Текст книги "Сын помещика 14 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Понимаю, – ответил я. – Поэтому и не прошу у вас готового телефона. Я прошу начать изыскания. Проверить, верна ли сама теория. Если верна, дальше будем думать о прототипе.

– А потом? – спросил он напрямую, глядя на меня поверх пенсне. – Положим, прототип выйдет. Что с ним делать?

– Найдем человека с деньгами, – пожал я плечами. – И создадим первую телефонную компанию.

Шпаковский хмыкнул. Не насмешливо, скорее оценивающе.

– Это уже не изыскания, а предприятие, – заметил он.

– Все большое начинается с малого. Сначала – изыскания. Потом – опытная установка. А там и до серийного продукта рукой подать.

Он помолчал, разглядывая мою схему, потом аккуратно закрыл папку.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я возьмусь за этот проект.

* * *

Петербург. Дом на Английской набережной

Сэр Крэмптон стоял у окна и смотрел на темную воду Невы, когда в кабинет вошел его доверенный человек. Тот двигался бесшумно, как все, кто привык приносить сведения раньше, чем хозяин успеет спросить.

– Материалы, сэр, – осмелился подчиненный привлечь к себе внимание хозяина кабинета.

На стол лег тонкий картонный переплет, перетянутый шнуром. Крэмптон не обернулся сразу. Он дал папке немного полежать, словно проверяя собственное спокойствие, затем сел, развязал шнур и раскрыл ее.

Бумаг было немного, но каждая страница была уложена плотно, как кирпич в кладке. Донесения, выписки из адресных книг, чужие письма, переписанные наспех, записки осведомителей. Материалов оказалось много, несмотря на то, что задание было дано лишь сутки назад. Пусть Британия и потеряла временно возможность напрямую влиять на политику русских, но уж сеть осведомителей и сочувствующих короне никуда не делась. Крэмптон читал медленно, водя пальцем по строкам.

Роман Сергеевич Винокуров. Провинциальный дворянин. В Петербург прибыл по протекции Краббе. Уже одно это заставило мужчину хмыкнуть: не певец, а креатура морского ведомства. Такие связи с улицы не заводятся.

Дальше – скандал у Виельгорских. Подробности были смазаны, но суть просматривалась ясно: молодой человек едва не влип в историю, которая могла испортить ему репутацию в первые же недели. Однако вывернулся, благодаря вмешательству Его Высочества Константина Николаевича. Это Крэмптона интересовало даже больше самого скандала: раз за провинциала готов вступиться брат русского императора, это говорит о многом.

Следующая страница. Проживает с невестой и ее компаньонкой. До недавнего времени на месте компаньонки была сестра невесты, но теперь та живет отдельно. Крэмптон откинулся на спинку кресла. Эта подробность, на взгляд стороннего человека, говорила о запутанной личной жизни. На взгляд дипломата – о том, что вокруг Винокурова есть целый круг людей, связанных с ним не только кровом, но и общими делами. Где много родни, там много ушей. А где много ушей, там трудно удержать тайну.

Обдумав, могут ли девицы знать об истинной причине появления никому неизвестного провинциала в Петербурге и как к ним можно, и стоит подойти, сэр Крэмптон вернулся к отчету и перевернул страницу.

Там упоминалось о трениях между Винокуровым и неким Милашиным. Последний пытался обвинить провинциала в удержании подле себя девиц силой, но потерпел сокрушительное поражение и сейчас сам является фигурантом дела о клевете. И как сумел узнать доверенный человек дипломата – недавно этот Милашин подал прошение на перевод в другое место службы. О-очень интересная деталь! Подвинуть столичного дворянина, да так, чтобы тот сам решился покинуть теплое местечко? И не где-нибудь, а в службе министерства иностранных дел? Не зря мужчина обратил внимание на ближайшее окружение этого Винокурова. С этим можно и нужно работать. Но для начала – стоит дочитать отчет до конца и потом уж решать, в каком ключе будет полезен или наоборот – вреден провинциал.

Дальше шли еще фамилии, и Крэмптон прочел их дважды, прежде чем поверить.

Достоевский. Мусоргский.

Что может объединять писателя, которому недавно позволили вернуться из небытия после каторги, и композитора, вокруг которого уже шепчутся как о надежде новой русской музыки с этим провинциалом? Крэмптон сцепил пальцы. Это наверняка не случайное знакомство. Это выстроенная связь. Винокурова не просто вывели на сцену – его вводят в круг людей, которые ищут «свой путь» в русской словесности и музыке. Тех самых, к кому прислушиваются оппозиционные и патриотические круги, кто умеет говорить с разночинцами, не вызывая у них отторжения.

И поверх всего – Елена Павловна. Великая княгиня, к которой в круг Винокуров попал чуть ли не с первых дней своего пребывания в русской столице.

Сэр Крэмптон закрыл папку, потом снова открыл. Он знал, что великая княгиня опекает редакционную комиссию по крестьянской реформе. Знал, какие силы крутятся вокруг нее. И вот теперь перед ним выстраивалась цепочка, каждое звено которой ложилось на свое место.

Винокуров появляется в Петербурге по протекции Краббе. Поет патриотические песни – сначала в салонах, оценивая реакцию высшего света, а затем – и перед самим императором. И после успеха, он же беседует наедине с государем и великой княгиней. Стал вхож в салон Елены Павловны. Или точнее – его ввели туда. Зачем? Отвлечь внимание от связи с братом императора? Или для получения новых знакомств и становления в светском обществе Петербурга «своим»? Далее – связан с Достоевским и Мусоргским. И при этом – человек из народа, провинциал, умеющий говорить так, что ему верят и офицеры, и дамы, и, судя по всему, те, кто стоит ниже по лестнице.

Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

Он не знал, связан ли Винокуров с реформой напрямую. Но это и не имело значения. Достаточно было представить: этот человек сочиняет песню, воспевающую освобождение крестьян. Мелодию, которую подхватят в трактире и в казарме, на ярмарке и в гостиной. Мелодию, которая превратит разрозненные толки о реформе в общее чувство. И тогда реформа перестанет быть предметом чиновничьих споров – она станет народным делом. Позволит переломить несогласные умы, убедить крестьян в заботе русского императора о них, не допустить недовольства после ее введения… А это уже опасно. Для Британии – смертельно опасно.

В конце папки лежала небольшая брошюра. Крэмптон взял ее двумя пальцами, как берут вещь, способную укусить. Бумага серая, дешевая, печать грубая. Подпись – Никитин. А внутри – песни Винокурова.

Он прочел несколько строк и аккуратно положил брошюру обратно.

Вот оно. Не единичное выступление, не счастливый случай. Система. Песни, совершенно непохожие ни на что остальное, и тем привлекающие внимание к себе. И поется в них на любую тему, но объединяет их одно – они просты, легко запоминаются, минимум образов, чтобы даже последний дурак понял, что в них заложено. И в них нет ничего, что очерняло бы нынешние порядки в России или хотя бы ставило острые вопросы. Винокурова готовят как рупор нового патриотического течения. Вот эта брошюра… она не просто так. Его песни уже ушли в народ, уже печатаются, уже расходятся по рукам. Чтобы к нему отнеслись серьезно и оппозиционные круги, его сводят с Достоевским и Мусоргским – с теми, кто придаст его имени вес в литературных и музыкальных салонах. Елена Павловна и Константин Николаевич дают ему придворную защиту и связь с высшим светом. Провинциальный дворянин с поместьем – связь с землей, с крестьянством.

Из всего этого сэр Крэмптон сделал единственно возможный вывод.

Роман Винокуров опасен. Не как певец, не как поэт, не как очередной баловень салонов. Опасен как точка сбора патриотически настроенных граждан России всех слоев. Дворяне, офицеры, писатели, музыканты, разночинцы, крестьяне – все они могли собраться вокруг одного имени, одной песни, одного голоса. В пику только зарождающимся оппозиционным силам: всем этим студенческим кружкам, землячествам, теоретикам радикального толка… А Британия не могла допустить, чтобы в России появился такой центр. Это противоречит ее стратегии по сдерживанию России.

Сэр Крэмптон остановился у стола и посмотрел на папку так, словно та могла ответить на вопрос, который он еще не задал. Он понимал, что решение, которое сейчас созрело в нем – не из тех, что принимаются с легкостью. Но и не из тех, которые можно отложить.

– Такого допускать нельзя, – произнес он негромко, обращаясь не то к доверенному человеку, не то к самому себе.

Затем поднял голову и сказал то, что в этой комнате не произносилось вслух без крайней нужды:

– Устранить. Тихо. Так, чтобы никто не связал это ни с нами, ни с политикой. Несчастный случай, болезнь, что угодно – но без следа, ведущего сюда.

Доверенный человек кивнул, не задав ни одного вопроса. Он знал: если сэр Крэмптон отдает такой приказ, значит, чаша на весах уже склонилась, и все слова после этого – только лишний шум.

Глава 11

24 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живёт Роман

Стоило мне проводить Шпаковского, как у дверей тот столкнулся с Тихоном.

– Господин, тут вам записку просили передать, – протянул слуга мне конверт.

Удивившись, от кого может быть послание, я вскрыл конверт, не выходя из прихожей, и быстро прочитал несколько коротких строк.

Оказалось, писал мне Милашин. Он сообщал, что условия нашего договора им выполнены. И в качестве доказательства к письму прилагалась копия приказа о его переводе в Варшаву, заверенная канцелярией. Все кратко, сухо, без просьб и без напоминаний.

Я тут же вспомнил о своей части договора. Обещал ведь забрать заявление о клевете, как только Милашин переведётся. Раз обещал, надо выполнять. Тем более когда мой оппонент свою часть уговора уже исполнил.

Я положил копию приказа в нагрудный карман и вышел из дома.

Полицейский участок не обошла подготовка к празднику. Помимо уже привычных запахов табака и сивухи от парочки задержанных выпивох, тут же у дежурного офицера стояла на рабочем столе иконка с Христом и лежала веточка ели, распространяя хвойный аромат, а рядом горели пара свечей. Полицейский поднял голову от бумаг, оглядел моё пальто и, видимо, решил, что пришёл проситель с достатком, потому что заговорил вежливо, хотя и без тепла.

– Чем могу-с?

– Подавал заявление о клевете, – сказал я. – На Милашина Ивана Сергеевича.

Он полистал журнал, водя пальцем по столбцам.

– Имеется такое. Что-то еще добавить хотите?

– Желаю его забрать.

– Никак нельзя, – покачал головой полицейский. – Бумага в деле, обратного хода ей нет. Ежели только мировой судья…

– Тогда хочу написать новое, – перебил я офицера, вспомнив, что нечто подобное уже проводил в Царицыне, когда у меня был конфликт с Михайловым. – О том, что все наши разногласия улажены, претензий к господину Милашину больше не имею.

Офицер поднял на меня глаза. В них мелькнуло понимание: он не впервые видел человека, который пришёл забирать одно, а вместо этого оставляет другое.

– Изложите, – сказал он, пододвигая ко мне чистый лист и чернильницу.

Я сел за стол у окна. Перо само легло в руку, но я помедлил, подбирая слова. Чуть напряг память, и вскоре перо заскользило по бумаге. Писал я кратко: прошу прекратить преследование Ивана Сергеевича Милашина, претензий к нему не имею, обвинение снимаю, прошу считать прежнее заявление недействительным.

Перечитал. Поставил число и подпись. Дежурный офицер принял лист, пробежал глазами, сдул с него невидимую пылинку и приложил к делу.

– Вот теперь по-христиански, – сказал он негромко. – Прощать-то всегда спокойнее. Тем более – Рождество на носу. Господу такое точно по нраву будет.

Я промолчал. Нет смысла говорить этому набожному полицейскому, что прощение тут не причем, а все дело в нашей сделке с Милашиным.

На улицу вышел с лёгким чувством, будто снял с плеч мешок, о котором до того не подозревал. Дело закрыто, Милашин уезжает, и больше мы с ним, даст бог, не встретимся.

До дома было минут двадцать пешком. Тихона я не брал – тот возил Настю с Александрой до рынка, где они решили прикупить подарков. Это я уже со своей стороны о них позаботился, а вот девушки хотели тоже сделать ответный сюрприз.

Я шёл вдоль стен по обледенелому тротуару и думал, как быстро в этом городе решаются дела, если их не откладывать. Под ногами скрипел снег, изо рта шёл пар, где-то над крышами каркала ворона.

И тут я поскользнулся.

Левая нога ушла вперёд, я взмахнул руками и рухнул на бок, больно ударившись бедром о мостовую. В ту же секунду сбоку, в шаге от моей головы, что-то рухнуло с крыши – с таким грохотом, будто сбросили мешок с камнями.

Я обернулся.

На мостовой лежала сосулька. Даже не сосулька – ледяная глыба длиной с мою руку и толщиной с кулак. Она раскололась на куски, и самый большой осколок вонзился в снег ровно там, где мгновением раньше была моя голова.

Меня обдало жаром. Я сидел на мостовой и смотрел на осколки. Если бы не подошва, скользнувшая на обледенелой кочке, эта глыба проломила бы мне череп, как яичную скорлупу.

Поднялся я не сразу. Сначала осмотрел крышу.

Дом был старый, четырёхэтажный, с высоким карнизом. И вот что странно: на карнизе больше не висело ни одной сосульки. Весь край крыши был чист, будто по нему прошлись ломом. Первая мысль – откуда сосулька взялась зимой, а не весной, нашла свой ответ довольно быстро. Над крышей курился дымок из печных труб – те растапливали снег вокруг себя, оставляя на крышах черные проплешины, а вниз стекали капли, застывая по пути и образовывая те самые сосульки. Но смущало меня другое. На всех крышах в округе эти опасные для прохожих «сталактиты» были сбиты. Дворники в Петербурге не даром свой хлеб едят и сбивают сосульки целиком, а не выборочно. Если бы по крыше ходили с ломом, сбили бы и эту. Хотя халатность никто не отменял. Мало ли, может, ее было незаметно сверху или неудобно дотягиваться.

Как бы то ни было, мне просто «повезло», что она решила свалиться именно сейчас и именно мне на голову. Такое тоже бывает. Как хорошо, что я поскользнулся! Иначе бы…

От осознания, что мог умереть так банально и нелепо, внутри всё сжалось. Запоздалый испуг накрыл меня только теперь – задрожали руки, заколотилось сердце, под воротником стало мокро от пота. Я перекрестился, сам не заметив, что делаю, и пошёл домой быстрым шагом, то и дело поглядывая вверх. А то ведь не только сосулька может упасть, но и как в том анекдоте – из-за угла прилетит кирпич.

* * *

В окне четвертого этажа шевельнулась штора.

За ней стоял человек, которого уличный прохожий не заметил бы: тёмное пальто без блеска, худое бритое лицо, руки, сложенные за спиной. Он смотрел на Романа сквозь щель между шторой и рамой и не двигался.

Агент видел всё. Видел, как Винокуров поскользнулся на ровном месте, как ушла вперёд нога, как тело опрокинулось на бок. И видел, как глыба льда, которую он сам, подгадав момент, перестал удерживать хитро повязанной на сосульке бечевкой, рухнула в снег рядом с головой цели. Бечевка улетела следом, но мужчина не переживал за это. В общем крошеве ту и не видно совсем, а если бы все сложилось удачно, то ее должен был забрать стоящий на подстраховке подчиненный. Он же и должен был развести панику и позвать городовых, для придания всей ситуации последние штрихи несчастного случая. Но…

Мимо.

Руки за спиной мужчины сжались в кулаки. Верный сын Британии не выругался, только медленно выпустил воздух сквозь зубы – так, что стекло у самого лица на миг затуманилось.

Он подготовил этот удар сразу, как получил приказ. Самые частые маршруты Винокурова, когда он ходит пешком, были известны. Найти поблизости к доходнику, где живет цель, подходящий дом трудностей не составило. А там парочка умелых и ловких людей пробралась на крышу и прикрепила «снаряд» так, чтобы не привлекать ничье внимание. Да и кто смотрит наверх в обычной жизни? Ну а дальше оставалось лишь ждать. И лишь когда стало известно, что цель покинула дом, этот вариант «несчастного» случая из одного из подготовленных превратился в основной.

Мужчине казалось, что он всё рассчитал. Рост, шаг, скорость. Даже подстраховался, чтобы цель не решила нанять извозчика – нанятые ухари устроили затор на дороге, прекрасно видимый с выхода из полицейского участка. Все шло идеально… Пока Винокуров не поскользнулся.

Просто поскользнулся. На обледенелой кочке, которую агент не заметил, потому что сверху она сливалась с остальной мостовой. Случайность. Пустяк, из тех, что невозможно предусмотреть.

Лёд в итоге разбился о камни, а не пробил череп цели.

Мужчина проводил взглядом фигуру, которая быстро удалялась по тротуару, то и дело оглядываясь на крышу. Пальто развевалось, изо рта шёл пар. Живой. Целый. Только прихрамывает на левую ногу.

– Чёртова скользкая мостовая, – процедил агент едва слышно.

Он не стал отходить от окна, пока Винокуров не скрылся за поворотом. Потом опустил штору, прошёл в глубину комнаты и сел за стол. Мужчина налил из графина воды, отпил и заставил себя думать спокойно.

Провал не был катастрофой. Сэр Крэмптон предвидел, что с первого раза может не выйти, и потому приказ звучал не как «убей сегодня», а как «устрани тихо». На такой случай у британцев были заготовлены другие сценарии. Смерть от падающей сосульки – самый чистый из них: зима, Петербург, каждый год кто-то гибнет подо льдом, и никто не ищет злого умысла. Но имелись и запасные.

Например, пожар от случайно опрокинутой лампы среди ночи. Дома в Петербурге пусть и каменные в большей своей части, но от дыма погибают куда чаще, чем от открытого огня. Или извозчик, который на скользком повороте «не справится» с лошадью и зацепит пешехода оглоблей. В крайнем случае, можно имитировать ограбление. Вот только не желательно – ведь преступников тогда будут искать, а это след. Хотя мужчина предпочел бы именно последний вариант, как самый надежный и простой.

Спустя минуту размышлений, он открыл саквояж, достал лист бумаги и начал составлять список. Он писал медленно, по-английски, короткими строчками: где Винокуров бывает, в какие часы выходит, кто при нём состоит. Отмечал, что рядом почти всегда слуга, а иногда и девицы разные – значит, действовать надо так, чтобы даже если они попадут под удар, это все равно выглядело как стечение обстоятельств.

Покончив с записями, агент спрятал лист в подкладку сюртука и встал у окна ещё раз. Улица была пуста, только дворник с лопатой скрёб мостовую на другой стороне. Снег шёл понемногу и уже присыпал и осколки льда, и след от падения. Бечевку наверняка уже забрал подручный.

К вечеру никто не отличит это место от десятка других.

Агент позволил себе усмехнуться – невесело, одним краем рта. Первый сценарий сорвался, но Винокуров не узнал о нём ровным счётом ничего. Для него всё осталось случайностью. Испуганный, оглядывающийся, поскользнувшийся на мостовой человек идёт сейчас домой и благодарит бога за то, что жив.

И это было хорошо.

Пусть живёт. Пока.

Мужчина поправил штору, чтобы та висела ровно, как висела до его появления, и вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь.

* * *

Домой я добрался быстрым шагом и всё ещё ощущал, как колотится сердце. Сосулька, точнее, её осколки, так и стояли у меня перед глазами: ледяная глыба в снегу, скол на карнизе, чёрный след на том самом месте, где мгновением раньше была моя голова. Я гнал от себя эти мысли, но они возвращались, как озноб. И самым пугающим было то, что подобное ни предвидеть нельзя было, ни защититься. Никакие мои тренировки здесь бы не спасли.

В прихожей меня встретила уже как видно вернувшаяся с рынка Настя. Взглянула на моё лицо, на снег, налипший на пальто, и сразу нахмурилась.

– Что случилось? На тебе лица нет. Неужели в полиции что-то пошло не так?

– Нет, в полиции проблем не было. Написал новую бумагу о том, что претензий к Милашину у нас больше нет. Ее приняли без возражений.

– И от чего тогда у тебя такой вид?

Я не хотел пугать её раньше времени, но и врать не умел. Пока раздевался, коротко рассказал про сосульку. Про то, как поскользнулся на ровном месте и как лёд рухнул в шаге от моей головы.

Настя побледнела. Она шагнула ко мне, взяла за руку и сжала так, будто проверяла, что я настоящий, живой.

– Господи, Роман…

– Со мной всё в порядке. Господь уберёг, – сказал я, и впервые за последние полчаса мне стало немного легче. – С крыши просто упало. Зима.

– Зима, – повторила она недоверчиво, но спорить не стала.

В гостиную я вошёл уже почти спокойным. Александра стояла у стола и разбирала свертки, которые они накупили с Настей. При виде меня она, как всегда, кивнула сдержанно, но взгляд у неё был цепкий – тоже заметила, что я не в себе.

И тут из кресла у окна поднялся Мусоргский. Я не сразу его заметил: он сидел тихо, будто свой человек, и успел, судя по всему, пообщаться с дамами до моего прихода. А Настя не сказала о госте из-за моего вида – отвлеклась на историю с сосулькой, вот похоже все остальное и вылетело у нее из головы.

– Роман Сергеевич! – тем временем Мусоргский шагнул ко мне и протянул руку. – Наконец-то! А я уж думал, вы до вечера пропадёте.

– Добрый день, Модест Петрович. Простите, что заставил ждать. Дела были.

– Понимаю, но сейчас-то вы свободны? Уж извините, что без предупреждения. Анастасия Петровна была так любезна, что составила мне компанию. Однако я к вам не просто так.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, как оглядывают человека, которому сейчас предстоит сообщить что-то важное, и улыбнулся широко, по-детски открыто.

– Я к вам с приглашением. Милий Алексеевич Балакирев собирает у себя на Рождество небольшое общество. Своих, по духу. И он очень, очень хочет с вами познакомиться.

– Балакирев? – переспросил я, хотя фамилию, разумеется, знал, ведь Венявский уже предупреждал меня о нем.

Похоже, предостережение Генрика начинает сбываться. И дальнейшие слова Мусоргского лишь подтвердили это:

– Он самый. Я, признаться, изрядно расписал вас перед ним. И про ваши песни, и про то, как вы держались в Михайловском, и про ваш талант. Милий Алексеевич загорелся. Говорит, такие люди нынче на вес золота.

Его слова вопреки ожиданиям Модеста вызвали у меня дискомфорт и желание поскорее попрощаться с настырным композитором. Не раз ведь уже ему говорил, что музыка для меня – второстепенное дело. А он не унимается. Еще и Балакирев какой-то… У которого непонятные разногласия с Рубенштейном, и встревать в их распри мне совершенно не хочется! Вон, я до сих пор гадаю – Антон Григорьевич хотел поменять аранжировку к выступлению перед императором из злого умысла, или действительно пытался помочь так, как видит.

– Благодарю за честь, – ответил я парню осторожно. – Но я собирался провести праздник в кругу семьи. Рождество всё-таки.

– И прекрасно! – Мусоргский даже всплеснул руками. – Поэтому я и говорю: приезжайте со своими дамами. Анастасия, Александра – все. И Анну берите! У Милия Алексеевича дом большой, всем места хватит. Свои люди, по-домашнему. Не приём, а вечер.

Он переводил взгляд с меня на Настю, и я видел, что ей эта затея не кажется дурной. Александра стояла у стола, опустив глаза, и никак не показывала своего мнения.

– Модест Петрович, – начал я мягко, – право, неудобно. Я человек не столичный, к большим собраниям не привык. И дамы мои устали. Домашний вечер нам спокойнее.

Мусоргский нахмурился, но только на мгновение. Потом подошёл ближе и взял меня за локоть.

– А я не приму отказа, – сказал он весело, но с ноткой, в которой слышалось упрямство. – Не для того я вас полчаса дожидался, Роман Сергеевич. Милий Алексеевич мне не простит, если я вернусь без вас.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он уже отпустил мой локоть и попятился к двери.

– Всё, решено! – объявил он. – Жду вас с вашими дамами. И смотрите, я обижусь. Ей-богу, обижусь!

– Модест Петрович, дайте хоть подумать…

– Думать вредно! – крикнул он уже из прихожей. – На Рождество не думают, а едут к друзьям!

Хлопнула дверь. Я остался стоять посреди гостиной, не зная, смеяться мне или злиться.

– Убежал, – сказал я растерянно.

Настя улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

– А по-моему, он славный. И настойчивый.

– Настойчивость его не знает границ, – буркнул я недовольно.

Прошёл к окну. Мусоргский уже выскочил на улицу и, запахивая пальто, зашагал прочь, едва не поскользнувшись на льду. Он шёл быстро, размахивая руками, и издалека казался человеком, которому не терпится жить.

– М-да… – протянул я задумчиво. – Огорчится Модест Петрович, когда мы не придет.

– А может… – робко начала Настя, – все же сходим?

– Ты этого хочешь? – удивленно повернулся я к любимой.

– Раз Модест Петрович так просил, – сказала она тихо, – нехорошо отказываться.

Но я понял, что дело не в Мусоргском, а в желании Насти выйти в свет. Вон как она поглядывала на свое новое платье, которое не смогла «выгулять» у Елены Павловны в салоне. Я посмотрел на Александру. Та молчала, и в ее глазах не было возражений. Все-таки провести вечер среди музыкантов и композиторов это не то же самое, что выйти в свет во дворце у тети императора. И я… сдался.

– Хорошо. Только еще надо у Анны спросить – согласна ли она пойти с нами? Мы же ей обещали этот день провести вместе.

Аня пришла вечером. Она явилась, когда в доме уже зажгли лампы, и гостиная пахла хвоей сильнее обычного. Раскрасневшаяся с мороза, в меховой накидке, с которой не сбили снег, девушка вошла шумно, как входят к своим, и сразу наполнила дом движением.

– Чуть не опоздала, – сказала она, целуя сестру в щёку. – Извозчик ехал так, будто вёз покойника, а не живую женщину.

Настя отстранилась первая. Улыбнулась радостно:

– Ты к ночной службе успела, а это главное. Сейчас все вместе пойдем.

Раздеваться Аня не стала, оставшись нас ждать на пороге. Настя с Александрой и Софьей уже успели обуться и сейчас спешно накидывали пальто. Я тоже одевался, хотя и не так охотно, как девушки. Что естественно было замечено:

– Ты чего такой кислый? Праздник же!

– Завтра праздник, – уточнил я.

– Нет, – возразила Настя, – Рождество со службы начинается. Неужто ты не хочешь идти?

– Устал просто, а там стоять… – отделался я отговоркой.

Признаться честно, в мыслях я хотел остаться дома. Но я понимал, что ломать традиции и устои нынешнего времени нельзя, а потому смирился с предстоящим походом.

На улице было морозно и темно. Снег скрипел под ногами, изо рта шёл пар, над крышами стояла такая звонкая тишина, что каждый звук разносился далеко. Тихон уже ждал нас в карете. Пришлось потесниться, Софью взяли на руки, а Насте и вовсе пришлось умоститься мне на колени, но пусть с трудом, внутрь мы вошли все. И до церкви долетели быстро, а вот перед ней Тихону пришлось затормозить. Здесь уже собралась толпа людей, и подъехать вплотную не представлялось возможности. Дальше только пешком.

У церкви уже собрался народ. Люди стояли у паперти, крестились, кланялись, шли внутрь, и пар от их дыхания поднимался над головами сплошным облаком. В дверях возникла небольшая давка, и я придержал девушек, чтобы в этой сутолоке им не отдавили ноги или случайно не ткнули локтем в бок.

Внутри было тепло и тесно. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной. Служба ещё не началась, но народ уже гудел тихо, как улей перед первым снегом. Сёстры встали рядом, и я оказался между ними, чувствуя, как с двух сторон прижимаются тёплые плечи.

Настя перекрестилась и шепнула, не глядя на меня:

– Ты сегодня какой-то задумчивый. Помолись. Легче станет.

Я кивнул. Поднял глаза к иконостасу, где уже загорались свечи, и впервые за все время пребывания в этом теле и мире искренне поблагодарил Всевышнего, что он отвел от меня беду. И на душе реально стало легче. Может, зря я так предвзято отношусь к церкви? Надо об этом обязательно подумать. К тому же времени на это у меня – целая ночь.