу в наушниках голос наводчика вертикального: "Цели нет". Наводчик горизонтальный: "Цели нет". Прогнали по всему азимуту – одни звезды. Нет воздушных целей.

Слышу команду с КП: "Дробь стрельбе. Спасать людей. Спустить щлюпки!"

У нас в батарее были лучшие гребцы – призовая шлюпка. Шлюпки спустили быстро. Спасли тех, кого выбросило взрывом в море: часового на баке, Кичкарюка Ивана из нашего дивизиона и еще моториста с баркаса. Ночью под правым выстрелом стояли баркасы. В воде от взрыва образовалась впадина-воронка. Баркасы в нее провалились. Кто наверху в них спал – тех выбросило на поверхность, кто внутри – погибли.

Меня послали в носовую часть – на разведку и помощь. Первый, кого я увидел, – наш почтальон Блинов. Стриженный по второму году, он лежал навзничь, с вывалившимися кишками. Глаза были открыты, но уже ничего не видели. Помощь Блинову была не нужна... Я побежал дальше, к огромной – от борта до борта – дыре в палубе. Оттуда неслись крики и стоны, туда светили фонарями, спускали переносные лестницы... Весь бак был залит илом. Набрал его полные башмаки...

Никогда не забуду, как старшине 2-й статьи (фамилию не знаю) зажало полуоторванным комингсом правую руку. Как ни дергали его, как ни отгибали железо – крепко зажало, ни в какую. А нос погружается, вода подступает. Ему аварийный топор притащили, "Руби руку!" – кричат. А он не может, духу не хватает... В воду уже по грудь ушел... Притащили ему кислородник, КИП-5*, натянули маску, так он и ушел под воду, только свободной рукой на прощанье помахал... Кислорода ему на час, наверное, хватило...

В корабельном карцере двое сидели. Один из нашей батареи – Иван Медведков, москвич, сирота. Нагрубил старшине батареи мичману Родионову и сел. Другой – Науменко, из БЧ-5.

Часовой стоял из молодых – Бойко. Испугался крена, хотел бежать. Арестованные в крик: "Выпусти!" Бойко сбил прикладом замки. Успел. Выскочили. Науменко и сейчас живет, на Морзаводе бригадиром дизелистов работает. А Медведков при опрокидывании утонул.

Весной ездил Медведков в отпуск. Коля Рылов его к себе пригласил – в тамбовскую деревню. Там он зазнобу завел и даже ребенка успел зачать – к ноябрьским праздникам ждали. Как раз и служба кончалась. Костюмчик к свадьбе справил. Да вот не довелось. И Коля Рылов погиб. И вот что обидно: живет где-нибудь Иваново дите, парню или девице сейчас уже за тридцать. А отца подлецом считают. Обещал жениться и не приехал. Похоронку ведь в ту деревню не прислали. Хотели с ребятами написать – да кому? На деревню девушке? Ни имени невесты не знали, ни названия села...

Сидели мы при орудии, пока не дали команду: "Незанятым борьбой за живучесть спуститься в кубрики, забрать комсомольские билеты, книжки "боевой номер"** и построиться на юте!"

Что было дальше? Бежим мы на ют по правому борту. Не успели добежать новая команда: "Всем по боевым постам!" На наше счастье, на рострах стоял помощник командира Сербулов. Он-то сразу понял, что нам грозит, и на свой страх и риск адмиральскую команду отменил. Крикнул нам: "Всем к борту!" Линкор уже вовсю кренился на левый борт. Мы помощника послушали, это нас и спасло. Перелезли мы через леера правого борта и встали на неотваленные выстрела. По ним хорошо было добираться до десантных барж, что стояли под правым бортом. Но на пути к ним – парадный трап. У входа на него – комфлота Пархоменко с адмиралами. Застопорились мы. На адмиралов не попрешь. Сели на выстрел и ждем.

Старшина батареи мичман Родионов кричит мне с площади грот-мачты: "Виктор, давай сюда! Мачта в любом случае над водой останется... Давай шустрее, а то пожалеешь!"

Мичман Родионов всю войну на "Красном Кавказе" прошел, знал, что к чему. Я бы полез к нему, но побоялся: уж очень высоко, 27 метров. С борта все же пониже прыгать... Не помог Родионову фронтовой опыт. Грот-мачта, облепленная на всех площадках и мостиках людьми, со всего размаха ухнула в воду, сразу же ушла в жидкий грунт на глубину своей высоты. Почти все погибли.

Мы же сидели за леерами на выстрелах, в общем-то на борту, и когда он стал выходить из воды – линкор опрокидывался на левый бок, – мы побежали по нему, как бегут по цилиндру эквилибристы. Сначала мы бежали мимо иллюминаторов по краске, потом краска кончилась, и за ватерлинией пошло мокрое, скользкое, обросшее ракушками железо. Оно надвигалось на нас, уходило под ноги со страшной скоростью, но все же мы успевали. Это был отчаянный бег – по борту опрокидывающегося корабля.

Вдруг перед нами вырос длинный, полутораметровый барьер – скуловой киль. Ленька Смоляков, он впереди бежал, ухватился за киль и мне кричит: "Держись за мои ноги!" Я схватил его за штанины, но в мои ноги тоже кто-то вцепился, потом еще... Я не удержался, оторвался, и вся цепочка покатилась по острым ракушкам – ладони, локти, колени, все в кровь. Но расцепились, кое-как вскарабкались к проклятой ребрине, перелезли через нее и очутились на спасительно широком днище линкора. Как на огромном плавучем острове. Много нас тут оказалось, человек пятьдесят. В том числе и Ваня Сопронов из Воронежа, тот самый, что в гальюн нас за семь верст водил.

Мы все бросились в нос, откуда бил из пробоины высокий фонтан. Почему-то все решили, что вот-вот взорвутся погреба кормовых башен, а в носу боезапаса – поменьше... Кое-кто сбрасывал бушлаты, одежду, кидался в воду и плыл к берегу. Пример был заразителен, я тоже начал расстегивать ремень, да вдруг увидел, как парень, что поплыл через бухту к Куриной пристани, вдруг скрылся под водой и уже больше не вынырнул...

– Ребята, кто на киле, ко мне! – Это кричал помощник начальника штаба эскадры капитан 2-го ранга Соловьев. – В воду не прыгать! утопят! Держаться всем на днище!

Если бы не он, меня, да и других, на свете давно не было, сейчас бы встретил – в ножки ему поклонился. Удержал нас Соловьев от безрассудства, от горячки. Остались мы на днище.

Помню, вынырнул из воды курсант, забрался на днище, нашел чью-то брошенную одежду, переоделся в сухое, достал из кармана папиросы, закурил и головой покачал: "Вот это практика-а!.."

Подошла десантная баржа. Покатость линкоровского борта мешала ей пристать вплотную. Тогда нам стали бросать концы и перетаскивать на борт. Только я перебрался таким макаром, вдруг слышу:

– Витька, помоги!

Между корпусом корабля и баржей барахтается Петька Науменко. Бросил ему пожарный шланг. Тот по нему и влез. Потом еще кто-то.

Доставили нас в госпиталь, налили по полкружки спирта. Опрокинули, а руки все равно трясутся, в кровь изрезаны. Шел мимо врач-подполковник, увидел, как руки у нас дрожат.

– Ну что, ребята, не можете успокоиться? Налейте им еще.

Утром нас вызвали на госпитальный причал опознавать погибших. Их было много, они лежали в несколько рядов. Мы ходили между ними, вглядывались в неузнаваемые – распухшие, изъеденные мазутом – лица. Узнали только одного из своей батареи, и то лишь по родимому пятну на ноге. Офицер, шедший за нами, записал его фамилию в блокноте, вынул из робы документы и бросил их в фанерный ящик клиновидной формы. Там было уже много боевых книжек и комсомольских билетов, разбухших от воды.

Я не смог долго находиться на причале – нервы слабину дали – и попросил, чтобы меня в опознание больше не назначали.

В войну мы были мальчишками. Но многим из нас война отпустила лишь десять лет мирной жизни. На "Новороссийске" она вернулась к нам, дыхнула в лицо из-под воды. Мы обязаны помнить тех ребят, чьи тела лежали на Госпитальном причале. Они тоже погибли на Великой Отечественной...

Мой племянник вернулся из Афганистана седым. Его погибшие товарищи получили награды посмертно. Но ведь и мои товарищи по "Новороссийску" были ничуть не хуже той молодежи, что воевала под пулями душманов.

Матрос Полковников

Я разыскал его в Москве, на Садовом кольце, в бывшей келье монастыря, превращенной в один из кабинетов Министерства связи РСФСР. На стене под сувенирным штурвалом висел великолепный фотоснимок "Новороссийска".

У Михаила Ивановича Полковникова – бывшего электрика электротехнического дивизиона – спокойное грустное лицо. Родом он из села Морозова, что под Касимовом, на рязанской земле. И хотя занимает теперь в министерстве большой пост и офицер запаса, все же, знакомясь, представляется порой с флотской лихостью:

"Матрос Полковников".

День начинался рабочий, страдный. За окном вовсю ревело Садовое кольцо. Рассказ о "Новороссийске" то и дело прерывался звонками – Михаил Иванович снимал разномастные телефонные трубки, извлекая их порой из самых невероятных мест: из-за спинки кресла, из ящика стола... Приносили бумаги на подпись, врывались в двери посетители. Пока наконец хозяин кабинета не вызвал секретаршу и не взмолился:

– Полчаса меня ни для кого нет!

Правда, и в эти полчаса прорывались звонки из Совмина и других важных мест. Полковников нажимал клавиши селектора и слушал с отсутствующим взглядом. В эти минуты он был на "Новороссийске".

– Я лег поздно. Засиделся в кубрике у своего дружка Коли Шавладзе из Тбилиси. Он учил меня грузинскому языку, и мне никак не давалось сочетание "цхэ"... Мог ли я подумать тогда, что это наш последний урок? Коля погиб при взрыве.

Через наш кубрик проходила шахта носовой электростанции. Между этой шахтой и барбетом башни главного калибра и висела моя койка во втором ярусе. Наверное, этот закуток и спас меня от удара взрывной волны. Швырнуло меня за левый борт, и очнулся я лишь от холода подступившей к голове воды. Вовремя, а то бы захлебнулся... Уши забиты илом, темень, ничего не вижу и не слышу... Спасибо нашему комдиву Матусевичу, учил нас ориентироваться внутри корабля в полной тьме. Нащупал я дверцы рундука, а одна из них была с приметиной – выпуклая. И сразу понял, где я. Пополз к трапу, ноги побиты, но не переломаны. Когда бросило меня на швеллер коечной стойки, то, видно, размозжило бедренные мышцы. У трапа глянул вверх и увидел звездное небо. Озадачился: как же так – ложился спать на третьей палубе, а оказался на первой? Потом дошло – это пробоина.

Подняться по трапу я не смог. Но, зная расположение смежных помещений, вспомнил, что один из люков шахты электростанции открывался в наш 14-й кубрик. Через него и выбрался по скоб-трапу наверх. Вот тут нервное напряжение чуток спало, и ноги мне начисто отказали. Упал на палубе, бьюсь в иле... Подбежали ко мне наши электрики. Они в фок-мачте ночевали, там была выгородка для зарядки аккумуляторов, ну, они, чтобы утром на физзарядку из кубрика не бегать, там и спали. Поэтому сразу же нашлась простыня, надрали ее на ленты и забинтовали ноги. Помогли добраться до 17-го кубрика, где была медсанчасть. Матрос-санитар сделал нормальную перевязку, вколол противошоковый укол, дал глотнуть спирту. Тут от всех этих процедур вернулся ко мне слух, я почувствовал, что могу стоять на своих двоих, а раз объявлена боевая тревога, то место мне не в лазарете, а на родном боевом посту – в турбогенераторной 3-й электростанции в корме. По боевому расписанию я обеспечивал подачу электроэнергии на приборы управления кораблем.

Трансляция не работала. Мы все так и сидели, пока перед самым опрокидыванием в наш отсек не заглянул старшина 1-й статьи Миша Батяев, земляк мой почти – из Мытищ. Закричал он нашему мичману:

– Эх, дед, войну провоевал, а понять не можешь, что в такой крен кувырнемся к едрене-фене! Команда была: "Покинуть корабль!"

Только мы выбрались наверх, как все и посыпалось. Прыгнул я на правый борт, что из моря выходил. По счастью, на винты не попал, угодил прямо в воду. А она холодная – ноги вконец отказали. Я до флота штангой занимался, руки сильные были, поплыл на одних руках. Ну и еще раз мне повезло: какой-то матрос (кто – не знаю) стал меня поддерживать на плаву. Устанут руки, он меня за трусы держит. Потом я плыву, он на спине отдыхает. Так до берега и добрались.

В госпитале отмыли от ила и мазута (ил даже внутрь часов "Победа" попал), выдали халат и кальсоны. Лег в палате. Тут нервы отошли, заныли побитые ноги, да так, что света белого не вижу.

А раненых все привозили и привозили. Пришел врач и попросил:

– Товарищи, кто может самостоятельно передвигаться, просьба перейти на плавучий госпиталь.

Взял я костыли и побрел вслед за командой ходячих.

Никогда не забуду, как отнеслись к нам севастопольцы – женщины, дети, рабочие приходили к нам в палаты, несли яблоки, дыни, виноград. Пионеры притащили из магазина целый короб "Беломора".

Потом служил я на крейсере "Куйбышев", но недолго. Комиссовали по ревматизму.

Вот что интересно: и мне, и деду моему по матери – боцманмату Юмакову Никифору Антоновичу – довелось служить в одной и той же бухте. Только дед Первую мировую прихватил – плавал на подводной лодке "Кит", а мне "Новороссийск" выпал.

Дед читал много. Еще в Севастополе выписал собрание сочинений Дарвина, прочитал все тома и стал атеистом. Прожил 83 года. Перед смертью просил, чтоб похоронили его в тельняшке. Я свою снял. А бабка сказала, что так нельзя.

Полчаса, отведенные на беседу, истекли, и в кабинет "матроса Полковникова" ввалились истомленные ожиданием посетители.

За монастырским оконцем ревело раскаленное Садовое кольцо.

Лейтенантовы вдовы

Этим двум милым, интеллигентным москвичкам, моложавым бабушкам, выпал один и тот же жребий – быть вдовами лейтенантов. У той и у другой висят на стенах увеличенные фотопортреты вечно молодых мужей. Строгие, серьезные лица лейтенантов пятидесятых годов. На офицерских погонах инженерные "молоточки". Командир котельной группы инженер-лейтенант Владимир Писарев и командир трюмной группы инженер-лейтенант Анатолий Михалюк... Они так никогда и не увидели своих детей, хотя оба знали – еще месяц-другой, и они станут отцами. Оба сгинули в преисподней перевернутого линкора: один в "трюмах", другой в "котлах".

Есть ли большие трудяги на корабле, чем командиры котельной и трюмной групп?

Кто из офицеров поднимался в кают-компанию из таких глубин линкорова чрева, из чудовищных подпалубных лабиринтов, из адовых котельных отделений, где и черти бы свалились от рева форсунок и жара распыленного мазута? У кого из офицеров столь тяжелый "личный состав"? Тяжелый по характеру, к тому ж не бог весть какой грамотешки, изнуренный огненными вахтами, короче, отнюдь не благонравный?..

Эти инженер-лейтенанты не унывали, и все у них спорилось...

– Володя, Владимир Евгеньевич, – рассказывает Людмила Борисовна, родом из нижегородского села Возьянка. По семейным преданиям, состоял в дальнем родстве с писателем Писемским. Поступил в военно-морское инженерное училище в Пушкине, потом круто изменил выбор, стал студентом Московского химико-технологического института имени Менделеева. И все же флот перетянул. В 54-м получил кортик и погоны лейтенанта вкупе с дипломом инженера-паросиловика. Сначала его назначили на крейсер "Адмирал Нахимов", а с марта 55-го перевели на линкор "Новороссийск". И всего-то полгода довелось ему на нем послужить...

Мы снимали комнату на Садовой улице. Это на самом верху Севастополя. Из нашего окна всегда были видны верхушки труб "Новороссийска", и я определяла по ним, где муж: нет их – Володя в море, есть – значит, может ненароком и домой заглянуть. Он ведь сутками пропадал на корабле. Служба.

Взрыва я не слышала. Утром, как всегда, выглянула в окно. Труб нет. Все ясно – ушли в море. Я ждала ребенка и потому частенько наведывалась на рынок за свежими овощами. В то утро, без всяких дурных предчувствий, отправилась в Артбухту с хозяйственной корзиной. Тетки в очереди гудят: "Новороссийск", "Новороссийск"..." Прислушалась – ушам не верю: взорвался! Первая мысль: наверное, котлы! Володя!

Кинулась на возвышенность, откуда видна Северная бухта. Вижу: против госпиталя – огромная подводная лодка, только без рубки. Пригляделась – это днище опрокинутого линкора. И люди по нему ходят. По молодости была уверена – жив. Жив Володя! Накупила яблок и – скорей в госпиталь. Он конечно же там! У решетки меня не пускают. Всем женам говорят – либо жив, либо погиб, а мне – "неизвестно". День – "неизвестно", два – "неизвестно". Видимо, была надежда, что из перевернутого корпуса еще выйдут люди. Он был там. Только после того как внутри затихли последние стуки, мне выдали свидетельство о смерти. Я осталась совсем одна. Мужа нет. Жилья нет. Вот-вот должна была родиться дочурка... Что делать? Правда, на произвол судьбы меня не бросили. Дали однокомнатную квартиру на окраине Москвы. Вот в ней и живу, и дочь вырастила... Преподавала в школе русский язык и литературу.

Однажды пришли в гости Володины матросы. Рассказали, что видели лейтенанта Писарева за несколько минут до опрокидывания линкора. Он надел черные перчатки, сказал: "Приказ есть приказ!" – и полез в котлы...

Марианна Александровна Михалюк захватила в гости к подруге пачку старых – севастопольских – фотографий. Тоненькая, подтянутая, спортивная, ее легко представить женой 24-летнего лейтенанта. Анатолий Михалюк, ее муж, был самым молодым среди "механических" офицеров линкора.

– Мы дружили с ним с трех лет. Даже к бабушкам ездили гостить вместе. Они жили по соседству – в старинном городе Александрове. Там же играли в моряков, пиратов, капитанов. Толя мастерил кортики, бескозырки... Учились в одной школе, только он шел классом старше. Но это не мешало мне прорабатывать его на комсомольском бюро за задержку с выпуском стенгазеты. Рисовал он прекрасно! Домой возвращались вместе, он слегка урезонивал меня за принципиальность: "Ну ладно, ну чего ты так напустилась... Сказал, сдам в срок, – сделаю". Это было его золотым правилом – держать слово.

Конечно же, он поступал только в морское училище – в филиал "Дзержинки" в Пушкино. Учился вместе с Володей Писаревым, только на разных курсах. Защитился на "отлично". Ему предложили выбирать флот. На Черное море была лишь одна вакансия. Он хотел на Север, но пожалел меня. "Ты у меня такая маленькая, худенькая, куда тебя в Заполярье везти?!" И поехали мы в Севастополь. Был март 55-го. В день приезда объявили общефлотское учение. Сирены воют, матросы в касках бегают... Сидим мы в ресторанчике, решаем, где приткнуться. А одна женщина спрашивает его: "Сколько вашей жене лет-то? Школу-то хоть кончила?" А я уж пединститут закончила, романо-германская филология...