Текст книги "Черная кровь. Черный смерч"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Святослав Логинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Вот так вот. Прямо хоть не уходи никуда.

Болото зачавкало под ногами, задышало незамерзающей глубью. Приветливый остров быстро уменьшался за спиной, будто проваливался в трясину. Впереди смутно синел дальний лес, за которым снова ожидало болото, и так всё дальше, полого спускаясь в безграничную низину, посреди которой торчит Рытая гора, а за ней Буйная гора, а там и Полуночные горы видать, где прячется обиталище северного мага, который один может усыпить восставшего Кюлькаса.

Глава 8

К ночи едва добрались к дальнему лесу. Как и обещал Стом, лес оказался скверным, по сути то же болото, только земля потвёрже, такая, что может выдержать серьёзное дерево. С трудом Ромар отыскал место для костра, а спать так и вовсе пришлось в сырости. На следующий день приключилась новая напасть. Таши, как всегда, проснулся перед рассветом, и хотя глядел на небо старательно, но так и не смог определить, где восход. Воздух посерел, в бледном свете обозначились деревья, а солнце как и не всходило вовсе. К этому Таши уже привык и не особо беспокоился, ожидая, что Ромар, как обычно бывало, укажет ему направление. Ромар всегда безошибочно определял стороны света, причём не только в степи, где всё знакомо, но и в лесу, где только род медведя умел ходить, разбирая тайные приметы. А Ромару никакие приметы были не нужны. Он и без того всегда знал, где восход, а где закат.

Но сегодня в словах старика Таши расслышал неуверенность.

– Кажется, туда, – сказал Ромар, указав кивком направление, а потом остановился и признал: – Не пойму, что случилось. Никто не водит, чужого колдовства и следа нет, а куда идти – не знаю. Не иначе здесь само болото голову мутит. Не хочет выпускать.

– Выпустит, – заявил Таши. – Главное, никуда не сворачивать, прямо идти.

– Прямо идти дело нехитрое, – признал Ромар. – Кругами я и тут не пойду, не настолько ещё одурел. А вот с верного пути можем сбиться. Ну да что делать? Решили туда идти, так пошли.

Мокрый лес скоро кончился, вновь началась топь, и пришлось натягивать мокроступы. Таши потерял всякое представление о сторонах света и был готов поверить, что они вернулись назад и бредут через то же болото, что и вчера. Но Ромар сказал, что это какое-то другое место и лес, маячивший вдали, будет посуше.

Так и оказалось. К темноте, измучившись и изломав с непривычки мокроступы, выбрались на сухое. Невысокая скальная гряда торчала здесь, словно земная кость. Белые лишайники пятнали камень, в трещинах росли сосны. Кое-как набрали дров и устроились на ночлег. Перед сном, когда все дела были переделаны, как обычно, заговорили о завтрашнем дне.

– Не нравится мне это болото, – начал Ромар. – Я здесь себя кутёнком слепым чувствую. Ползёшь и не знаешь, то ли тебя молочком сейчас угостят, то ли утопят, чтобы под ногами не путался. Вот и думаю: может, нам дальше по пригорку пробираться?

– А он нас в сторону не уведёт? – засомневался Таши.

– Так идём али нет – не знаю, но уж всяко дело не к дому, – сказал Ромар. – По-моему, лучше по сухому крюка дать, чем бултыхаться, словно муха в киселе. А гряда если и уводит вбок, то не сильно.

Таши особо не возражал, ему равно не улыбалось давать крюка и чавкать по болоту. Он пожал плечами и сказал:

– Обождём до завтра. Может, с утра солнце проглянет.

На том и порешили. Пожевали вяленой китовины, запили горячей водой с клюквой и улеглись спать.

Первую стражу, как обычно, взял на себя Ромар. С вечера ему не спалось, да и злыдни всякие в начале ночи чаще себя проявляют. А вот Таши умел засыпать сразу, не ворочаясь без сна и минуты. Зато и вскочить мог в любое мгновение, так, словно и не спал. И на этот раз выспаться ему не удалось. Не прошло и часа, как Ромар осторожно толкнул его. Таши тотчас вскочил, ухватив удобно положенный топор.

– Что?!

– Гляди, – тихо прошептал Ромар, кивая в сторону низины.

Таши замер, уставившись в смутную даль болота.

Не было там ни малейшего движения и шума даже самого слабого, но Таши мгновенно ощутил, что и впрямь недаром поднял его старик. Что-то творилось на тёмной равнине.

Уника тоже проснулась и стояла рядом с ними, напряжённо вглядываясь в темноту.

– Идёт… – прошептала она.

Таши сжимал лук, наложив на тетиву лучшую из заостренных стрел. Вот только куда здесь стрелять? Простор как в степи, и снег кругом, готовый выдать любую чёрную тень, а видно ещё хуже, чем в лесу. Одни колючки звёзд над головой отблескивают в снежной пелене.

Таши прищурился. Перед глазами поплыли цветные круги: голубые, зелёные… Таши тряхнул головой и в следующий миг понял, что свет и в самом деле брезжится там. Не могильные огоньки, не предгрозовое опасное свечение, а не пойми что, светлые пятна за гранью зрения. Там ничто не шевелилось, не двигалось, но древний ужас сковал мысли, заставлял съёжиться, спрятаться от этого таинственного ничто.

Таши заскрипел зубами, приводя себя в чувство, и негромко спросил Ромара:

– Куда его бить-то, ежели что?

– Разглядел?.. – довольно спросил старик. – А никуда не надо бить. Мы и так укроемся. А бить это бесполезно. У этого ни тела нет, ни головы, ни вообще ничего. Так что победы нам тут не найти. Давай прятаться.

Таши метнулся было гасить костёр, но Ромар, ничуть не скрываясь, крикнул:

– Стой! Оно всё равно не увидит. У него ни глаз, ни ушей. Кремни доставай, боло… что там ещё у тебя есть? Камни отвязывай и клади наземь. Сюда… вот сюда ещё… Сюда бы тоже надо… жаль, маловато камней, ну да ладно, и так не переползёт. Это только камнями и остановишь, боится оно камней. Ты знаешь хоть, что это?

– Слипь… – тихо ответила Уника, держась за живот. – Слипь поганая.

– Правильно, догадалась, – строго проговорил Ромар. – Но ты её не бойся. Подумаешь, Слипь… Ты, главное, помни, что с тобой всё в порядке. Мужикам нельзя на нерождённых гадать, а Йога мне шепнула перед прощанием, чтобы я ваше дите берёг. Не простой человек будет, ему много в жизни обещано.

– Сын? – повернувшись к Ромару, радостно вскрикнул Таши.

– А вот этого не знаю. Не сказала старая.

Тем временем голубоватое свечение залило всю моховую равнину, коснулось крутого острова и медленно поползло вверх. Уника затравленно озиралась, не находя себе места. Таши обнял её за плечи.

– Ничего, – сказал он, – у меня ещё стрелы с кремневыми наконечниками есть. Я их вторым рядом вокруг костра разложу.

– Правильно, – согласился Ромар.

Прошёл час бессонной ночи. Бестелесый свет поднялся на высотку, окружил костёр призрачным валком, словно светящийся студень громоздился вокруг. В промежутках между камнями Слипь пыталась проползти вперёд, но, выгнувшись, замерла, не достигнув второго защитного круга.

– Может, всё-таки стрельнуть в неё? – спросил Таши. – У меня ещё две стрелы с каменными наконечниками.

– Не жалко стрелы – валяй! – согласился Ромар. – А лучше спать ложись. На нас теперь никто не нападёт – Слипь к костру ни единой души не пропустит.

Ромар улёгся, повернувшись спиной к костру, и через минуту уже безмятежно храпел. А Таши так и просидел всю ночь, успокаивая дрожащую Унику.

К утру Слипь бесследно исчезла, убралась в илистые глубины болота. Таши обошёл круг, подобрал свои камни. Почему-то он думал, что они окажутся перемазаны смерзшейся слизью, но ничего такого не случилось, камни были чисты.

Ромар оглядел беспросветно хмурое небо и сказал твёрдо:

– Вот что, если раньше сомневались, как идти, то теперь так скажу: идём по ребру. Нет у меня охоты по этой болотине шлёпать. Даже днём…

Возражать никто не захотел. Болотами все были сыты выше горла.

Так удачно подвернувшаяся горная гряда на деле оказалась обманной. В течение двух недель медленно и неприметно она уводила путников на запад, и наконец однажды под вечер Ромар потянул ноздрями воздух, покачал головой, но, прежде чем успел поделиться своими сомнениями, Таши произнёс:

– Солью пахнет. Как на заречных озёрах.

– Морем пахнет, – поправил его Ромар. – Слишком далеко на закат отклонились. Но теперь хотя бы ясно, куда идти.

– Старуха говорила, что от Рытой горы до моря добрая неделя хода, – напомнил Таши. – И Стом тоже повторял.

– И что?

– Запасы на исходе. Брали в обрез, а ползём хуже улиток.

– Что ты предлагаешь?

– Остановиться на пару дней, балаган поставить, обогреться хотя бы. Я лося сослежу, запас сделаем и тогда уж дальше пойдём.

– Снегопады начнутся – завязнем в лесу. Поторапливаться надо, покуда снег неглубок. Тут сугробы рыхло ложатся – не пройдёшь.

– Без мяса тоже пропадём. Не Уника же нас кормить станет.

Последнюю фразу Таши сказал не без ехидства. Уника и впрямь в походе не отпускала подаренного лука, в то время как у Таши обе руки были заняты. Стрелы летели в поднятых зайцев, вспугнутых тетеревов, глухарей, чуть не дятлов, но подбить за две недели удалось лишь одну куропатку. Живые птицы и звери не так удобно ложились под стрелу, как нарисованные.

– В озёрах рыба должна быть, – вставила Уника. – А может, и в море, только я не знаю, как её там брать.

– Так и я прежде в лесу не охотился.

Ромар понимал, что наполовину Ташины предложения вызваны неосознанной ревностью: подарили, мол, бабе лук, и теперь она тешится, охотником себя воображает… Но всё-таки лишь наполовину. Действительно, идут они долго, пора на отдых стать, пусть и ненадолго, на пару дней – не больше.

– Давайте сначала до моря дойдём, а там и определимся, – предложил Ромар, закрывая спор. – До моря уже близко. Невелик крюк.

К берегу вышли к вечеру. С верхушки очередной сопки открылась бескрайняя серая гладь, исчирканная пенными полосками барашков. Путники остановились, глядя на водный простор, потом Ромар произнёс:

– Ищем место для ночёвки. Где-нибудь за ветром. Два дня постоим, ты на охоту сбегаешь, а мы с Уникой завтра к морю пойдём: поглядеть надо, что там творится. Не нравится мне это море.

Таши взглянул на море и отвернулся. Куда интереснее было смотреть в другую сторону. Там уходила вдаль поросшая тысячелетним лесом низина. Морозный воздух позволял видеть далеко, но даже с высоты Таши не мог разглядеть двух одиноких гор. А лес там пристойный: с оленями, кабанами, лосем. И людей почти нет.

– Вот и хорошо, – сказал Таши. – В два дня уложимся, а там и дальше идти можно.

Во все времена родичи Уники не любили соленой воды. Выходили к морю, куда падала Великая река, хаживали к горьким лиманам, но старались дел с ним не иметь, в море не заходить и по колено и рыбы морской не ловить. Рассказывали, что другие роды ходят по морю как по земле, связавши несколько брёвен и уложив на них всё, что потребно для жизни. Прежде встречи с детьми лосося Уника таким рассказам верила и не верила. Всё в мире бывает, да не всё встречается. Рассказать можно много, и к любому рассказу следует быть готовым, но самому в морскую воду лучше не соваться. Недаром старики считали, что морская вода это и не вода вовсе, а моча предвечных великанов: испепеляющего Дзара, Хадда, сковывающего землю льдом, ветродуя Хорова и, конечно же, владыки воды и засухи неукротимого Кюлькаса.

Двое из этих великанов больше не живут, мощь их сокрушена, и они не много могут. Мир родился, когда Всеобщая Мать, обожжённая прикосновением своего старшего сына, закричала от боли и закинула Дзара на небо. От удара Дзар разлетелся на множество кусков, которые и сейчас можно видеть повсюду. Кости его – это молнии, волосы – пламя костров, а оторванная голова катается взад-вперед по небу и принуждена теперь светить людям. А там, где на землю упали куски разбившейся плоти, сейчас, как рассказывают, объявились огненные горы, на вершинах которых горит негасимый огонь и откуда летит жгучий пепел. Уника лишь слыхала о таких диковинах, но в рассказах не сомневалась, поскольку из края огненных гор попадал родичам чистый камень обсидиан, из которого Стакн делал лучшие серпы и вставки для мечей. А раз есть обсидиан, то есть, должно полагать, и огненные горы.

Ещё одного великана сокрушил в начале веков прародитель людей Лар. Когда Лар начал населять землю своими потомками, это не понравилось ледяному гиганту Хадду. Хадд остудил землю, чтобы не было лета, не цвела трава и не летали птицы. Реки стянуло льдом, и даже горькое море перестало двигать волны. Рассказывают, что тогда было ещё хуже, чем сейчас, и это уже не понравилось Лару. Его старый народ – зубры и новый народ – люди не могли добыть пищи. Тогда Лар отыскал Хадда в полуночных странах и убил, а ледяное тело расколол на мелкие осколки. Но хотя Хадд умер, зима бывает и теперь, а из кусков льда родились чужие люди, и мангасы, и все звери, которые убивают людей, и духи, которые людей губят. Люди же с тех пор не едят сырое мясо, а жарят его на огне, чтобы растопить волшебные ледышки, которые, говорят, как и встарь, попадаются в мясе зверей.

А двое первенцев Великой Матери живы, но не часто встречаются на пути людей. Зато когда они приходят, вместе с ними является беда.

Хотя при взгляде на бушующий океан нетрудно было поверить, что вновь вернулись первые дни и дремучий Хадд распространил свою власть на землю и воду. Бледное солнце ещё висело над горизонтом, но никого не могло согреть, лишь освещало мёртвый простор. Тяжёлые волны, такие огромные, что их и волнами-то назвать страшно, метались разом во все стороны и лишь у самого берега вдруг вздымались горой, пробуя сокрушить гранит скал. Не плеск, а рёв и гром стояли над берегом. Скалы, залитые потоками пены, упорно держали над водой обледенелые вершины. Белые птицы, сами похожие на клочья пены, неслышно крича, носились над волнами. Множество льдин, небольших и громадных, где целое селение могло бы разместиться, бесцельно моталось по водному пространству. Волны подхватывали один торос за другим и дробили о непокорный камень. Когда в расщелинах у берега на долю секунды наступало затишье, можно было видеть, что вода переполнена ледяной крошкой, и остановись ужасный молот хоть на минуту – всё море, сколько видит глаз, немедленно замёрзнет, так и оставив свои волны стоять дыбом.

Ветер, бивший резкими порывами, жёг лицо, слезил глаза. Холод забирался под меховую одежду. Уника не выдержала и повернулась к морю спиной. Ромар остался стоять, взгляд его был прикован к ледяной бесконечности.

В низине за скалами ветер был несравненно слабее. Конечно, и там истерзанные сосны сгибались под его порывами, а ели, отступившие от берега в глубь земли, угрожающе шумели, жалуясь на судьбу, но всё же можно было догадываться, что в глубине леса царит угрюмое зимнее забытье. Гудение елей сливается в одну могучую песнь, словно деревья клянутся не уступать ветру. А ещё дальше, вдоль болотистых мокривин, густо заросших серой осиной, кормятся сохатые лоси, и лосихи, и безрогие лосята, чьё мясо нежней козлятины и само тает во рту.

Туда пошёл на охоту Таши. Обещал быть осторожным, сказал, что знает, на что идёт. «Собрался за медведем – рой яму для мяса, – говорят лесовики, – собрался за лосем – рой яму для себя». Не тот зверь сохатый, чтобы позволить охотнику безнаказанно ходить за ним. Но и Таши не из тех, кто испугается острых копыт. Значит, скоро лежать лосю на снегу, истекая кровью, и волки будут пировать, пожирая то, что оставил им охотник.

В меховой рукавице Уника согревала искусно вырезанный амулет – маленькую круглую куколку. Куколка не простая, а с секретом: разнимаешь её на две половинки – внутри другая фигурка, поменьше. А в той – совсем крошечная. Секрет прост: я в тебе, а во мне – наш ребенок. Будем вместе – никто нас тронуть не сможет, всякая беда отойдёт. Семейный амулет: держи, жена, в кулаке, грей хорошенько, чтобы легче было любимому и удача про него не позабыла.

– Ну-ка, глянь, что это? – тревожно позвал Ромар.

Уника обернулась. Так же, как и прежде, бушевало море, исходя бессильной яростью на твёрдость земли. Но среди волн внезапно обозначилась одна, превышающая всё прежде виданное, ещё вдалеке, где другие валы ходили пологими, залитыми пеной холмами, она уже поднялась, хищно изогнувшись, словно готовый к прыжку барс. Рядом с этой громадой прежние волны казались мелкой рябью. Но и это ещё было не всё. Гребень волны расплескался вдруг, взорванный изнутри, и в воздух взвилось что-то длинное и гибкое, похожее на безголовую и безглазую змею. Но вот толщиной эта змея много превосходила самую старую иву из растущих на родном берегу. На самой оконечности змеи щерилась жёлтыми клыками пасть, и больше там не было ничего. Оседлав волну и плавно изогнувшись, морской змей нёсся на верную гибель, к берегу, где твёрдые камни могли изжевать сколь угодно могучую плоть.

– Это Кюлькас!.. – проорал старик в самое ухо Унике. – Бежим!

Уника не сдвинулась с места. Как зачарованная, она глядела на приближающегося владыку вод. Потом движением, ставшим за последнее время привычным, сняла с плеча лук.

– Стрелой его не возьмёшь! – кричал старик. – Только погибнем зря! Уходи! Если он кинется на скалы…

Кюлькас кинулся на скалы.

Это был удар, по сравнению с которым пущенная стрела показалась нежней тополиной пушинки. Гора, только что шутя отбивавшая напор океана, треснула снизу доверху, и ревущий водопад обрушился в засыпанную снегом долину.

Уника, не удержавшись на ногах, упала и едва не скатилась вниз по обледеневшей поверхности, но Ромар, пав на живот, успел схватить её зубами за край шубы. Женщина и старик отползли в сторону от трещины, там Уника поднялась и помогла подняться Ромару. Они едва успели отбежать на несколько сот шагов, как новый удар чудовищной змеи обрушил скалу, на которой они недавно стояли. Морю был открыт путь в низину.

Ревущая стихия мгновенно сносила деревья, камни, всё, что попадалось на её пути. Рана в теле земли была слишком широка, чтобы хоть что-то могло противостоять хлынувшей в пролом воде.

– Там Таши! – закричала Уника, не слыша сама себя, и едва не кинулась обратно, в бурлящий ад, из которого с таким трудом выбралась.

Где минуту назад темнел лес, вечный в своём спокойствии, теперь крутился водоворот, несущий сломленные деревья, смытую землю, животных, всё и всех, что оказалось в этот час внизу. И только адский змей не замечал разбуженной стихии. Он метался на самой стремнине, где водопад был особенно свиреп, но вода ничего не могла поделать с тем, кто дал ей волю убивать.

Потом из морской бездны поднялась рука, словно бронёй окованная бирюзово-голубой, тускло мерцающей чешуёй. Это была не лапа, а именно рука, по форме напоминающая обезьянью, с цепкими пальцами, привыкшими хватать, но не делать. Рука легла на берег, сизые пальцы сжались, отламывая кусок скалы с той же лёгкостью, с какой человек разламывает кусок овечьего сыра. Камень, бесцельно отброшенный, упал в море и остался лежать там, выпирая из воды как остров. Грохота не было слышно среди всеобщего смятения.

Что ещё скрывалось под взбесившимися водами, было ли там несколько чудовищ, или все эти части принадлежали одному монстру, Уника не узнала. Ромар толкал её, непрерывно подгоняя, и наконец Уника очнулась и побежала что есть сил, не оглядываясь и думая лишь об одном: успел ли Таши выбраться на высокое место.

Зимний лес, особенно когда выдаётся туманный и пасмурный день, даже привычного человека повергает в тоску. Укрытые снегом ели не спят, а закаменели в безысходном декабрьском небытии. Всякая живность затаилась, зарылась в снег, упряталась в норах под скрученными корнями, и никакими силами ни единого зверька не вытащить наружу. Спят зимой и странные существа: дремлет под елью лесной хозяин, из сучков слепленный, мохом повитый. Скорчилась и забылась в незамерзающей моховой няше длиннорукая чаруса; в такую стужу и неловкого путника топить неохота, пусть сам по себе пропадает. Древяницы ушли из стволов, спят подо льдом, приткнувшись под бок омутиннику, а оставшиеся пустыми столетние деревья с грохотом трескаются от кусачего мороза.

Но не всем удаётся найти пристанище. Стонет над лесом бездомный дух, вплетая заунывную ноту в мрачный напев еловых вершин. Нет ему покоя даже в самую мёрзлую ночь: пропал его род, затеряны предки – мотайся под звёздами, жалуйся себе на себя самого. Есть в лесу и звери, не имеющие нор; такие бродят по чаще желанной добычей охотника. Вот только найти их непросто и ещё труднее взять.

То ли дело в поле – славно там, вольготно. Добычу видно за десять полётов стрелы. Хотя и там надо суметь подойти к ней, неопытный добытчик вмиг останется ни с чем, лишь проводит взглядом убегающее мясо. И всё же в поле охота знакома, а тут как быть? Зверь замрёт, так в двух шагах пройти можно, не заметив. А и заметишь – что толку? Стрела в чаще далеко не летит, за боло лучше и вообще не браться – мигом заарканишь ветвистый куст, а потом полдня будешь распутывать ремни. Лесовики зимой ходят с рогатиной на медведя; поборовши зверя, пляшут вокруг него, просят у предка прощения. Ещё боровую птицу бьют: глухаря, тетерева, куропатку. В этом деле тоже своя хитрость есть, – полянин прежде с голоду помрёт, чем управится. А настоящую добычу – изюбра, лося, лесную свинью – стараются имать в ловчую яму, по осени, мясо впрок коптят или в ямах квасят. Солить мясо дети медведя не умеют, своей соли у них нет, её они помалу у рода Таши покупали, вместе с кремнем. Взамен давали мёд, воск, бобровую струю, целебный медвежий жир. Хорошо было, пока каждый в родных местах обретался, где всё знакомо. Но стронулась земля, и ищи теперь пропитания в пустом, вымерзшем лесу.

Таши осторожно пробирался меж старинных неохватных осин, отчаянно пытаясь заметить вблизи стволов бурый силуэт лося. Снег вокруг был потоптан копытами, а поверху расчерчен заячьими строчками, осиновый и берёзовый подрост крепко погрызен, но ничего живого не шелохнулось в стылом воздухе. Хоть волком вой.

Подслушав неосторожную мысль, подал вдали голос волчий запевала, к нему присоединился второй, пустил заливистую трель, тут же проснулся третий… и ещё… и ещё… Мрачная песнь волчьего племени катилась над вершинами, лишая всякого, кто услышит её, сил и воли. Не иначе гонит хвостатый народ косулю или кабана в заранее договорённое место, где ждёт засада. Волк это хорошо умеет, ему нет разницы – лес или поле, он везде своё возьмёт.

Волков Таши не слишком боялся; хотя лесные хищники были куда покрупнее степных, но зато и отбиваться, стоя спиной к дереву, дело нехитрое. А вот копытных стая разгонит, так уже не найдёшь.

Призвав Лара, Таши двинулся вперёд, стараясь по звуку определить, куда заворачивает охота и, значит, в каком направлении шарахнутся избежавшие облавы травоядные. Упорная степная привычка заставляла двигаться согнувшись, чтобы не маячить издали словно столб, и это спасло Таши жизнь. Смазанная жёлтая молния бесшумно рванулась с высокой ветви и пала на плечи Таши. Шёл бы он с прямой головой, тут бы и конец встретил: моргнуть бы не успел, как упал бы со сломанной шеей. А так толчок кинул его в снег, и это было всё, чего сумела добиться рысь. Четвертьвершковые когти отчаянно драли овчинный тулуп, опасно скалились зубы, но главный, смертельный удар цели не достиг. Правда, и лежащий ничком Таши не мог пустить в ход копьё, но он сумел выпростать наружу ремень от боло и накинуть петлю себе на спину. Вообще-то он хотел поймать петлёй голову хищника и сдернуть его со своей спины, но удалось лишь крепче привязать дикую кошку к собственному телу. Рысь завизжала, частые удары задних лап вспороли кожу тулупа, разбрасывая во все стороны клочья меха. Таши бесцельно терял время, стараясь перевернуться и подмять зверя под себя. Наконец ему удалось приподняться на четвереньки. Рысь тут же бешеным рывком вновь опрокинула его, но и этого мгновения достало, чтобы выдернуть нож. Таши, не глядя, ударил за спину – раз и тут же – второй. Визг сменился злобным шипением, которое после третьего удара перешло в хрип.

Тело рыси обмякло, но Таши ещё довольно долго не мог освободиться от увязших в изодранном тулупе когтей. Когда это удалось, Таши напился тёплой крови и гордо посмотрел по сторонам. Такой победой можно было гордиться. Мех рыси ценился среди сородичей, поскольку этот зверь не заходит в перелески у Великой реки. Таши представил Унику в пёстрой безрукавке, удивительно пушистой и нежной, и остался доволен. Главное же – трёхдневный пост кончился, вечером их ожидает пир. Вообще-то хищников есть не принято, мясо их нехорошо, оно возбуждает в натуре дурное, но рысь является счастливым исключением. Питается она, по большей части, птицами и оттого имеет белое мясо, по вкусу неотличимое от дичины. Так, во всяком случае, рассказывал всезнающий Ромар.

С удивлением Таши заметил, что его левая рука располосована когтями, – видать, рысь задела, когда он накидывал на неё петлю, а он и не почувствовал раны. Таши быстро замотал рассаженную кисть и, покуда мороз не заледенил тушу, начал свежевать зверя.

Работа была в разгаре, когда слух Таши возмутился отдалённым, но отчётливо различимым в морозном воздухе громом. Таши поднял голову, прислушался. Что бы это могло быть? Зимой сильного шума не бывает. Оглушительный треск лопающихся елей или дробящихся торосов на самом деле не так уж громок и заставляет вздрагивать лишь из-за того, что слишком грубо нарушена тончайшая тишина. Но сейчас ревело и грохотало так, как не случается и во время летних гроз. Звук был приглушен расстоянием и плотной стеной леса, но проник сквозь все стены басовым гулом дальней катастрофы.

Таши заторопился. Гул повторился вновь, уже не скрываясь; земля дрогнула судорогой, качнулся лес, затверделая от стужи сосна переломилась посредине, но шум от падения верхушки не был заметен в рёве проснувшихся стихий.

Что-то случилось там, где он оставил Унику с Ромаром.

Пачкаясь в крови, Таши кое-как закончил работу, упихал шкуру и часть мяса в заплечный мешок и, взрывая неглубокий снег, побежал по собственным следам к далёким скалам. Когда гул и тяжкая земная дрожь разом сменились нарастающим рёвом идущей воды, Таши инстинктивно метнулся к одиноко стоящему холму, и потому первый, самый убийственный вал не затронул его. Коричневая взбаламученная вода неслась вперёд, сшибая деревья, ворочая камни. Больше ничего нельзя было рассмотреть – клочья ледяного тумана пополам с солёными брызгами тоже неслись шальным потоком, милосердно не позволяя видеть наступающий конец света. Таши казалось, что все стихии мира нацелены сейчас на него, на самом же деле он очутился в стороне от основного потока; там, куда пришёлся главный удар, алчное море сносило куда большие холмы, не задерживаясь и на мгновение.

Таши искал укрытия на противоположном склоне холма, но и здесь сверху сыпались обломленные ветви, жёг лицо обезумевший туман и то и дело валились дремучие лесные гиганты, не выдержавшие бури и подземных толчков. Вселенная выла, и Таши орал что-то кощунственное, проклиная и требуя, но никто не слышал его надсадного крика в слитном вопле погибающей земли.

Вода поднялась толчком, холм задрожал от самого основания, словно был живым, и его сотрясала предсмертная икота. И так же внезапно вода схлынула, прорвавшись где-то в низину, а тут оставив ободранный труп земли, сереющий обнажившимися костями скал и заваленный измочаленными деревьями.

Таши с разбегу ринулся в непроходимый завал. Ноги скользили по обледенелым стволам, вязли в густой каше брошенной потопом земли. Ветер, теперь ничем не сдерживаемый, терзал мокрую кожу, несколько раз Таши падал, срывался с деревьев, образовавших одну сплошную засеку, но тут же поднимался и вновь кидался на штурм преграды. Рёв за спиной не утихал, так что Таши не обманывался, зная, что вода отступила временно, возможно, через минуту сюда придёт новый вал, превыше первого, и тогда уже уйти не удастся.

Вода начала пребывать, когда до скальной гряды оставалось совсем немного. Где-то внизу поток встретил новую преграду и, не сумев разом перехлестнуть её, накапливал силы для прорыва. Набросанные внахлёст деревья разом шевельнулись, приподымаемые снизу, чёрные лужи низинок обратились в озёра, гранитные валуны скрылись под мутной пеленой вновь пошедшей на приступ воды, закрутились водовороты, солёный туман скрыл близкий берег.

Таши бежал по колено в воде, потом его сбило и целую вечность кувыркало по камням, не давая остановиться или хотя бы хлебнуть воздуха. По счастью, тяжёлый, напитавшийся водой тулуп спас рёбра, а глубина была ещё слишком ничтожной, чтобы утонуть. Таши сумел подняться на четвереньки и так продолжал двигаться, выбираясь наверх. Вновь схлынувшая вода едва не уволокла его с собой, и всё же, ободрав ладони, Таши сумел уцепиться за скальный выступ, а ощутив под собой твердь, пополз на приступ последнего, особо переплётшегося завала. Рёв за спиной не утихал, через минуту вода вновь прибудет.

Выбравшись на обрыв, Таши заставил себя оглянуться. Там, где он только что был, чудовищным смерчем перемешивал мироздание водоворот. В нём нельзя было различить ни единой детали, было ясно лишь, что холм, укрывший его ненадолго, скрылся теперь под волнами или попросту смыт. Водная громада пожирала низину, устремляясь на восток, равно неся гибель людям, чужинцам, зверям и магическим тварям, всему, что дышит, растёт или просто лежит под солнцем. Теперь здесь будет море – отныне и до тех пор, пока нечто небывалое не вызовет и его конца.

Сдавленный звук вырвался из горла Таши: не то всхлип, не то короткий стон. Таши погрозил кулаком торжествующим водам и, прихрамывая, направился к месту бывшей стоянки, где, если не случилось непоправимого, его должны ждать Уника и Ромар.

Буря продолжалась больше недели. Ненасытная пасть пролома втягивала воду из океана, обрушивая её на погибшую страну. Скальная гряда, на которой первый день укрывались путешественники, устояла перед напором, но давно уже превратилась в цепочку островков, едва различимых в смутной дали. Глядя туда, Уника не уставала благословлять Ромара, заставившего их бежать к отрогам горного кряжа. Ромар не позволил даже переодеться избитому, вымокшему и вообще чуть живому Таши. Зато они успели уйти от берега прежде, чем море прогрызло путь по ту сторону скал.

Таши потерял во время потопа копьё, боло с гранитными желваками, шапку… Хорошо ещё, что топор не был взят с собой и оставался у Ромара. А вот котомка, притороченная к спине, осталась цела, и хотя она едва не утопила охотника, когда его сбил второй поток воды, но зато в ней уцелел нож, шкура и даже полтуши рыси. Теперь Унике было чем кормить Таши, который уже несколько дней лежал без памяти.

Странная это была болезнь. Чудом уцелевший Таши свалился не сразу, оказавшись в безопасности. Ещё три дня он был на ногах; перенёс лагерь подальше от бурлящей теснины: высоко в скалах в заветренной лощине поставил балаган из еловых жердей, плотно крытых лапником и засыпанных поверху снегом, так что в самый лютый мороз можно было жить в тепле. Нарубил гору дров, благо что бурелома всюду было в изобилии, заговорил даже об охоте, но никуда не пошёл, улёгся в шалаше на шкуры и начал умирать. Он не метался в бреду, горячка обошла его стороной, он просто лежал в забытьи, а в редкие минуты просветления жаловался на холод.