Текст книги "Сын помещика 14 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

25 декабря 1859 года

Петербург. Дом Балакирева

Александра держалась у стены, возле высокого окна, за которым уже густели рождественские сумерки. Софья стояла рядом, вцепившись пальцами в ее ладонь, и вертела головой, не успевая разглядеть все разом: огни свечей, темные портьеры, чужой рояль, людей, которые говорили громко и обращались друг к другу без чинов.

В гостиной было тесно и душно. Пахло табаком, воском и мокрой шерстью – где-то в прихожей гости стряхивали снег с шинелей. Александра вдохнула этот воздух и поймала себя на том, что давно, очень давно не стояла вот так, в толпе незнакомых людей, которые не знали ни ее истории, ни ее позора.

От нахождения в незнакомой компании было неуютно. Спина сама выпрямилась, плечи окаменели, как в те годы, когда мать поправляла ее за столом: подбородок выше, локти к себе, не смейся громко. Воспитание, въевшееся в нее еще в детстве, сработало раньше, чем она успела подумать. Среди этих гостей – музыкантов, спорщиков, людей без родословных и с сомнительными манерами – она держалась так, словно все еще сидела в гостиной отцовского дома.

И, странное дело, это помогало. Ее не толкали, не задевали локтем, не оглядывали с жалостливым любопытством. Она была просто женщиной у окна, прямой и спокойной, и этого оказалось довольно.

– Мама, – Софья потянула ее за руку, – смотри.

Девочка указала на столы у дальней стены. Там, на белых скатертях, стояли блюда с пирогами, вазочки с засахаренными фруктами, тарелки с холодной дичью, и между ними горели низкие канделябры. Слуга с подносом протискивался сквозь гостей, и над головами плыл запах горячего вина с корицей.

– Можно? – спросила Софья почти шепотом, и глаза у нее сделались круглые, как у голодного котенка.

Александра присела к ней, поправила съехавшую ленту в волосах.

– Не беги, – сказала она тихо. – Подойдешь, поздороваешься с тем, кто рядом, возьмешь одно пирожное, а не горсть. Поблагодаришь.

– Одно? – Софья огорченно нахмурилась.

– Одно. Потом, если захочешь еще, подойдешь снова.

Девочка кивнула с серьезным видом, каким кивают дети, получившие важное поручение, и зашагала к столу, старательно обходя чужие ноги. Александра проводила ее взглядом и улыбнулась краем губ. Здесь, среди чужих, ее дочь училась тому, чему ее саму учили под присмотром няни – и, может быть, впервые это не казалось ненужной муштрой.

Когда она снова подняла глаза, в гостиной что-то переменилось.

Роман стоял посреди комнаты с гитарой. Рядом, за роялем, уже сидела Настя – прямая, бледная, положив руки на клавиши. Гости расступались, рассаживались по диванам и креслам, и наступала та особенная тишина, какая бывает перед первым аккордом.

Александра невольно отступила глубже к окну.

Своего кузена она знала плохо – только детские воспоминания, которые, как убедилась Александра, не имеют ничего общего с нынешним Романом. Молодой, удачливый, обласканный властью, о нем говорили то с восхищением, то с опаской. Совсем не то, что было шесть лет назад. Таким, как сейчас, она его не видела никогда.

Он не был похож на барина, который вышел развлечь гостей. Лицо у него сделалось чужое – сосредоточенное, с поджатыми губами, и в то же время отстраненное, будто он смотрел не на людей, а куда-то сквозь них. Пальцы ложились на гриф так, словно гитара была не вещью, а продолжением руки.

Короткий перебор струн, Настя ударила по клавишам, и Роман запел.

Сначала тихо, вполголоса, будто разговаривал сам с собой. Александра не сразу разобрала слова. А когда разобрала, почувствовала, как что-то сжимается у нее под ребрами.

Он пел про законы, которые люди напридумывали себе сами и в которых сами запутались. Про лишнее, налипшее на жизнь, как старая корка. Про то, как хочется отринуть все и начать с чистого листа.

Александра стояла, не дыша. Тут была и опаска за кузена – что найдется клеветник, и за такие слова к Роману придут из жандармерии, и внутреннее согласие с текстом.

Всю ее жизнь за нее решали, что прилично, а что нет. Ее выгнали из рода за то, что она полюбила не того человека. Ее учили держать спину и не поднимать глаз, а потом оставили одну с ребенком в чужом городе, и никто не спросил, как ей живется. И вот теперь ее кузен – мальчишка, которого она помнила совсем другим – пел перед чужими людьми то, о чем она годами боялась думать. И как же созвучно звучали слова тому, что творилось на душе у девушки!

Голос Романа взлетел и сорвался на высокой ноте. Александра вздрогнула, как от пощечины.

По гостиной прокатился ропот. Кто-то ахнул, кто-то рассмеялся и тут же осекся. Мужчина у камина – тот самый, что встречал их на пороге – побледнел и вцепился в спинку кресла так, что побелели костяшки пальцев.

Александра перевела взгляд на публику.

Здесь не смотрели на чины и родословную. Ей вдруг стало ясно, что этим людям все равно, кто перед ними – сын помещика, дочь изгнанницы или бедный музыкант без гроша. Они слушали, затаив дыхание, и лица у них были открытые, жадные, как у детей, которым впервые показали что-то настоящее.

И она поняла, что скучала по этому.

Не по балам и не по светским гостиным, где каждое слово взвешивают, как золото. А вот по этому – по спору, по восторгу, по разговору, в котором человек интересен не тем, кто его родители, а тем, что у него внутри. Подобные вечера в доме Зубовых бывали редко, но случались. Но когда она стала жить с мужем, все эти сборы канули в лету. Их не приглашали на приемы, не было друзей, способных собраться вот так – весело и шумно, без оглядки на статус. А после рождения дочери и вовсе все силы Александры и ее мужа ушли на то, чтобы заработать лишнюю копейку – ребенок требовал слишком много расходов на себя.

Роман допел. Последний аккорд повис в воздухе и растаял.

В наступившей тишине было слышно, как потрескивают свечи. Александра стояла, прижав ладонь к груди, и не могла отвести глаз от кузена. Потом мужчина у камина сорвался с места и закричал что-то про «наш гимн», и гостиная взорвалась аплодисментами.

Софья протолкалась к ней, перепачканная сахарной пудрой, и прижалась к юбке.

– Мама, почему все кричат?

– Потому что им понравилось, – ответила Александра и погладила дочь по голове.

Она впервые за последний год позволила себе чуть опустить плечи. Сквозь шум, сквозь запах вина и свечей, сквозь чужой смех пробилось простое, забытое чувство: будто она наконец-то не лишняя.

И она мысленно попросила – без слов, как просят в детстве перед сном, чтобы этот рождественский день не оказался сказкой, которая кончится ровно в полночь.

* * *

Когда отзвучали последние аплодисменты и гости снова заговорили все разом, я отдал гитару кому-то из музыкантов и выбрался из тесного круга. Пока я шел к столам с едой, чтобы взять бокал и промочить пересохшее горло, меня перехватил Балакирев. Он стоял, сцепив руки под подбородком, и смотрел на меня тем цепким, оценивающим взглядом, каким смотрят на неожиданно найденную вещь, которую теперь не хочется выпускать из рук.

– Роман Сергеевич, уделите мне пару минут.

– Секунду, – кивнул я ему, догадываясь, о чем пойдет речь.

Но сперва – бокал, а то разговора не выйдет, не с пересохшим горлом.

– Пройдемте, – сказал он негромко, когда я вернулся к нему, уже пригубив терпкого напитка, и кивнул в сторону двери в соседнюю комнату.

Там было тише. Гул гостиной остался за спиной, и только отголоски споров долетали сюда, как шум далекого моря.

– Скажу прямо, – начал Балакирев, и острая быстрая усмешка тронула его губы. – Модест прав. То, что вы сейчас сделали – это больше, чем песня.

Ну вот, как я и думал. И этот тоже увидел во мне то, чего нет.

Я покачал головой.

– Милий Алексеевич, оставьте эти похвалы. Говорите уж прямо – для чего вы меня позвали?

Он чуть склонил голову и ответил.

– Вы ведь и сами догадываетесь. Я прошу вас присоединиться к нашему начинанию. Вы – яркая звезда на нашем небосклоне. Не побоюсь этого сравнения – новый Александр Сергеевич! Ваши рифмы, сочетание инструментов, то, как вы смешали ноты – просто удивительно. Вы выделяетесь. Своей самобытностью, и в то же время – близостью к нашей, русской душе. Это чувствуется в строках ваших песен…

– У меня нет времени связывать себя с музыкой, – оборвал я Балакирева. – Не так, как вам бы хотелось. Не кружком, не союзом, не общим делом. Я благодарен за прием, но прошу вас придержать свой энтузиазм и напористость Модеста Петровича. Он сейчас на радостях наговорит лишнего, раздаст обещания за меня, а я выполнять их не пойду.

Балакирев нахмурился. Улыбка сбежала с его лица, остался только острый, колючий взгляд.

– В чем же причина? – спросил он. – Человек с таким даром не имеет права отмахиваться от него. Вы же сами слышали, что было в зале. Это не светская забава. Это начало.

Я помолчал, подбирая слова.

– Я решил посвятить себя делу, которое должно повлиять на будущее страны. Сказать больше не могу – не из недоверия к вам, а потому что дело еще не сделано. Но оно есть, и оно важнее песен.

Балакирев всматривался в меня долго, будто хотел за словами разглядеть то, о чем я умалчиваю.

– И что же мне сказать Модесту? – спросил он наконец, хотя я видел, что и его самого волнует мой ответ.

– Правду. Что я занят. Что музыка для меня – отдых, а не цель. То, о чем я ему твержу чуть ли не с момента нашей первой встречи. Если он не угомонится, мне придется начать отвечать ему жестко, а ссориться с хорошим парнем не хочется. Он искренний, горячий, и мне было бы жаль ранить его.

Балакирев кивнул медленно, что-то решая про себя.

– Хорошо, – выдохнул он. – Я попридержу его. Но и вы войдите в мое положение. Такие люди, как вы, на дороге не валяются. Что мне, отпустить вас просто так?

– Почему бы и нет? – улыбнулся я, чем вызвал гримасу неудовольствия на лице Милия. Чуть сжалившись над ним, я спросил, готовясь пойти на уступки – а то ведь полный отказ точно не примут. – Что вы предлагаете?

– Приезжайте к нам хотя бы раз в месяц. Один вечер. Посидите, послушаете, споете, если будет настроение. Не обязанность – отдушина.

Я подумал и усмехнулся. Вот это гораздо лучше, чем упертая настойчивость Мусоргского. Поэтому я легко согласился на такие «условия».

– Раз в месяц – можно. Даже нужно.

Он протянул руку, и я пожал ее. На том разговор и завершился.

Когда я вернулся в гостиную, меня уже не держали. Гости снова разбрелись по комнате, и вечер пошел своим чередом – тем простым, теплым ходом, какого я давно не видел.

Объявили танцы. Кто-то сдвинул кресла к стенам, за рояль сел один из гостей, пары закружились по паркету. Настя раскраснелась, смеялась, когда я иногда наступал ей на ногу, и шепотом уверяла, что все равно танцую лучше, чем в прошлый раз.

Аня танцевала с кем-то из молодых музыкантов и, похоже, действительно забыла про Милашина и про все свои страхи. Она запрокидывала голову, смеялась, и щеки у нее горели.

Даже Александра перестала быть вечно хмурой. Она так и сидела у окна, но уже не каменной статуей, а просто уставшей женщиной, которая на один вечер позволила себе не думать о плохом. Софья вертелась у столов с пирожными и раз или два подбегала к ней, что-то торопливо шептала на ухо, и Александра улыбалась, гладя ее по голове.

Потом играли в фанты. Читали стихи – очень часто собственного сочинения, и оттого особенно скверные или особенно живые. Пели по очереди, и я, слушая их, впервые не ловил себя на мысли, что теряю время.

К дому мы подъехали уже к полуночи. Мороз к ночи разошелся, снег скрипел под ногами, изо рта шел пар. Софья снова заснула, на этот раз у меня на руках, и я осторожно передал ее Александре у дверей.

Настя зевала, прикрывая рот ладошкой, Аня поправляла сбившийся платок. У всех были усталые, разморенные лица, но в глазах еще теплился тот вечерний свет.

– Хорошо, что поехали, – сказала Настя тихо, поднимаясь по лестнице.

– Хорошо, – согласился я.

И это было правдой.

* * *

Поместье Винокуровых

Рождество в доме Винокуровых праздновали в кругу семьи, как и каждый год. За длинным столом в большой столовой было тепло от растопленной печи и свечей, пахло хвоей, пирогами и морозом, который приносили со двора всякий раз, когда отворялась дверь. Не хватало только одного – Романа. Пустое место за столом осталось не занятым, и Ольга Алексеевна то и дело косилась на него, хотя давно уже знала, что сын в Петербурге.

Было в этот вечер и еще одно отличие от прошлых лет: среди гостей сидела княгиня Белова. Прежде Дарьи Дмитриевны в доме Винокуровых на семейных праздниках не видели. Но после того памятного подарка, что княгиня сделала Людмиле на день рождения, не позвать овдовевшую соседку хозяева уже не могли. Дарья Дмитриевна сидела рядом с Людмилой, прямая, сдержанная, и держала спину так, словно все еще не до конца верила, что ее здесь принимают.

Но праздник начался не с торжественной речи, а с открытия письма от Романа. Его ждали давно, и когда утром вместе с почтой пришло это послание, хозяин поместья решил не вскрывать его сразу, а отложить чтение и зачитать его при всех.

Сергей Александрович вскрыл конверт не торопясь, поглядывая на с нетерпением смотрящих на него родных. Развернул лист и принялся читать, щурясь на неровный свет свечей. За столом притихли. Иван и Игорь, почуяв, что происходит что-то важное, перестали толкаться локтями и вытянули шеи.

И если поначалу помещик читал письмо вслух, то потом замолк, и только шевеление губ говорило, что мужчина продолжает знакомиться с посланием. А поползшие вверх брови помещика говорили о его чрезвычайном удивлении.

– Ну? – не выдержала Ольга Алексеевна, вглядываясь в его лицо. – Почему ты замолчал? Что он пишет?

Сергей Александрович дочитал до конца, потом еще раз пробежал глазами самое важное и медленно опустил лист на скатерть.

– Невероятно. Со слов Романа, ему дала поручение сама великая княгиня Елена Павловна, – произнес он, и голос его прозвучал так, будто он сам еще не до конца поверил в эти слова.

Ольга Алексеевна ахнула и прижала ладонь к груди. Людмила замерла с куском кулебяки на вилке, а младшие братья разом подались вперед.

– И что за поручение? – спросила княгиня Белова, сдержанно, но с искренним любопытством.

Сергей Александрович оглядел собравшихся.

– Составить свою версию крестьянской реформы.

За столом сделалось совсем тихо. Слышно было, как в печи трещат дрова да за окном поскрипывает снег под чьими-то шагами.

– Роман? – переспросила Людмила недоверчиво. – Крестьянскую реформу?

– Сын помещика из Дубовского уезда, – покачал головой Сергей Александрович. – И такое поручение. О таком иные царедворцы могут лишь мечтать, а тут…

Он не договорил. Винокуров и сам не сразу поверил этой новости. Но Роман никогда ранее во вранье уличен не был, да и какой смысл ему врать в подобном? А раз так – все это правда.

Новость стала для семьи главной темой вечера. Про пироги и праздник все словно забыли. Ольга Алексеевна все повторяла, что боялась, как бы сын в столице не пропал среди чужих людей, а он, выходит, вон куда шагнул. Людмила спрашивала отца, что теперь будет, и Сергей Александрович, откинувшись на спинку стула, объяснял ей, что это значит на языке службы и двора.

Старшие понимали главное: у Романа появился шанс резко возвыситься, закрепиться в столице и оказаться возле самого императора. Конечно, в случае успеха. И они же понимали, какая пропасть лежит между «получить поручение» и «исполнить его», и оттого за радостью пряталась тревога.

Княгиня Белова слушала молча, оглаживая пальцами край скатерти. Она была удивлена не меньше хозяев. И про себя мысленно воздала хвалу Богу, что в свое время, в отличие от покойного мужа, не стала продолжать ссору с Винокуровыми, а пошла на примирение. Теперь эта тихая, почти неловкая встреча за рождественским столом оборачивалась совсем иной выгодой.

Когда первые страсти улеглись, празднование Рождества вернулось в привычное русло. Мальчики снова затеяли спор, кому достанется последний пирожок, Людмила поднялась, чтобы принести из гостиной карты для вечерней игры, а Ольга Алексеевна распорядилась подать еще чаю. Только теперь во всех разговорах, за всеми тостами и смехом нет-нет да и всплывало имя Романа, и пустое место за столом уже не казалось таким пустым.

Глава 14

26 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро после Рождества выдалось серым и тихим, будто город, отгуляв праздник, никак не мог проснуться. За окном медленно, без ветра, падал снег, и в кухне, где мы собрались к завтраку, было зябко оттого, что печь только растопили.

Анна вышла уже собранная. Настя сидела за столом, придвинув к себе чашку с чаем, и молча смотрела, как сестра затягивает перчатки. Утренний свет падал на ее лицо, и оттого оно казалось бледнее обычного.

– Ты бы хоть позавтракала, – предложила она.

– Успею, – Анна повернулась к зеркалу у двери, поправила шляпку. – Мне на фабрику надо, сегодня обычный рабочий день.

Настя поджала губы, но промолчала. Ей все еще тяжело давался отъезд сестры.

Я стоял у окна и молчал. Вмешиваться в этот разговор не стоило: сестры должны были договориться сами.

Александра подошла к самому отъезду Ани. Софья осталась в комнате – ее сморил сон после вчерашнего вечера, и будить девочку не стали. Александра была уже не в вечернем платье, а в простом сером капоте, и от этого казалась старше и строже.

Настя отставила чашку и поднялась. Подошла к сестре, остановилась в шаге, будто не зная, что делать с руками.

– Пиши, – сказала она. – Хотя бы через день.

– Тогда уж через два, – Анна улыбнулась. – Мне же надо что-то рассказывать, а не только про то, что я поела.

Настя фыркнула, но губы ее дрогнули. Они обнялись – коротко, крепко, будто расстаются на долгое время.

Я вышел проводить Анну к саням. Морозный воздух ударил в лицо, снег скрипел под ногами. Извозчик, закутанный в тулуп, сидел на облучке неподвижно, как сугроб, и только пар от дыхания выдавал в нем живого человека.

– Ты не стесняйся к нам обращаться, если что случится, – сказал я, подавая ей руку.

– Не переживайте, все будет хорошо, – Анна устроилась в санях, поправила полость. – Вчера был прекрасный вечер, мне понравилось.

Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то взрослая, без прежней бесшабашности. Сани тронулись. Анна подняла руку в перчатке – не то прощаясь, не то отмахиваясь – и через минуту ее скрыла снежная мгла.

Я вернулся в дом. В столовой уже хозяйничала Настя: убрала со стола, велела подать еще горячей воды и теперь стояла у двери, что-то вполголоса объясняя Александре. Обе обернулись на мой шаг.

– Я забираю Александру, – объявила Настя тоном, не терпящим возражений, словно я собирался с ней спорить. – Будем смотреть платья.

– Зачем? – спросил я не из желания возразить, а просто для удовлетворения любопытства.

– Затем, что негоже ей ходить в том, в чем она приехала. Оно добротное, но из нее все соки выпило. И Софье нужно что-то теплое, а то зима в разгаре, а у девочки одно выходное.

Александра вспыхнула.

– Мне неловко. Вы и так…

– Даже не начинай, – перебила Настя. – Это не подачка. Я хочу посмотреть, что можно перешить, а что проще сшить заново. От тебя требуется только стоять и не спорить.

Она улыбнулась, и Александра – после короткой заминки – улыбнулась в ответ. Эти две женщины, еще вчера едва знакомые, за пару дней нашли какой-то общий, понятный только им язык, и теперь разговаривали так, будто знали друг друга давно.

Они ушли в спальню, и я остался один.

Но мне это было лишь на руку. Торжества позади, все остальное можно отложить – пора приниматься за реформу.

Черновик моей работы был составлен еще во время беседы с Самариным. Несколько исписанных листов, которые стоило оформить хотя бы в какую-то стройную систему. Тут же в столе находились переписанные мной в департаменте статистические таблицы и данные по Саратовской губернии, с загнутыми углами и пометками на полях. Курьер с саратовскими цифрами еще в дороге, но Елена Павловна права: ждать его – непозволительная роскошь.

Я снял сюртук, повесил на спинку стула, закатал манжеты рубахи. Уселся, придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо.

Работа предстояла большая. Чтобы не утонуть в ней с первых же строк, я решил разбить черновик на главы – как разбивают книгу, в которой каждая часть должна сама вести к следующей.

Первая глава – самая скучная и самая необходимая. Фундамент, на котором будет стоять все остальное.

Я вывел наверху листа: «Глава первая. О числе крестьян, состоящих в крепости по Саратовской губернии, о распределении их по роду повинности и о сумме, потребной для единовременного выкупа».

Потом откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Выходило тяжело, по-канцелярски, но черновик и не должен был блистать слогом – с него только начиналась работа, а не заканчивалась. Потом я отшлифую, перепишу набело, чтобы читалось ровно и без лишнего скрипа.

Я взял статистические таблицы и начал сводить их в единый порядок.

Цифры ложились на бумагу медленно, одна к одной. Всего крепостных в Саратовской губернии – по последней ревизии – более трехсот тысяч душ мужского пола. Я не стал переписывать бездумно, а искал за каждой строкой живую картину, и она проступала: вот оброчные крестьяне, которые годами не видят помещика и откупаются от него деньгами; вот барщинные – те, что гнут спину на господской пашне три, а то и четыре дня в неделю.

Из трехсот с лишним тысяч на оброке сидело чуть больше половины. Остальные – на барщине. Были еще дворовые, приписанные к усадьбам, но их я вынес отдельной строкой: с ними разговор особый, их в общую артельную схему не втиснешь.

Дальше я перешел к стоимости.

В Саратовской губернии средняя цена крепостной души колебалась от ста до двухсот рублей серебром – смотря по земле, по уезду, по тому, сколько работник мог принести дохода. Я взял среднюю – сто пятьдесят рублей за душу, оговорившись на полях, что это именно средняя, а не твердая цена, и что по уездам она будет гулять.

Потом перемножил.

Триста тысяч душ по сто пятьдесят рублей – это сорок пять миллионов рублей серебром. Я вывел цифру и долго смотрел на нее. Сорок пять миллионов. Для казны сумма огромная, но не разорительная, если растянуть ее во времени. А вот если потребовать все разом – не вытянет никакое государство.

Я подчеркнул итог двумя чертами и приписал сбоку: «При единовременном выкупе всех крестьян губернии казне потребно около сорока пяти миллионов рублей серебром. Сумма сия есть бремя для казны непосильное, ежели производить выкуп разом и звонкой монетой».

Это был мой первый тезис. С него я и начну потом, когда сяду перед комиссией: разом – нельзя. Но можно иначе.

За окном скрипнул снег – прошел дворник с лопатой. Я поднял голову, проводил его взглядом и снова склонился над листом.

Первая глава была готова. Сухая, цифровая, без единой смелой мысли. Но без нее не двинуться дальше: пусть сначала увидят масштаб, а потом уже я покажу, как этот масштаб обуздать.

Я отложил исписанные листы, размял затекшие пальцы и взял новый.

«Глава вторая. О распределении повинностей по уездам, о способах добывания крестьянами денег на оброк и о доходе, коего лишаются помещики».

Вот здесь начиналась уже настоящая работа.

Я снова углубился в таблицы, сверяясь с пометками, сделанными еще в департаменте. Уезды выстраивались передо мной, как развернутая карта: в северных, где земля скуднее, помещики почти сплошь держали крестьян на оброке – там не было смысла сажать их на пашню. На юге, где чернозем жирный, расстилалась барщина: земля кормила, и с нее следовало брать все, что она могла дать.

Оброчные крестьяне – те, кто платил помещику звонкой монетой – добывали деньги кто как умел. Одни ходили в отход в города: нанимались в поденщики, в извоз, на пристани. Другие кормились бортничеством, третьи – кустарным промыслом: шили, валяли, гнули утварь, лили свечи, выделывали кожи. Я перечислял промыслы один за другим, и передо мной вставала Россия, которой я раньше не видел – не парадная, не помещичья, а мужичья, трудовая, изворотливая, та самая, что умудрялась жить и зарабатывать даже в крепостной петле.

Средний оброк по губернии выходил около двадцати пяти рублей серебром с души в год. Обработка одной пяди земли – я сверился с записями – обходилась в несколько копеек, и я вывел среднюю цифру по уездам.

А дальше – то, ради чего я все это сводил: итог.

Я начал прикидывать. Ежели помещик терял крестьян, он терял и оброк, и барщинный труд. Оброчные приносили ему в год примерно двадцать пять рублей с души. Барщинные – своим трудом – не меньше, а часто и больше. Я свел это в годовой доход, который помещик получал с крепостных, и вывел его на бумагу.

Выходило, что помещики губернии в год получали с крестьян около семи-восьми миллионов рублей дохода. Это были живые деньги, которые текли им в карман ежегодно, без перерыва, поколение за поколением.

А что они получат при единовременном выкупе? Сорок пять миллионов разом – и все. Через несколько лет этих денег не станет, а земля без рабочих рук начнет приносить куда меньше.

Вот где была главная беда всех существующих проектов. Они говорили помещику: «отдай крестьян», в редких случаях добавляли «и получи деньги» – и не объясняли, что делать дальше. Деньги уйдут, земля останется, а доход иссякнет. Потому помещики и упирались, и будут упираться, и ни один царский манифест их не заставит добровольно разориться.

Я подчеркнул этот вывод. Он был мне нужен, как мост, по которому я собирался перейти к третьей главе – к самой сути.

Я перевернул лист и продолжил работу. Наверху вывел: «Глава третья. О том, каким образом устроить быт выкупаемых крестьян и помещиков, дабы выкуп не разорил ни тех, ни других».

Вот тут начиналась уже не арифметика, а сама суть моей идеи.

Я обмакнул перо и замер, собираясь с мыслями. Потом начал писать – быстро, не заботясь о красоте слога, боясь упустить то, что так ясно складывалось в голове.

Для помещиков, чьи крестьяне сидели на оброке, выкуп в привычном виде – смерть. Оброк тек к ним ежегодно, как вода в пруд, а предложи им разом забрать крестьян за деньги – они ухватятся за сумму, но через несколько лет останутся с пустым кошельком и заросшей землей. Значит, надо не отнимать у них доход, а поменять его природу.

Я изложил это так.

Оброчные крестьяне уже умеют зарабатывать – в том их сила. Одни идут в отход по городам, другие бортничают, третьи занимаются кустарным промыслом: шьют, льют свечи, выделывают кожи, гнут утварь на продажу. Все это – готовые заработки, только разрозненные, как песчинки. А разрозненный человек – слабый человек: у него нет ни лавки, ни кредита, ни заступника перед купцом.

Я предлагал собрать этих крестьян в артели – по роду промысла. Разнорабочих, что мотаются в город на поденщину, свести в строительные и плотницкие артели. Бортников – в медовые. Кустарей – в швейные, свечные, кожевенные, посудные. Снабдить каждую артель инструментом, а главное – дать ей куратора.

И вот тут я подводил к самому щекотливому: куратором становился бывший помещик.

На бумаге я расписал это особенно тщательно, потому что знал – именно здесь, в этом месте, будут спорить и чиновники, и сами помещики.

Помещик получает долю от дохода артели – свой процент. За это он обязан находить артели заказы, договариваться с купцами и подрядчиками, решать мелкие споры между работниками, быть арбитром в бытовых дрязгах. Он больше не владеет людьми – он управляет делом. И в этом его выгода.

Но если помещик со своими обязанностями не справляется – заказов нет, артель сидит без работы, доход падает – то артель выходит из его подчинения. Тогда бывший помещик остается лишь получать фиксированную ежемесячную плату от дохода артели до тех пор, пока выкупленные крестьяне не погасят перед ним свой долг за выкуп.

Я оторвал перо и перечитал этот абзац. Выходило жестко, но справедливо: не справляешься – отходишь в сторону и получаешь свое по-тихому, без права лезть в дело. А справляешься – получаешь и выкуп, и процент сверху.

И тут я подвел первую черту под всей схемой.

Государство в этом случае не тратит ни копейки. Оно лишь проводит реорганизацию отношений между крестьянином и помещиком. Крестьяне не просто могут себя выкупить – они действительно себя выкупают за фиксированную цену в течение нескольких лет. И все это время они обеспечены работой, которая позволяет им и долг гасить, и на жизнь зарабатывать.

Я отложил перо, потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток. Чай был ледяной, но я не заметил.

Потом снова склонился над листом.

С барщинными крестьянами подход нужен похожий, но повернутый под землю.

По бумагам государство выкупает таких крестьян из собственности помещика – и с этого момента он над ними власти не имеет. А сами крестьяне объединяются в сельскохозяйственные артели для обработки земли. И артель эту я предлагал «механизировать» – дать хороший инструмент, чтобы пахать, сеять и жать быстрее: конные сеялки, жатки, плуги.

Я сделал пометку на полях: «Инструмент закупать за счет казны, в счет долга артели». Потом зачеркнул и переписал: «Снабжать артель орудиями в долг, погашаемый из первых доходов». Так выходило честнее.

Дальше – самое важное.

Механизированная артель обрабатывает поля бывшего помещика в счет своего долга. Но, благодаря механизации, для этой работы нужны уже не все освобожденные крестьяне. Остаются свободные руки. И вот их я предлагал направить на иные работы – тоже в счет долга перед государством.

А дальше – то, ради чего, по правде, я все это и затевал. Та «революционная» идея, от которой у иных сановников волосы встанут дыбом.

Вместо того чтобы оставлять свободные руки без дела, я предлагал строить производства. Мельницы, лесопилки, мануфактуры по переработке овощей и мяса – те же консервы, которые так нужны и армии, и флоту. Управлять таким производством ставили бы помещика или его доверенное лицо. А крестьяне шли бы туда рабочими.

Тут все зависело от уезда: где выгоднее мельница, где – лесопилка, а где – переработка мяса. Я не стал расписывать все губернские уезды – для черновика хватало самого принципа, а подробности дадут потом, когда придут саратовские цифры.

Но главное я изложил прямо: если помещик отказывается управлять производством – а отказаться он может потому, что сразу выкупных денег в руки не получит – то пишет официальную бумагу, и крестьяне до выплаты долга переходят в подчинение государства.

И вот тут-то и открывалась та самая возможность, о которой я думал еще в первые дни работы.

Таких крестьян, чей помещик отказался, можно направить на строительство железных дорог, на прокладку каналов, на отсыпку и приведение в порядок обычных дорог – тех самых, что каждую весну и осень раскисают в непролазную грязь. За эти работы крестьяне получают плату. Часть идет в погашение долга за выкуп, остальное – на пропитание и жизнь.