Текст книги "Сын помещика 14 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

23 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я вышел из дома, когда часы показывали начало второго. День стоял серый, без солнца, и с Невы тянуло сыростью. Тихон подал карету, и я велел ехать к Михайловскому дворцу: не гнать, но и не мешкать.

Всю дорогу я прокручивал, как начну разговор. Не с порога же выкладывать все про Александру и наше родство. Сначала Елена Павловна должна сама убедиться, что я приехал не ради пустой любезности.

Дворец встретил тишиной парадных залов и запахом воска. Лакеи меня знали – чай, не первый раз здесь нахожусь – и проводили в малую гостиную, куда великая княгиня выходила к тем, кого принимала до начала приемов. Я остался один. Прошелся по ковру, остановился у окна, выходящего в еще голый сад. Слушал, как тикают часы на каминной полке.

Она вошла спустя десять минут, и я обернулся на звук шагов. Елена Павловна была уже одета к вечеру, но без той приветливой легкости, с какой встречала гостей. В руке она держала сложенный веер, взгляд – внимательный, без улыбки.

– Роман Сергеевич, – произнесла она, не садясь. – Не скрою, я удивлена. Обычно о визите предупреждают заранее, тем более в день салона. Надеюсь, вы оторвали меня от подготовки не ради пустяка. Иначе мое расположение к вам может быть омрачено столь необдуманным поступком.

Я поклонился. Впервые вижу неудовольствие на ее лице, но я готов был к этому.

– Ваше Императорское Высочество, по пустякам я не стал бы вас отвлекать. Мой приезд продиктован делом, которое касается сегодняшнего вечера.

Она прошла к креслу у камина и села, жестом указав мне на стул напротив. Я опустился, стараясь не выдать напряжения.

– Говорите, – приказала она коротко.

– Вчера, вернувшись домой, я узнал обстоятельство, о котором прежде не подозревал, – начал я. – У моей невесты недавно появилась компаньонка, как я упоминал вчера. Девушка достойная, образованная, но ее положение в свете… непростое. Она изгнана из рода за брак с простолюдином.

Елена Павловна чуть прищурилась, но не перебила.

– Я не знал этого, когда впервые зашла речь о том, чтобы она сопровождала Анастасию Петровну, – продолжил я. – Теперь же, перед сегодняшним салоном, я счел нужным предупредить вас. Если я приведу ее с собой, это может вызвать скандал. А скандал в вашем доме – последнее, чего я хочу.

Великая княгиня помолчала, поглаживая веер по колену.

– Вы правильно сделали, что приехали, – наконец сказала она. – Мне жаль эту девушку. Судьба ее, судя по вашим словам, незавидная: род от нее отрекся, свет отвернулся. Я не принадлежу к тем, кто требует от женщины ломать жизнь ради одобрения родни. Но вы правы: появляться в салоне ей не стоит. Здесь ее просто затравят. Шепотом, взглядами, нарочитым невниманием – всем тем, на что наше общество великий мастер.

Я кивнул. Пока слова Елены Павловны подтверждали наши собственные мысли.

– И это еще не все, – продолжила она, и голос ее стал жестче. – После вчерашнего вы у всех на глазах. Сам факт вашего разговора с государем поднял вас над толпой, но он же и подсветил, как мишень. Завистники, которые сами хотели бы оказаться на вашем месте, начнут искать в вас изъяны. Пускать слухи: мелкие, гадкие, но цепкие. А люди поумнее станут копать глубже. Им нужны не сплетни, а порочащие сведения, чтобы взять вас на крючок и через вас – получить доступ к императору. Вы неожиданно стали мостом к уху государя, Роман Сергеевич, и теперь по этому мосту захочет пройти немало народу.

Она подалась вперед, и веер в ее руке замер.

– Поэтому вовлекать во все это бедную девушку было бы вдвойне жестоко. Любой ее неверный шаг, любое слово – все обратят против вас. А ей достанутся только осколки.

– Я понимаю, – ответил я. – Потому и решил говорить с вами наедине.

– И правильно решили, – Елена Павловна откинулась в кресле. – Сегодня будете один. Ваша невеста с компаньонкой останутся дома. Я позабочусь, чтобы среди приглашенных не возникло вопросов о вашем одиночестве. А вы, в свою очередь, не давайте поводов для разговоров. Ни о ней, ни о себе.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

– И еще, – добавила она уже у двери. – Будьте осторожны, Роман Сергеевич. Теперь за каждым вашим словом будут следить пристальнее, чем вы привыкли. Искренность – прекрасное качество, но свет умеет превращать ее в оружие против доверившегося. Напоследок могу лишь дать вам совет – подумайте, так ли вам дорога эта нанятая женщина, или стоит ей подыскать замену? Незачем создавать самому себе препятствия, когда желающих и так полно.

Я поднялся и поклонился.

– Благодарю, Ваше Высочество. Я подумаю над вашими словами.

Она кивнула и вышла, а я еще с минуту стоял посреди гостиной, глядя в холодное окно. Упоминать, что выгнать на улицу родную кровь я не горю желанием, я не стал. Однако мысль, что я не сказал ей о родстве с Александрой, тоже сидела в моей голове занозой. Но я знал, почему промолчал: чем меньше нитей связывает великую княгиню с этой историей, тем меньше вероятности, что она выплывет наружу. А правду я скажу, когда пойму, чего она будет стоить каждому из нас.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Покинув Романа, Елена Павловна не вернулась сразу к делам. Неторопливо пройдясь по коридору, женщина зашла в соседнюю комнату и плавно опустилась в кресло рядом со столом. Пальцы коснулись края столешницы, задержались, отпустили.

Она привыкла держать лицо. Когда Роман заговорил о компаньонке, на лице великой княгини не дрогнуло ни мускула, и он, судя по всему, принял ее спокойствие как должное. Между тем новость эта застала ее врасплох. Она не знала, что рядом с невестой Романа появилась женщина с такой биографией, и оттого теперь наедине с собой впервые позволила себе подумать об этом без сценической сдержанности.

Дело было не в ханжеских правилах, которые Елена Павловна не раз презирала в своем кругу. Женщина, изгнанная из рода за брак с простолюдином, вызывала у нее скорее участие, чем осуждение. Но участие – не то чувство, которое можно позволить, когда речь заходит обо всем, что теперь сходится вокруг Романа.

Он стал заметен. Слишком заметен для того дела, которое только начиналось. Аудиенция с государем, интерес вчерашнего зала, приглашение в ее салон, прусский посланник, чье неожиданное желание посетить вечер уже лежало на ее конторке отдельной запиской – все это стягивало к молодому человеку взгляды, а вместе с ними и расчет. Если у его невесты компаньонкой служит женщина с подмоченной репутацией, этого достаточно, чтобы вокруг Романа начали плести первую сеть. История негромкая сама по себе, но на репутацию ложится, как сырость на дорогую ткань: незаметно, однако разводы остаются.

Княгиня встала и подошла к окну. В заснеженном саду между голыми деревьями уже сгущались декабрьские сумерки, и в стекле отражалось ее лицо – собранное, все еще не потерявшее той самой светской отстраненности, которую она так тщательно надела при Романе.

Недоброжелатели юноши – это только первый круг. Они начнут с пересудов: кто эта женщина, почему невеста безродного выскочки держит при себе изгоя. Но за этим кругом есть другой, более опасный. Те, кого раздражает ее собственное влияние на императора, кому не дают покоя разговоры о реформах, кто вчера в зале слишком внимательно слушал, как поднимается после песни вся эта готовая воодушевиться публика. Для них сведения о компаньонке – не сплетня, а ключ. Через Романа, через его невесту, через женщину с сомнительной биографией можно ударить по делу, которое он взялся исполнять. А ударив по нему – задеть и ее. Она это понимала яснее, чем хотелось бы признавать даже наедине с собой.

Впервые за вечер Елена Павловна хотела отдать юноше прямой приказ, чего не позволила себе при разговоре, облачив лишь в скупой совет: чтобы Роман отказался от услуг этой компаньонки и как можно скорее. Но она не сделала это. Роман показался ей из той породы людей, которые не терпят прямых приказов, идущих вразрез с их пониманием морали. А если и выполняют их, то вскоре после этого уходят и больше не возвращаются. Юноша же успел показать, что обладает массой интересных идей, способных пойти на благо России. Но если дурные слухи поползут, если появятся намеки, без которых ее салон обойтись уже не сможет – настаивать придется. Мягко, но так, чтобы он понял: дело, которое он делает, не должно зависеть от чужой испорченной репутации.

Елена Павловна покинула комнату и прошла в свой кабинет. Там женщина подошла к письменному столу, открыла плоскую шкатулку из карельской березы и достала лист бумаги. На нем еще утром она набрасывала список приглашенных. Теперь пару имен из него нужно вычеркнуть, чтобы лакей случайно никому не проболтался, будто кто-то не пришел в салон, хотя был приглашен. О самой компаньонке она не скажет больше никому. Эта история должна остаться между ней и Романом ровно до той минуты, пока либо не рассосется, либо не станет опасной. Тогда – решать.

Елена Павловна закрыла шкатулку и выпрямилась. До приема оставалось совсем немного. Сильного удивления показывать больше будет нельзя; у ее гостя и без того достаточно поводов для тревоги. Но главное она не сказала Роману сознательно: эта новость изменила не только его вечер. Она изменила расклад всего салона, и теперь осторожность требовалась не от него одного. С той минуты, как за ним закрылась дверь, думать следовало уже не о том, как защитить бедную девушку, а о том, как защитить дело – и себя. Потому что удар, нанесенный в самое уязвимое место его круга, почти наверняка будет метить выше.

* * *

Выйдя из малой гостиной, я не сразу пошел к выходу. У подножия лестницы торчал тот же лакей, что провожал меня к великой княгине, и я остановил его:

– Мне нужна бумага и перо. И карета моя во дворе?

Он кивнул и провел меня в узкую комнату рядом с вестибюлем, где на конторке стояла чернильница. Я торопливо написал Насте:

«Елена Павловна приняла весть спокойно, гнева нет. К Александре, похоже, сочувствует больше, чем осуждает. Пока решено так: вам обеим в салоне лучше не появляться. Я останусь один и все объясню дома. Ждите, не тревожьтесь попусту».

Сложил лист, подул, чтобы чернила не размазались. Сунул без конверта – не до церемоний. Выйдя на крыльцо, где ждал Тихон, я велел ему гнать к дому, и отдать записку лично в руки Анастасии Петровне, никому больше.

– Только потом сразу возвращайся, – добавил я. – Мне пока неизвестно, сколько я здесь проведу времени – будь готов в любой момент отправиться домой.

Тихон кивнул, влепил лошади вожжами, и карета унеслась к воротам. Я постоял, глядя ей вслед, потом вернулся в вестибюль. До начала салона оставалось время, и терять его не имело смысла.

Подозвав того же лакея, я немедля спросил:

– Юрий Федорович Самарин нынче во дворце?

Лакей чуть прищурился, вспоминая.

– Должны быть. Они с утра занимались бумагами ее высочества. Проводить?

– Проводи.

Он повел меня мимо парадной анфилады, через служебный коридор, где пахло воском и старым деревом, и остановился у двери с притушенной лампой над косяком. Постучал, приоткрыл и доложил. Из комнаты ответили коротко:

– Пусть войдет.

Самарин поднялся из-за стола, когда я переступил порог. Он был в сюртуке, без мундира, рукава чуть засучены, на столе лежали разложенные веером листы. Лицо строгое, без приветливой улыбки, но и без враждебности.

– Роман Сергеевич, – он указал на стул. – Проходите. С чем пожаловали?

– Приехал пораньше перед салоном, – сказал я, садясь. – Хотел успеть переговорить с вами о поручении, если располагаете временем.

Самарин отложил лист, взглянул на меня задумчиво.

– Располагаю. Только сразу к делу. И хочу предупредить – интересующие вас бумаги еще не прибыли. Или у вас есть еще вопросы?

– Вчера я имел беседу с Его Величеством и не хочу подвести его ожиданий, – начал я. – А потому хотел взять у вас консультацию. Ее Высочество посоветовала начать работу над планом реформы до ожидания бумаг из Саратова. Но к какому дню этот черновик лучше предоставить? Имеет смысл работать над ним от зари до зари, или у меня будет возможность делать перерыв, чтобы не замыливался глаз?

Самарин выслушал меня молча, постучал пальцем по краю стола.

– Будет замечательно, если вы закончите с черновиком к первому числу нового года, Роман Сергеевич. Для оценки и помощи вам мне нужен костяк работы, а не разрозненные мысли.

Я прикинул: до первого января меньше двух недель. Немного, но если уделять работе большую часть дня – управлюсь.

– Успею, но можете обозначить пределы черновика, что вы от меня ждете, более четко?

Он откинулся на спинку стула.

– Хорошо, но я скажу, чего точно не хочу видеть. Канцелярскую записку. Четкий план – какое количество крестьян подлежит выкупу, за какую стоимость, какие производства наиболее предпочтительны в губернии – с разбивкой по уездам, из каких сумм все это будет финансироваться. Если успеете раньше срока, то подумайте вот еще над чем: как подобное начинание воспримет общество, какие возражения против нас выставят и чем их разбить. Все должно быть прописано просто и доходчиво, чтобы не пришлось государю пытаться добраться до сути сквозь словесные кружева и сыпание пустыми цифрами.

Я кивнул, уточняя:

– Вы хотите, чтобы к первому числу все было на бумаге, но не в виде казенного отчета.

– Верно. И не тяните из желания отполировать каждую фразу. Пусть черновик будет шероховатым, но мысль в нем должна читаться сразу, – повторил он, поджав губы. – И поймите одну вещь: вчерашний разговор с государем накладывает на вас обязательства. Он дает права, но прежде – обязанности.

– Я понимаю.

– Хорошо. Если управитесь раньше – присылайте раньше. За мной задержки не будет.

Он снова взял лист, и я понял, что разговор окончен. Поднялся. Самарин взглянул на каминные часы и, отложив листок, тоже встал.

– Похоже, заговорились мы. Начало салона через четверть часа. Идемте, побуду немного вам за провожатого.

Мы вышли в коридор. В глубине дворца уже слышались шаги слуг, негромкие голоса, скрип половиц под чьими-то торопливыми ногами. Самарин шел рядом, не торопя, но и не замедляясь. Так мы миновали несколько поворотов, и перед нами распахнулись высокие двери Белого зала. Внутри горели свечи, паркет отсвечивал тусклым золотом, вдоль стен стояли кресла, у дальнего окна накрывали стол. Гости еще не подошли, но зал уже был готов.

Самарин остановился на пороге и обвел пространство цепким взглядом. Я встал рядом. Впереди было несколько часов, за которые мне предстояло не выдать ни одной лишней мысли – ни о Саше, ни о поручении, ни о тех, кто скоро заполнит этот зал.

* * *

Отто фон Бисмарк прибыл в Михайловский дворец, когда салон уже наполнился, но еще не достиг той тесноты, при которой трудно расслышать собеседника. Он вошел не торопясь, окинул Белый зал спокойным взглядом человека, привыкшего разделять лица на важные и второстепенные, и сразу двинулся к хозяйке.

Елена Павловна встретила его с той особой любезностью, какую дипломат подобного ранга мог оценить именно как вежливость, а не проявление чувств. Они обменялись несколькими фразами – о Петербурге, о вечере, ни к чему не обязывающими, и мужчина, поклонившись, отступил в зал.

Винокурова он заметил почти сразу. Юноша стоял у окна, чуть в стороне от кружка чиновников, о чем-то негромко беседовавших между собой, и держался так, будто бы его не касалась ни музыка, ни любопытство, с которым его то и дело оглядывали, ни прекрасные дамы, кидающие на него изредка свои заинтересованные взгляды. Бисмарк не стал подходить. Он уже знал: в салоне нужно смотреть, слушать и давать событиям сложиться самим. Хотя сам факт нахождения юноши здесь уже сказал опытному дипломату о многом.

Прусский посланник неспешно побрел по залу. Остановился возле старика с синей лентой через фрак, перекинулся с ним парой слов о предстоящем рождественском вечере, затем обменялся шуткой с пожилой дамой, которая пожаловалась на сквозняки, и принял предложенную слугой рюмку. Между делом он продолжал наблюдать.

Винокуров не искал разговоров, но и не избегал их. Когда к нему подходили, отвечал ровно, вежливо, склоняя голову чуть набок – привычка человека, привыкшего скорее слушать, чем говорить первому. При этом лицо его оставалось без той пружинящей готовности к улыбке, с которой провинциалы обычно входили в столичные гостиные. Скорее он напоминал человека, исполняющего необходимую повинность, и Бисмарк, сам того не ожидая, записал это себе как черту сильную, а не слабую.

Он прислушался к разговорам. Здесь Винокурова знали, и о нем уже говорили многосложно. Вспоминали, как молодой человек пел у Виельгорских, и как его песни там приняли сдержанно, даже холодно. Упоминали каких-то сестер-близняшек, с которыми он прежде приезжал в салон; одна, по словам сплетников, была его невестой. Говорили о вчерашнем выступлении в Мраморном дворце, но с осторожностью, оглядываясь, потому что одно дело – пересуды в гостиной, и совсем другое – близость императорской тени. Бисмарк впитывал эти обрывки, не спрашивая ничего напрямую.

Час он двигался по залу, как стрелка по циферблату: от одной группы к другой, ни на минуту не теряя из виду окно, где находился парень. И по истечении этого часа убедился: Винокуров – не случайная звезда, не выскочка, каких выбрасывает наверх каприз моды. Его опекают. Оставалось понять, чья рука сильнее: великого князя Константина Николаевича, устроившего вчера вечер, или самой хозяйки салона. И то и другое меняло оценку.

К концу первого часа Бисмарк заметил, что юноша все чаще смотрит на высокую двустворчатую дверь. Не бегает глазами, не ищет кого-то – просто смотрит, как человек, который прикидывает, скоро ли можно будет уйти, не оскорбив хозяйку. Ждать дальше было нельзя. Отто фон Бисмарк не спеша поставил пустую рюмку на поднос и двинулся через зал.

Подойдя вплотную, он слегка склонил голову с той сдержанной учтивостью, какая полагалась между людьми, еще не представленными друг другу, но уже знавшими о существовании один другого.

– Господин Винокуров, если не ошибаюсь, – произнес он по-русски, чисто, едва заметно смягчая согласные. – Отто фон Бисмарк, прусский посланник.

Юноша обернулся, и на мгновение в глазах его мелькнуло то выражение, которое Бисмарк привык называть «переоценкой». Будто сначала Винокуров принял его за одного из русских дворян, а сейчас понял свою ошибку и лихорадочно обдумывал, как вести себя дальше. Но было и что-то еще… Едва уловимый блеск узнавания в глазах парня. Но ведь они не могли видеться раньше. Или… юноше уже кто-то успел поведать о Бисмарке какие-то сведения, возможно, и порочащие? Надо обязательно это выяснить!

Глава 10

23 – 24 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

После дневного разговора с Еленой Павловной я держался заметно спокойнее. Самое трудное было сказано, и теперь оставалось лишь не испортить вечер, не сбиться на мелочах, не выдать себя случайным словом или лишним движением.

Сегодня в салоне я уже не был никому не известной фигурой. За прошедшие две недели с моего первого появления у Елены Павловны меня успели оценить, собрать слухи и вынести негласный вердикт. Я ловил на себе быстрые взгляды, замечал, как за моей спиной шепчутся, и понимал, что стал частью этой гостиной, ее предметом обсуждения. А вчерашнее выступление внесло серьезные коррективы: гости салона сами стали искать со мной знакомства, подходили первыми, протягивали руки, заговаривали о пустяках, чтобы завязать разговор.

Некоторые дамы откровенно задерживали на мне взгляд и при случае не стеснялись подойти, обронить пару слов о погоде или о вчерашнем вечере. Мужчины же, как правило, расспрашивали о музыкальной деятельности: кто был моим учителем, на каких инструментах я играю, какая школа в музыке мне ближе по духу. Дамы спрашивали иначе – понижали голос и интересовались, куда делись мои спутницы. В их тоне, в том, как они наклонялись чуть ближе, чем требовали приличия, легко читался намек на желание составить мне компанию и заменить почему-то отсутствующих близняшек.

Про Настю с Аней я говорил просто: им нездоровится, как бывает со всеми женщинами. Пауза после этих слов делала намек более чем прозрачным, но при этом не вульгарным. Учитывая, что сейчас трусов не носят и различные прокладки и тампоны еще не придуманы, причина принималась спокойно и с пониманием – как обычное женское недомогание, о котором не говорят вслух, но которое всем известно.

В целом мне пока удавалось держать лицо. Я улыбался, пожимал руки, отвечал на легкие вопросы и уходил от тяжелых, не выдавая ни единого важного сведения. Даже тогда, когда собеседники спрашивали чуть ли не в лоб – чем же я так заинтересовал Его Величество – я находил предлог отойти или перевести разговор. Правда, по-настоящему в лоб меня спросила лишь одна девушка лет пятнадцати, с бледным лицом и смеющимися глазами. Она подошла, не скрывая любопытства, и задала вопрос звонко, так, чтобы слышали стоявшие рядом. Я сразу понял, что это было сделано с умыслом: такой юной особе прямолинейность простительна, а взрослые получили ответ, не задавая вопроса сами.

Остальные же обходили тему стороной, прятали интерес за разговорами о возможных концертах, но рано или поздно возвращались к тому же – только более осторожно, намеками. Я, в свою очередь, отделывался общими словами: говорил, что государь проявил интерес к моему творчеству, что он хотел понять, будут ли еще песни того рода, что прозвучали в Мраморном дворце. И, кажется, этот ответ пока устраивал всех. Но с каждой минутой такое внимание тяготило меня все больше и я непроизвольно все чаще поглядывал на дверь в размышлениях – достаточно ли провел времени в салоне, чтобы не нарушать приличий, и не вызовет ли мой уход чрезмерных пересудов. В этот момент ко мне и подошел мужчина, которого я поначалу принял за очередного светского льва из нашего высшего света.

Меня окликнули негромко, по-русски с едва заметным акцентом.

– Позвольте представиться, – сказал высокий господин, остановившись в двух шагах. – Отто фон Бисмарк, посланник Пруссии в Санкт-Петербурге.

Имя ударило меня, как удар гонга. Я не сразу нашелся, что ответить, хотя в этот вечер меня представляли уже несколько раз. Отто фон Бисмарк. Тот самый Бисмарк – железный канцлер, объединитель Германии, человек, которого в моей прошлой жизни школьные учебники рисовали мрачным и несгибаемым. Я помнил о нем мало, обрывками: канцлер, жесткий политик, война с Францией, союз трех императоров. Но среди этих обрывков было одно, что сейчас не давало мне отвести взгляд: учитель истории в моей прошлой жизни говорил, что Бисмарк никогда не хотел войны с Россией. Тогда, в той жизни, это показалось мне странным, потому что я привык считать, будто каждый крупный европейский политик только и думает, как бы воевать с Россией, превратить ее в колонию или хотя бы не дать ей подняться.

Теперь этот человек стоял передо мной – живой, вежливый, с цепким взглядом – и я впервые увидел, как плохо мои старые представления ложатся на реальность.

– Роман Сергеевич Винокуров, – ответил я, справившись с голосом. – Сын помещика. Рад знакомству.

Бисмарк чуть склонил голову. Вблизи он был крупнее, чем казался со стороны: широкие плечи, спокойные руки, лицо, на котором вежливость не выглядела ни теплой, ни фальшивой. Он смотрел на меня внимательно, но без давления, и это почему-то настораживало сильнее, чем если бы он начал расспрашивать.

– Слышали обо мне? – спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал почти небрежно, но я понял: именно сейчас он решает, с кем имеет дело.

– Слышал, но скудно, – ответил я осторожно. – Говорили, что вы представляете здесь Пруссию. Более подробно, признаться, не доводилось. Я человек не столичный.

– И что же привело вас в Петербург? – Бисмарк взял с подноса проходившего лакея бокал, но пить не стал, а держал его так, словно тот был частью разговора.

– Приглашение адмирала Краббе, – сказал я часть правды. – Меня попросили выступить перед офицерами флота.

– Я был на вашем выступлении вчера, – вдруг признался он. – Ваша музыка… очень необычна. Но при этом мимо нее нельзя просто пройти мимо. Она цепляет, – сделал он мне комплимент.

– Благодарю, – что ответить еще я не знал, да пока моего ответа и не требовалось.

Что тут же подтвердилось, когда мужчина перевел разговор на другое.

– И чем собираетесь заняться после столицы?

Вопрос был с подвохом, но я уже не раз слышал его за вечер, потому ответил не задумываясь, как и остальным. Врать я не видел смысла, но ведь можно раскрывать не всю правду, а лишь часть? Вот такую правду, урезанную до безопасных пределов, я и поведал ему:

– Вернусь в имение. Отец ведет хозяйство, а со временем оно перейдет ко мне. Хочу, чтобы к тому дню это было не просто поместье, а крепкое дело – земля, люди, доход.

Бисмарк выслушал и одобрительно приподнял брови.

– Преемственность – редкая вещь, – заметил он. – Особенно когда сын не ждет наследства, а готовит себя к нему заранее. Многие молодые люди мечтают о Петербурге и чинах, а вы говорите о земле. Это вызывает уважение.

– Я не гонюсь за чинами, – ответил я. – Мне важнее, чтобы то, что я строю, стояло на своем фундаменте.

– Фундамент – хорошее слово, – кивнул Бисмарк. – На нем держатся и имения, и государства.

Он замолчал, и я почувствовал, что настала моя очередь спрашивать. Но спрашивать так, чтобы не выдать своего настоящего интереса.

– А вы, господин посланник? – спросил я. – Что ищете в Петербурге?

Бисмарк усмехнулся одними уголками губ.

– Я ищу точки соприкосновения между нашими державами. России и Пруссии. Дела у нас разные, но дорога часто одна. Мне хочется, чтобы мы шли по ней не навстречу войне, а мимо нее.

Я кивнул, стараясь не показать, как сильно меня задели эти слова. В прошлой жизни я примерно знал, чем закончилась его политика, но сейчас передо мной стоял человек, который говорил о войне с Россией как о том, чего следует избегать. И я ему верил – не потому, что он был добр, а потому, что это совпадало с тем, что я знал о нем из истории.

– Тогда у нас есть общая тема для разговора, – сказал я. – Я тоже не хочу войны.

Бисмарк посмотрел на меня с интересом, словно взвешивая, насколько серьезно стоит относиться к словам певца.

– Запомню, – ответил он.

Мы поговорили еще немного – о зиме, о флоте, о том, что Петербург хорош издалека, но тяжел вблизи. За этими пустяками шел другой разговор: мы приглядывались друг к другу, проверяли, где собеседник откроется, а где уйдет в сторону. Бисмарк умел слушать так, что невольно начинаешь говорить больше, чем собирался, и я несколько раз ловил себя на этом. Он же о себе говорил до обидного мало – только то, что касалось службы и долга перед своей страной.

Расстались мы у колонны, возле которой начался разговор. Бисмарк поклонился первым, коротко и сухо.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказал он.

– Взаимно, – ответил я.

Когда он отошел, я перевел дух и только теперь заметил, что до сих пор держу в руке полный бокал, к которому так и не притронулся. Вечер продолжался, вокруг гудели голоса, но я еще с минуту стоял, глядя в спину прусского посланника, и думал о том, что знакомство с будущим канцлером Германии может оказаться для меня не менее важным, чем все, ради чего я приехал в Петербург.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром двадцать четвертого декабря я проснулся в прекрасном настроении. Вчерашний вечер у Елены Павловны завершился лучше, чем я ожидал: великая княгиня не гневалась, Александра оставалась под нашим кровом, и вопрос о ее месте в доме мы решили пока не трогать. Но именно это «пока» сидело во мне занозой, которую не вытащили, а только прикрыли ладонью. Острую фазу возникших неприятностей мы прошли, но сама «проблема» никуда не делась.

В доме пахло хвоей. Запах тянулся из гостиной, еще до того как я отправился к завтраку – Настя с Александрой поднялись раньше меня и, судя по приглушенным голосам, уже возились с ветками и свечами. Я остановился на лестнице и прислушался. Говорили они не о Рождестве: до меня долетел обрывок – «…может, все-таки уехать…» – и тут же Настя оборвала Александру полушепотом. Я не разобрал слов, но тон понял сразу: опять о вчерашнем, опять о том, что место Александры в нашем доме держится на моем слове, а не на праве.

Я не стал обнаруживать себя. Дал им минуту и зашел только тогда, когда голоса выровнялись и пошли о вещах простых – о воске, о том, что свечи надо ставить подальше от лапника.

– Доброе утро, – сказал я, входя.

Настя обернулась первой. В руках она держала моток золотой нити, на щеке белело пятнышко муки – видно, успела заглянуть и на кухню.

– Ты рано, – заметила она.

– Это вы ранние пташки, – возразил я, смеясь. – К тому же к девяти часам я жду Шпаковского.

Александра, стоявшая на табурете у окна, замерла с еловой лапой в руке. Она кивнула мне сдержанно, и в этом кивке было больше, чем в ином долгом разговоре: благодарность за вчерашнее и все та же настороженность человека, который боится обременить.

Я позавтракал наскоро, думая о предстоящем разговоре. Шпаковский был человеком точным: если я писал ему накануне, что жду к девяти, он явится без четверти. Так и вышло. В восемь сорок пять в прихожей застучали в дверь, и я пошел открывать.

Владислав Богданович поздоровался и зашел. Не спеша снял пальто, повесил на крючок, поправил пенсне на цепочке. Он был сутуловат, как все, кто годы просидел над чертежами, и от него пахло табаком и железом – запахом мастерской, который не выветривается даже в сочельник.

– С наступающим, – сказал он без улыбки.

– И вас. Прошу за мной.

– Я прочел вашу записку, – начал он без предисловий, когда мы расселись в зале. – И Виталий Степанович упоминал о некой идее, что пришла вам на ум, но без подробностей.

– Сейчас вы сами все увидите, – не стал я его томить и достал папку с моими записями.

Он раскрыл папку и углубился в чтение. Лицо его было непроницаемым, но иногда брови все же выдавали настрой мужчины, слегка приподнимаясь вверх в удивлении.

– Фантазия, – протянул Шпаковский, когда закончил читать, – но такая, которая не противоречит законам электричества. Вы предлагаете превращать звуковые колебания в колебания тока и обратно. Это смело. И, что важнее, это можно проверить.

– Для того я вас и позвал, – кивнул я. – Мне нужен человек, у которого найдется время и желание все это проверить на практике.

Он снял пенсне, протер стекла платком и снова водрузил на нос.

– Вы понимаете, Роман Сергеевич, что между схемой и работающим прибором – пропасть? – спросил он. – Мембрана, магнит, катушка, батарея, провод. Каждое по отдельности известно. Но связать все так, чтобы на другом конце провода человек услышал не треск, а голос – задача не на один месяц.