Текст книги "Табачный капитан"
Автор книги: Николай Адуев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
Табачный капитан
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
АКТ ПЕРВЫЙ
АКТ ВТОРОЙ
АКТ ТРЕТИЙ
АКТ ЧЕТВЁРТЫЙ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
КАРТИНА ВТОРАЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ
ХАРАКТЕРИСТИКА ВАЖНЕЙШИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
notes
1
2
3
Табачный капитан
Комедия написана так что может быть поставлена как музыкальными, так и драматическими театрами. Во втором случае часть вокальных номеров можно опустить, часть – по желанию постановщика – дать либо на музыке без пения, либо без музыки, и лишь несколько песен и арий автор считает обязательными для любого спектакля:
1. Квартет обиженных бояр.
2. Голландская моряцкая.
3. Ария Ивана – во втором акте.
4. Здравица Корсакова – во втором акте.
5. Ария Жермены – во втором акте.
6. Куплеты Ивана («Я только мужик») – в третьем акте.
Все другие купюры просьба согласовывать с автором.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Смуров Карпий Семёнович – купец, крепкий 45-летний вдовец.
Люба – дочь Смурова.
Свиньина Ненила Варфоломеевна – знатная боярыня, лет 45, статная, держится с достоинством.
Антон – её сын.
Иван – слуга Свиньиных.
Жулёв Капитон Сидорович – купец, поставщик мачт на государев флот.
Гликерия – его дочь.
Акакий Плющихин – царский дьяк, бывший воспитатель Петра, а ныне его советник и собутыльник.
Ганнибал – арап, царский крестник.
Господин Питер.
Первый боярин.
Второй боярин.
Третий боярин.
Четвёртый боярин.
Арина – мамка Любы, дородная, красивая, лет 35.
Ван-Блазиус – голландский судостроитель – на службе у Петра.
Гервасий – голландский судостроитель – на службе у Петра.
Корсаков Алексей – молодой дворянин.
Лугин – молодой дворянин.
Стрешнев – молодой дворянин.
Комендант гавани в Санкт-Петербурге, старый моряк.
Молодой приказчик – служащий Смурова.
Девушка – горничная Любы.
Матрос.
Мадам Ниниш – содержательница кабачка «Лев и Кастрюля» в Париже.
Месье Мутон – главный повар кабачка.
Месье Кеке – молодой подручный Мутона.
Жермена де К у р с и – маркиза.
Диана де… – графиня, возлюбленная Ганнибала.
Батист – кучер маркизы. Мажордом – из дома маркизы.
Молодые дворяне, бояре, боярыни, боярышни, шкиперы, слуги, поварята, девушки, матросы, грузчики на пристани.
АКТ ПЕРВЫЙ
Сад купца Смурова, поставщика парусины на суда государевы. Сад заполнен слугами. Одни, стоя на лесенках, протягивают меж деревьев проволоку для иллюминации, другие хлопочут у столов, расположенных «покоем» в середине сцены. Убранством столов руководит Люба, дочь Смурова. Она в русском платье, ей 16—17 лет. Любе помогает её мамка Арина. Смуров хозяйственно оглядывает сад и столы.
Около 6 часов вечера. Золотая осень на фоне пейзажа тогдашней Москвы.
Смуров.
Эй, шевели, шевели, пошевеливай!
Да что ж, на вас столбняк напал!
Как этот ковш сюда попал?
Сам царский дьяк
его пригубит.
Он чарки древние не любит.
Вот положись-ка на девиц:
Ни разуменья, ни заботы!
Вели падать сюда сервиз
Чеканной аглицкой работы…
Люба.
Дозвольте, батюшка…
Смуров.
Молчи!
Люба.
Дозвольте, батюшка, ключи.
Смуров
(передавая ей ключи, мягко).
Возьми, да, слышь, не отдавай-ка.
С другими к поясу примкни.
Ты в доме полная хозяйка.
Да только считанные дни.
Люба.
Как, батюшка?
Смуров.
И думать тяжко.
А видно, видно по всему:
Ох, упорхнёт певунья-пташка.
Люба.
Да что вы, батюшка? К кому?
(В сторону.)
Что это значит? Сердце бьётся…
Смуров.
Да так уж исстари ведётся…
Вот прошло счастливо детство,
Сказкам няниным конец.
Подрастает по соседству,
Словно в сказке, молодец.
И зардеется в опаске
II потупит дева взор,
Как начнёт иные сказки
Ей шептать через забор.
И жених невесте смело
Скажет: «Будь навек моей»,
И возьмёт за ручки белы,
И в глазз заглянет ей.
Громко гости крикнут «горько»
За столами в день венца,
И погаснет ясна зорька
В доме старого отца!
(Пригорюнился.)
Хор.
И погаснет ясна зорька
В доме старого отца.
Люба.
Ну, что вы пригорюнились, батюшка? Мне об этих глупостях и думать рано!
Смуров
(вдруг обиделся).
Это почему же рано? Дочь купца Смурова, первого поставщика парусинной холстины на все корабли государевы, в девках сидеть не должна! Это не дело!
Люба.
Дозвольте, батюшка, пойти прибраться до гостей.
Смуров.
Вот это дело. Время считанное, а наряды ваши заморские надевать долгонько. Иди, иди…
Люба.
А что до сего разговору, батюшка, то ведать извольте: мне и в девичестве хорошо, и замуж я никогда не пойду! (Убегает.)
Смуров.
Постой! Люба! Постой! Что ты сказала? Ушла… (Арине, гневно.) Ах, ты, кочерга витая! Ты чего ж это не доглядела? Говори, как на духу, кто он?
Арина.
Да что ты, батюшка, взъярился? Не больно я тебя испужалась. Кочерга…. Небось, вечор ещё меня лебедью звал, а ныне…
Смуров.
Тсс… Нишкни! Лебедь, а шипишь, как гусыня. Да разве ты не слыхала, чем Любушка отца порадовала?
Арина.
Как не слыхать! Никогда, говорит, замуж не пойду.
Смуров.
А ты разумеешь, что сие значит?
Арина.
Как не знать? Любовь дочернюю!
Смуров.
Дочернюю? Врёшь! Сие значит – нашла себе предмет сердцу. «Никогда замуж не пойду» – сие у девиц значит: «Никогда не пойду ни за кого другого». Говори, кто бы это был? Знаешь?
Арина.
Знать не знаю, а смекать смекаю. (Шопотом.) Люба-то наша что-то больно часто у соседского тына погуливать стала.
Смуров.
Антошка? Сын соседки моей, боярыни Свиньиной? Быть сего не может!
Арина.
Может – не может, а может – и может.
Смуров.
Задала ты мне не в пору задачу… Гм… С одной стороны, оно бы и прельстительно…
Арина.
Ох, прельстительно! Свиньины – род знатнейший.
Смуров.
Зато спеси много. Вчера семь раз спину гнул, как в гости звал, и до сей поры не ведаю, придут ли. Нет! Никогда они через увальня своего с купчишкой Смуровым не породнятся. (Подошедшему слуге.) Тебе чего?
Слуга.
От бояр Свиньиных челядь прислана.
Смуров.
Это к чему?
Слуги.
Не говорят холопы, до вас просятся.
Смуров.
Гм… Зови.
Слуга уходит.
Это не дело. Это значит – отказ, быть не хотят. Так и знал.
Входят слуги Свиньиных. Впереди Иван.
Что скажешь молодец?
Иван.
Боярыня Ненила Варфоломеевна кланяться велела.
Слуги кланяются.
Да нас прислать изволила на тот случай, что как ваша милость сей день гостей знатных ожидает, то не помочь ли по соседству к столам да на кухнях?
Смуров
(тихо).
Это дело. (Громко.) Боярыне Нениле Варфоломеевне земной поклон и сердечное спасибо за ласку. Людей у нас хотя и хватает, да почёт велик. Ступайте, молодцы, к челяди нашей. Арина! Вели-ка угостить народ. (Тихо.) Да так, чтоб неделю смуровское угощение хвалили. (Ивану.) А ты, молодец, постой!
Слуги с Ариной уходят. Иван остаётся.
Это тебе за речь гладкую. (Даёт деньгу.) Где так складно говорить обучен?
Иван
(кланяясь, принимает деньгу).
Имею донести: нарочно не обучали, а как наказывала боярыня, так и упомнил.
Смуров.
Это дело. А сам ты по какой части у боярыни?
Иван.
При ключах, сударь, по хозяйству и при боярине молодом.
Смуров.
Вишь ты! Должности немалые. Ты что же? Вольный? На хлебах служишь?
Иван.
Нет у меня воли, сударь! Покойный боярин Яков Петрович меня малолетним у боярина Татищева на табак заморский выменял. Читать-писать изучил, считать! Всему учил! А как умер, боярыня говорит: «Хватит! Слишком умный будешь. Теперь служи!» (Грустно поник.)
Смуров.
И много боярин на тебя табаку извёл?
Иван.
Знать не могу, сударь.
Смуров.
Это уже не дело. Это ты,– мои тебе совет,– точно узнай, сколько. Теперь, брат, такое время, что каждый человек цену себе доподлинно знать обязан. Ты чего кланяешься?
Иван
(с низким поклоном).
Великое слово, сударь. Только мне моя цена и ведома и неведома.
Смуров.
Это как же?
Иван.
Боярин табаку за меня отдал по весу.
Смуров.
Ясно, что не на-глаз. Я и спрашиваю, по какому весу.
Иван.
По моему. На одну чашку табак, на другую – меня; сколько потянул, столько и насыпали.
Смуров.
Вишь ты! Это дело… (Подумав, решительно.) Это боярин дело сделал! Ты, небось, молодой да щуплый был, мало весил?
Иван
(тихо).
Ах, сударь!.. Боярин Татищев холопов своих кормил не больно сытно. Мало весил… (Понурил голову.)
Смуров.
Эх ты, разнесчастный! (Пригорюнился, потом жалостно и свирепо.) Табак-то хоть хорош был?
Иван.
Хорош! Меня хозяин прежний шутки ради на прощанье трубкой угостил. Очень хорош.
Смуров.
Гм… Это выходит, ты, значит, ещё в детстве сам себя прокурил? Рановато… Эх, парень, приглянулся ты мне. Я, брат, не посмотрел бы, что боярин тебя дымом из ноздри пустил, а в люди бы вывел.
Иван.
Не отдаст меня боярыня. Крепко держит…
Смуров.
Не отдаст, говоришь?
Иван печально и отрицательно качает головой.
И не продаст?
Иван – та же игра,
Гм… Ну, ладно. Займись, братец, убранством.
Иван хочет итти.
Эй, ты куда?
Иван.
Ключника сыскать, сударь, под начало к нему стать.
Смуров.
Стой! Ключника у меня нет. Не по бедности, конечно, а того для, что дочь моя сама дом держать привычна. Люба! Люба! Ты готова?
Люба
(за сценой).
Готова, батюшка.
Смуров.
Ну, иди, займись столами.
Люба выходит в европейском платье, нарядном, но скромном и со вкусом.
Вот тебе и помощник – самих Свиньиных ключник (Тихо.) Люба, подь сюда! Ты его не чурайся! Он, хоть и холоп, а парень с толком. (Громко Ивану.) Вот тебе на сей день хозяйка, под её начало и стань. (Идёт, возвращается, Ивану.) Так не отдаст, говоришь?
Иван отрицательно качнёт головой.
Гм… Ну, ну… (Уходит.)
Слуги приближаются, смотрят на Ивана и ждут распоряжении.
Иван
(Любе, низко кланяясь).
Что приказать изволит госпожа?
Люба
(важно).
Столы все огляди, скажи, так ли всё уставлено. Плошки проверь, которые для люминации. Скажи, довольно ли масла. Да ещё скажи (тихо, с отчаяньем), скажи, как ты попал сюда, изверг?
Иван
(громко).
Столы в порядке. В плошки масла долить надлежит. (Тихо.) А попал не по своей воле, Любовь Карповна, разве бы я посмел?
Часть слуг идёт доливать масло.
Люба
(громко).
Погляди ещё посуду, погляди бельё столовое. (Тихо.) Да погляди мне в глаза, лукавый!
Иван смотрит и сейчас же потупляет глаза.
То-то… Признавайся – твои сии выдумки?
Иван
(громко, остальным слугам).
Посуду ещё протереть бы надлежало.
Часть слуг удаляется в глубину с посудой.
Скатерти на задних столах расправить!
Остальные слуги уходят в глубину.
(Любе.) А я только случай ухватил, боярыне шепнул – не помочь ли батюшке вашему по соседству да и поглядеть: если гости впрямь знатны, то и за ней послать.
Люба.
Да как ты такую дерзость без спросу моего произвести посмел?
Иван.
Жить не могу без тебя, госпожа моя!
Вступает музыка.
Ты – мой свет, моя кровь, одна отрада моя. Ведь в гот день, как ты в лесу за слободой заблудилась и меня ненароком встретила, я там от жизни моей горькой сук искал. Я тебя только на тропинку вывел, а ты меня от смерти увела.
Люба.
И на горе я с тобой там встретилась, на несчастье нас лес тот свёл. Я – богатого купца дочь, ты – строптивой боярыни раб. Извелась я за этот год. Что ж, так и будешь ночью под окнами вздыхать да днём через тын шептаться? Разве это любовь? По мне любовь – всё возьми и всё отдай!
1.
Нету покоя усталым очам,
Нету мне мочи томиться,
Счастья клочки воровать по ночам
Днём изнывать и таиться.
Ах!
Разве любовь для того,
Чтобы бояться всего,
Чтобы встречаться украдкой.
Чтоб целоваться с оглядкой?
Иван.
Что же, как видно, лихая судьба
Жить нам назначила розко.
Вольная пташка, забудь про раба!
Люба.
Рада бы, милый, да поздно!
Сердце стучит и горит,
Сердце моё говорит:
Если любишь, будь смелее,
В чёт и нечет не гадай,
Не скупись душой своею,
Всё возьми и всё отдай!
2.
Иван.
Слушайся сердца, моя бирюза,
Сердце – хороший советник.
Если сегодня над нами гроза,
Солнышко завтра засветит.
Ах!
Разве любовь для того,
Чтобы не ждать ничего,
Чтобы грустить, убиваться,
Чтобы судьбе покоряться?
Люба.
Нету просвета у нас впереди,
Тучи насупились грозно.
Я – твоя гибель! Забудь и уйди!
Иван.
Ласточка, рад бы, да поздно!
Сердце кипит и горит
(прижимает её голову к сердцу),
Слышишь, оно говорит:
Если любишь, будь смелее,
В чёт и нечет не гадай.
Не скупись душой своею,
Всё возьми и всё отдай.
Вместе.
Не скупись душой своею,
Всё возьми и всё отдай.
Люба.
Ступай… Идут…
Иван.
Ясочка, я сказать не успел: отец твой меня приласкал, к себе взять хочет.
Люба.
Быть того не может! Ох, радость бы!
Иван.
Да не отдаст меня боярыня, ни Антошка её треклятый!
Люба.
Идут. Молчи…
Входит Смуров.
Иван
(довольно громко).
Как рыба.
Люба.
Молчи, говорю!
Иван
(ещё громче).
Как рыба, госпожа, заливная или горячая будет?
Смуров
(подходя).
Заливная, заливная. (Любе.) Ну что, каков молодец?
Люба
(шопотом).
Уж больно расторопен, батюшка.
Смуров.
Это не грех! (Ивану.) Гм… Так не отдаст, говоришь, боярыня? Ну, а если отдала б, пошёл бы ты ко мне?
Иван
(страстно).
Всей душой, всем сердцем служил бы, Карпий Семёнович!
Смуров
(сияет).
Глянь-ка, Люба, как я ему приглянулся! Это дело. Меня все добрые люди любят.
Входит купец Жулёв, поставщик мачт на царский флот. С ним его дочь Гликерия, до утрировки расфранчённая «на иноземный манир» девушка лет двадцати. Она целуется с Любой, присев предварительно Смурову. Движения её почти карикатурны; от нового она взяла лишь доведённую до крайности страсть к иноземным нарядам и повадкам.
Жулёв.
Мир дому сему!
Смуров.
Капитон Сидорович! Гость дорогой! Гликерия Капитоновна! Нижайшее наше! Хороша! Ай, хороша! Ну, спасибо, что не побрезговали бедным домишком моим.
Жулёв.
Слыхали мы про бедность вашу. Самого царского дьяка Акакия Плющихина со боярами сегодня принимаешь. Небось, все паруса распустил?
Смуров.
Моим парусам без твоих мачт – грош цена, Капитон Сидорович. Ну, Любаша да Гликуша, мы с гостем дорогим в горницу пройдём да по чарке на затравку выпьем.
Люба
(тихо отцу).
Только помните, батюшка, вы ведь пить не горазды, не захмелеть бы вам до гостей.
Смуров.
Я и совсем не собираюсь, так, пригублю. Мне сегодня вся трезвость нужна. Захмелеть сегодня – это не дело. Пошли, Капитон Сидорович, только чур – о делах ни слова.
Жулёв.
Ни-ни. Вот они где у меня, дела-то.
Направляются к крыльцу.
Смуров.
То-то и оно. Так я и говорю: рязанская холстина – дрянь… Рядно.
Жулёв.
Так и лес ведь орловский – труха.
Ушли.
Гликерия.
Ну, здравствуй, ангел мой. (Тяжели дышит.) Сколь фортуной взыскана… тебя в авантажном сем виде… самолично лицезреть. Ах!..
Люба.
Да что с тобой, Гликуша? Ты едва дышишь. Или несчастье какое стряслось?
Гликерия.
Одно токмо движение чувствования… Однако от убранства твоего в превеликую ажитацию прихожу. Ох!..
Люба.
Разве что не по обычаю ассамблейному?
Гликерия.
Душа моя! А где ж фантанжи кружевные? Пошто роброн столь мало распёрт? Мушек на щеках не зрю… Ух! (Шатается.)
Люба.
Батюшка! Да с ней дурнота. Эй! Девушки!
Девушки подбегают к упавшей на скамью Гликерии и начинают её обвевать. Одна прыскает в лицо водой. Гликерия, внезапно очнувшись, закатывает ей пощёчину.
Гликерия.
Тварь дерзкая! Всю куафюру расстроила.
Девушка фыркает. Люба полусердито гонит её жестом.
Люба.
Оправься, Гликуша, никак гости подъезжают. Да что с тобой?
Гликерия.
Ох! Усы! Усы!
Люба.
Какие усы? (Девушке, тихо.) Уж не бредит ли?
Девушка.
Зазноба с усами завелась, вот что.
Люба.
Ах, не томи, душа моя! Чьи усы тебя столь встревожили?
Гликерия.
Ох! Китовые… Тако в талию жестоко впимшись, что кровь в превеликом стеснительстве и дыха не хватает. Спёрло…
Люба.
Снуровку сей же час распустить надлежит. Идём в горницу.
Гликерия
(отмахивается).
Ах! Быть тому невозможно. Пять девок полдня затягивать трудились и для верности все тесьмы восковой ниткой прошили. В час не распустишь, в два не стянешь!
Смуров
(выходя из дома с Жулёвым).
Девицы! Идите гостей встречать!
Входят бояре, боярыни, боярышни, молодые люди. Впереди церемониймейстер ассамблей царёвых дьяк Акакий Плющихин – бывший воспитатель, а ныне советник и собутыльник Петра.
Смуров
(низко кланяясь).
Кланяюсь низко, благодарю гостей дорогих за великий почёт, зело вами взыскан…
Акакий.
Стой! Молчать! Правило… (Вынимает свиток.) Аз, ассамблейных действ церемониймейстер, всешутейшего собора провиантмейстер, царёв дьяк учёный, Акакием крещёный, Плющихиным наречённый, за порядком наблюдать облачённый, оглашаю первое правило ассамблейное. Оно же таково: хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни подливать, ни потчевать, а гостям на то хозяину не пенять. Мы сами о себе позаботимся! Уразумел?
Смуров.
Уразумел.
Акакий.
Врёшь, не уразумел. Я, к примеру, не гость, а наставник. (Выдержав паузу.) До меня сие правило не касаемо!
Смуров.
Не касаемо?
Акакий.
Не касаемо.
Смуров.
Не гость?
Акакий.
Не гость.
Смуров
(догадавшись).
А коли не гость, не откажи, наставник любезный, сию чару принять. Твоё питьё любимое – грог голландский.
Акакий.
Вот теперь уразумел. (Пьёт.)
Иван
(тихо слуге).
Сенька, беги домой, скажи боярыне: гости знатности немалой. Самой, пожалуй, ещё рановато, а боярину молодому быть не мешало бы.
Сенька исчезает.
Акакий.
Ну, бояре, воссядем за столы да и начнём с богом Бахусом и внуком его российским Ивашкою Хмельницким превеликую баталию, дондеже не поляжем с почётом.
Все пьют и едят. Впереди четверо бояр мрачно переглядываются.
Первый боярин.
Глянь-ко… И ты здесь, боярин. А намедни говорил – не пойду к купцу, да и мне отсоветовал.
Второй боярин.
А ты ж пошёл? Да и семейство привёл.
Третий боярин.
А как не пойти, коли Акакий сей настрого быть наказал? А он, хоть и пьяница, да ума палата, бывший воспитатель царский, вишь как царь его жалует!
Четвёртый боярин.
Ну, и время!.. Пьяный дьяк боярам приказывает, русский царь с голландскими корабельщиками английский эль хлещет, а безродный купчина на всю Москву пиры залает.
Первый боярин.
А угощение, как посмотрю, царское.
Второй боярин.
Царское-то – царское, да как вспомнишь, чем царь ныне всю Русь православную угощает, так и в горло не лезет!
Третий боярин.
Истинно так. Последние времена пришла.
Вступает музыка.
Первый боярин.
Останемся сиры, и босы, и голы,
Порушилось всё, чем мы были горды.
Сначала обстриг на кафтанах нам полы,
А ныне добрался и до бороды.
Вместе
(плюют).
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская.
Последние настали времена-а-а-а.
Второй боярин.
Бывало, цари, как икона в окладе:
Бояре накормят и рот оботрут.
А этот строгает, ворочает клади,
За всякий холопский хватается труд.
Вместе.
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская,
Последние настали времена-а-а-а.
Третий боярин.
Вино попивали, жирели с доходу
И с суши не двигались мы никуды.
Так нет, вишь, он тянет Расею на воду!
А нас воротило всю жизнь от воды.
Вместе.
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская,
Последние настали времена-а-а-а.
Четвёртый боярин.
Сидели мы в думе, решали годами
Малейший указ и устав деловой.
Столетия мы управляли задами,
Так нет, вишь, он требует, чтоб головой!
Вместе.
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская,
Последние настали времена-а-а-а.
Чистая перемена. Перед зрителем уголок сада близ калитки.
На авансцене появляется Гликерия. Она едва дышит и очень красна.
Гликерия.
Уф! Всего четыре звена оной осетрины чуть отведала… И опять дышать неспособно. А в скорости танцы заиграют… А у меня от толикого стеснения все фигуры минувета словно корова языком из памяти слизнула. Повторить разве втихомолку? (Начинает неуклюже двигаться.) Раз-два-три! Ох, ноженьки не держат. Раз-два… (Шатается и падает прямо на входящего Антона Свиньина.)
Антон – наглый, расфранчённый, смазливый молодой человек.
Антон
(спокойно подставляет руки).
Держу, падайте! (Зрителям.) Так и знал. Куда ни явлюсь, девицы в тот же миг сражены насмерть. А сия недурна… Бессомнеино, дочь хозяйская. Токмо дородна через меру. Подпереть бы чем!
Гликерия
(очнувшись, томно).
Ах… (Увидела, испугалась.) Ох!
Антон.
Не ужасайтесь, прелестная! Я хотя и знатен, но не горд, и чувства деликатные ваши, в мои объятья вас приведшие, вполне уразуметь способен.
Гликерия.
Что вы, сударь? Одна нечаянность. Сие есть лишь слабость, от кружения головы и стеснения в груди происходящая.
Антон.
Не изъясняйтесь далее. К сему давно привычен, что лицезрение меня девицам голову кружит и стеснение в груди производит. Не всякой, разумеется, ответствую, но что до вашей персоны касаемо, то великое желание к знаемости вашей получил.
Гликерия.
Ах, сударь! Куплемент сей столь поспешен, что веры ему дать никак не можно. Нет, нет, сие есть один лишь политес и галантерия.
Антон.
Отнюдь! Поспешность оная вполне натуральна. Узря ваши красы, мне для приведения себя в любовь лишь краткое время потребно.
Гликерия.
Пощадите, сударь. От таковых речей амантных я вся аж взопрела. Тем наипаче, что вы мне нимало не знаемы.
Антон.
Так познаем же друг друга без промедления! Кто вы, мне доподлинно ведомо, я же есть единое чадо знатнейшего и именитейшего на Руси рода боярского, короче – сам Антон Свиньин! Держу, падайте!
Гликерия.
Ах!
(Падает в его объятья.)
Антон.
Вот что значит род и знатность!
Гликерия
(томно).
Вот что значит красота!
Вступает музыка.
1.
Антон
Разит амурова стрела,
И нет защиты от удара.
Гликерия.
Сама, фортуна нас свела,
Решив, что мы с тобою пара.
Антон.
О, эти дивные красы
Моё составить могут счастье.
(Сжимает Гликерию в объятиях.)
Гликерия.
О, эти китовы усы!
Я вся изрезана на части!
Антон.
Так рази, стрела Амура,
И к усладам нас зови.
Гликерия.
Видно, так велит натура:
Без страданья нет любви.
Антон.
Вы – волшебная приятность.
Гликерия.
Вы – прелестная мечта.
Антон.
Вот что значит род и знатность!
Гликерия.
Вот что значит красота!
2.
Антон.
Везёт тебе, моя душа,
Я и пригож и родом знатен.
Гликерия
Я столь отменно хороша,
И разговор мой столь приятен.
Ну, приласкай меня ещё,
Шепни «люблю» своей голубке…
(Прислоняется к Антону.)
Антон.
Не опирайтесь о плечо:
У знатных кости очень хрупки.
Вместе.
Так рази, стрела Амура,
И к усладам нас зови.
Видно, так велит натура:
Без страданья нет любви.
Антон.
Вы – волшебная приятность.
Гликерия.
Вы – прелестная мечта.
Антон.
Вот что значит род и знатность!
Гликерия.
Вот что значит красота!
Чистая перемена. Снова место пиршества. Пир в разгаре. Бояре о чём-то свирепо спорят.
Первый боярин.
Это ты-то?
Второй боярин.
Да, я!
Первый боярин.
Это твой-то?
Второй боярин.
Да, мой!
Первый боярин.
Слыхали, бояре? Это его-то род моего знатнее? Да твой дед моего в сани подсаживал!
Второй боярин.
Ан я спутал. Это твой дед перед моим шапку ломал. (Третьему боярину.) Помнишь, боярин?
Третий боярин.
Точно не упомню. Одно помню: оба ваши деда у моего пращура бородами крыльцо мели. (Четвёртому) Верно, боярин?
Четвёртый боярин.
Это когда же было? Когда твой пращур при моём в шутах состоял?
Третий боярин.
Ах, ты вон как? А ну. глянь мне в глаза. Тьфу! (Плюёт на боярина.)
Четвёртый боярин.
Бей!
Все четверо бросаются друг на друга. Общая свалка.
Смуров
(бегает вокруг).
Бояре! Бояре! Ну, что тут поделаешь? Да подсоби же, Акакий Львович!
Акакий
(не отрываясь от чары).
Это которому же подсоблять?
Смуров.
Да не которому, а мне. На мою же голову срам.
Акакий.
Ах, тебе? Сейчас. (Ища кого-нибудь глазами, находит Ивана.) Эй, малой! Хватай того жирного поперёк тулова. А ты, купец, вон энтого за волосья.
Смуров.
Как можно!
Акакий.
Стой! Молчать! Правило! Царёв указ: «Всякое шумство на ассамблее унимать словесно, а буде не уймутся, то ручно, на сан не глядючи». Хватай!
Смуров.
Вишь ты… Это дело! (Тянет боярина за волосы, тот визжит.) Не взыщи, боярин, царёв указ, царёв указ!
Бояр разнимают.
Первый боярин
(садясь, спокойно).
Уф!
Второй боярин.
Ох!
Третий боярин
(четвёртому, миролюбиво).
Ты бы полегче…
Четвёртый боярин
(ласково).
А ты куда бьёшь? Разве так показано?
Смуров.
Ну, вот и мир. Рад и счастлив. Кушайте, дорогие гости. Ох! Запамятовал, угощать-то не велено.
Акакий.
Штраф! Штраф! (Громко.) Государи мои, внимать прошу, – за проступок противу правила купец Смуров штраф пьёт! Мой грог. Пробуй!
Смуров.
Помилуй, Акакий Львович. Я же непьющий! Да мне после него сразу под стол!
Акакий.
Сразу – не сразу, но во благовремении! Небось, тогда и я с тобой упаду. Пей. Я за всё отвечаю.
Смуров.
А коли так, за царя Петра Алексеевича. Ура!
Бояре
(кисло).
Уря-а-а.
Акакий.
Музыка! Минувет.
Музыка начинает, но по знаку Акакия обрывается.
Стой! Молчать! Правило: «Кавалерам дамских персон с любострастием не хватать, а вертеть с любезностью и приятством». Уразумели?
Все.
Уразумели!
Акакий.
Вот теперь давай!
Вступает менуэт.
Любушка, пока ноги меня держат, ты со мной в первой паре.
Идёт менуэт. Его танцуют с непривычка смешно и неуклюже под русские мотивы роговой музыки.
Из первой кулисы по авансцене спиной к зрителю пробирается стройный молодой человек в военной форме. Видно, он ищет кого-то в этой толпе. Всё ещё спиной к зрителю он, помимо воли, попадает в круг, внезапно образовавшийся при новой фигуре танца. Круг этот скрывает его от зрителя, до сих пор не видевшего его лица. Внезапно раздаются женские крики. Круг раздвигается, и молодой человек остаётся в его центре уже лицом к зрителю. Это негр Ганнибал. Черты его лица благородны, манеры сдержанны, выправка превосходная.
Боярыни и бояре.
Свят, свят, свят!..
Гликерия
(чуть не столкнувшись с Ганнибалом).
Ах! Чорт! Чорт! Вельзевул! (Шатается и хочет упасть на руки Антона.)
Антон
(дрожа).
Н-н-н-н-е д-держу, и – не падайте! Иван! Подхвати!
Иван подхватывает Гликерию.
Смуров
(Акакию).
Говорил я тебе – велика чарка. Вон что привиделось. (Показывает на Ганнибала.)
Акакий.
Очнись, купец. Да это же… (Шепчет на ухо.)
Смуров.
Вишь ты! Это дело. Так это значит он?.. А я думал, до чортиков напоили.
Люба.
Подойдите же, батюшка, скажите хоть слово. Неловко… Конфузия…
Смуров.
Ох, Любушка, боюсь…
Люба.
Чего бояться? Ведь и он – человек.
Смуров.
Да не его боюсь, а штрафу!
Люба.
Ну, так я сама. (Смело подходит к Ганнибалу и делает реверанс.) Добро пожаловать, сударь! О персоне вашей много наслышаны и гостем вас видеть за удовольствие почитаем.
Ганнибал.
Благодарю от души за ласку. (Тихо.) И за смелость. Не часто девицы, личность мою увидя…
Люба
(любезно перебивает).
Не сетуйте, сударь, на дикость. Она волей государевой скоро сгинет. (Громко.) Сударыни! Сие – царский крестник Ибрагим Петрович Ганнибал ассамблею вашу посетить удостоил. Просим любить да жаловать. Пройдёмте к отцу сударь.
Смуров
(тихо).
А как он, Акакий Львович? Не того – не линяет? Как бы Любушку не измазал. Ведь юна же вся в белом…
Акакий.
Ну, брат, ты, я вижу, штрафов платить неспособен. Пить тебе зело не можно. Это ты слинял, а его сама натура на совесть выкрасила.
Ганнибал
(подойдя к Смурову, вежливо).
Карпию Семёновичу господину Смурову государь Пётр Алексеевич привет свой шлёт и просьбу немалую: не отказать принять гостями голландских шкиперов и судостроителей, кои иждивением царским на Воронеже суда строят, а ныне в Москву прибыли.
Смуров
(заплетаясь).
Господи! Царёвы гости! Акакий Львович, сделай поблажку, хоть их-то встретить дозволь.
Акакий.
Встречай, чорт с тобой! Всё равно к штрафу ты более неспособен.
Смуров.
А как я с ними изъясняться буду? Ведь они, чай? по-русски лыка не вяжут.
Акакий.
А ты вяжешь? У тебя, брат, сейчас с ними как раз одно на одно и выйдет.
Ганнибал.
Имею к тому донести, что за два года сии мастера изрядно по-русски понимать научились.
Смуров.
А что они пьют?
Акакий.
Они, вроде меня, зело грог любят.
Смуров.
Расчудесно! Грогу хватит на десятерых. Ведь я его для тебя готовил. Да где ж они?
Ганнибал.
На гостеприимство ваше, сударь, уповая, за мной незамедлительно следуют.
Смуров.
Так идём же встречать. Ох, в голове шумит… Это не дело.
Смуров, Акакий, некоторые из гостей направляются к воротам. Иван, по приказанию Антона хлопочет над ещё не пришедшей в себя Гликерией.
Антон
(Ивану).
Маши, маши на неё. Да не так, дурацкая башка! (Даёт Ивану пощёчину.)
Люба вскрикивает и закрывает лицо рукой.
Ганнибал выступает вперёд и дрожащим от гнева голосом обращается к Антону.
Ганнибал.
Стадитесь, сударь! Имени вашего не ведаю, но столь непросвещённые поступки извольте дома и над своими людьми производить, коль без того не можете, а отнюдь не в обществе публичном и при благородных дамах!
Антон отступает и меряет Ганнибала взглядом с головы до ног. Круг гостей подступает ближе.
Антон.
Имя моё есть истинно русское имя: зовусь Антон Свиньин из древнейшей и знатнейшей фамилии, что некоторым без роду и племени тёмным персонам ведать надлежало бы. А человек сей и есть мой собственный холоп, на картуз табака выменянный. Немудрено посему, что и защиту получает от лица, за боченок рому купленного!
Бояре
(смеются).
Ловко!
Ганнибал
(тихо и угрожающе).
Увидеть в надежде, так ли вы храбры противу воина царского, как противу сего беззащитного.
Антон.
За дерзость сию сам бы сатисфакции требовал, но с рабами не дерусь!
Ганнибал хочет броситься на Антона. Люба мягко его удерживает.
Люба.
Сударь, остановитесь! За поступок ваш благородный примите дружбу мою, если дружба девушки простой для вас что значит. С этим же – ни слова более. Идём гостей встречать. (Берёт Ганнибала под руку, бросает долгий, глубокий взгляд Ивану, глядящему с восторгом на неё и на Ганнибала, и проходит к воротам.)
Антон, опешив, грозит кулаком вслед Ганнибалу. Иван, спохватившись, опять наклоняется к Гликерии.
Гликерия
(очнувшись, открывает глаза и видит Ивана).
Ах! Какой авантажный!
Антон.
Пустяки, мон анж. Мой холоп из мужиков. Пожалуйте руку вашу, краткий променад по саду на щёчки сии вновь румянец вернёт… (Уходит с Гликерией.)
Иван.
Волю бы мне! Волю!..
Издали, приближаясь, доносятся звуки песни, которую с закрытым ртом, без слов, напевают весёлые новые гости – голландские шкиперы и судостроители. Вскоре они входят, чуть покачиваясь, дружной группой, в обнимку.
Шкиперы.
Трум-ту-рум! Тум-тум-тум! Трум-тум! Трум-трум!
Смуров
(сильно хмельной).
Милости прошу! Гости дорогие! Рад и счастлив! Скатертью дорога! Ох, что я говорю. Шире ворота, вот что. Рад и счастлив. Вот бог, а вот порог. Тьфу… То есть вот грог, а вот пирог. Всё моё – ваше… ваше… в-аше.
От группы шкиперов отделяется человек, не узнаю которого не может даже хмельной Смуров. Общее волнение и заглушённый шопот нарастают. Бояре спешно выхватывают из широких рукавов и из-за обшлагов мятые парики и напяливают их на себя, кто как может.
(Стараясь скрыть своё опьянение, преувеличенно низко сгибается в поклоне.) Ваше… ва-ше ваше величество, государь-батюшка, Пётр Алексеевич! Люба, скорей парик!
В течение дальнейших реплик Смурову приносят парик, который он надевает задом наперёд.
Смуров.
Ваше величество!..
Пётр топает ногой.
Акакий
(смело подходит к царю).
Штрафной, Питер. Не взыщи. Не в себе. Не ждал он тебя и приказу не знает. (Кричит.) Стой! Молчать! Правило: «На ассамблеях персону государеву ничем от прочих не отличать, неже титуловать, а именовать партикулярно, на голландский манир – «господин Питер». Уразумел?
