Текст книги "Черная кровь. Черный смерч"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Святослав Логинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Так и надо, – согласился Таши.

– Больше уж не обманутся. Я надеялся, мы сможем их испугать, а они только сильнее разозлились. Теперь подождут с полчаса, пока костры пригаснут, и прямо сквозь огонь пойдут. Не знаю, как и отобьёмся. Прежде они трусоваты были – не удалось взять нахрапом, так они уходили, а тут как взбесились. Не хотят отступаться.

– Не отступятся – опять получат, – сказал Таши, стараясь погасить в груди тревожный холодок.

Время шло. В далёких кустах что-то хрустело, потрескивало, но никто уже не пытался выманивать людей из-под защиты костров. Поняли, что среди путников затесался бывалый маг, знающий увёртки большеглазых и умеющий не хуже их наводить мороки. Прошёл час. Костры уже пылали не так ярко. Уника берегла топливо. Карлики вновь завели боевой мяв, но Таши напрасно ждал нападения, – накричавшись, противник притих. Истомившийся Таши уже сам желал, чтобы началось нападение.

– Чего они там возятся? – раздражённо цедил он.

– Радоваться надо, что возятся, – отвечал Ромар. – Всё к утру ближе. Вот и луна всходит. Нам будет легче, им трудней.

– Костры гаснут. Скоро топить будет нечем.

– Значит, судьба. Но, сам понимаешь, подгонять я их не стану. Не нападают – и ладно. – Ромар прислушался и добавил: – Ох, что-то там затевается, а что – не пойму. Гляди зорче и лунному свету не верь.

Луна, окружённая морозным кольцом, как и вчера, выползла из-за леса, выбелила поляну, густо зачернила тени. В её обманном сиянии чётко вырисовалась цепь невысоких фигур, плотно окруживших агонизирующие костры. Карлики сидели, как сидят при стаде сторожевые псы, знающие, что за верную службу щедро получат объедков с хозяйского стола. Ни один упырь не шевельнулся, даже пар от дыхания не был заметен, и лишь луна бликовала на огромных, в пол-лица, глазах.

Таши уже не торопил судьбу. Он понимал, что, когда стая бросится на них, всё будет кончено в три минуты. И всё-таки без боя он не сдастся.

– Стрелять? – спросил Таши шёпотом.

– Не надо, – так же тихо ответил Ромар. – Не дергай смерть за усы. Видишь, у них что-то неладно.

Таши ничего не видел, но ждать был согласен хоть до полудня.

В дальних рядах осаждающих произошло некое изменение. Движением это назвать было бы нельзя, поскольку ничто там не шевельнулось, но всё же что-то произошло. Какая-то угроза была там, что-то страшное, и вдвойне страшно было от необычности этой угрозы.

Таши никогда не отличался волшебными способностями, не умел многого, что доступно чуть не всякому младенцу, но чутьё на опасность у него было отменное, и сейчас оно заставило напрячься в ожидании самого худшего. Сзади тяжело задышал и заскрипел зубами Ромар. Уника чуть слышно прошептала:

– Ой, мамочка.

А затем происходящее на краю поляны определилось, обрело форму и движение, и Таши увидел сына Йоги. Тот медленно брёл через поляну, время от времени останавливаясь около недвижных фигур, протягивал руку, и тогда морозную тишину нарушал отчётливо слышный хруст, а фигуры одна за другой исчезали, обращаясь в чёрные бесформенные кучи, в которых не было больше ничего живого.

Таши медленно начал приподыматься навстречу проводнику, но горячая ладонь Уники заставила его опуститься обратно.

– Не двигайся, – долетел невесомый шёпот.

Хрупкая фигурка исполняла небывалый танец между покорно умирающими чужинцами. Ни один из них не пытался спастись или хоть как-то защитить себя. Ни один не вскрикнул, не застонал, лишь открытые глаза мерцали потусторонним светом, и так же васильково светились глазницы убийцы.

Казалось, кошмарное действо продолжается неизмеримую вечность, но вдруг оказалось, что поляна пуста, и сын Йоги привычно растворился невесть где, а луна уже не светит столь ослепительно, потому что подошло утро.

С долгим стоном Ромар разогнул затёкшую спину.

– Кажется, целы, – сказал он.

Унику била неудержимая дрожь. Таши продолжал затравленно озираться; казалось, сейчас он заклацает зубами.

– Ну что вы? – хрипло произнёс Ромар. – Теперь уже всё позади. Сюда больше никто не сунется, хоть спать ложись, спокойней, чем в родном доме.

– Нет уж, – сказал Таши. – Я теперь долго спать не буду.

– Ну и ладно. Давай-ка огонь в один костерок соберём, чтобы поуютнее…

Привычное дело привело всех в чувство, хотя о сне никто и не помышлял. Плотной кучкой сидели у костра, редко-редко перебрасывались словами, больше вслушивались в предутреннюю тишину. Когда забрезжило вокруг, начали собираться. Трупы большеглазых валялись повсюду, громоздились кучами на поляне, были разбросаны в кустах, вмерзали в лёд протекавшего рядом ручейка.

Таши долго разглядывал мертвецов. Да, это не люди. Согнутые – не настоящие, но все же люди, а это – не пойми кто. Глаза как у кошки, уши больше на собачьи похожи. Хвост, небольшой, но вполне заметный. И клыков нет: зубки ровненькие и острые – один к одному; рвать ими неудобно, а кожу прокусывать – самое милое дело. Спина изгибается дугой, видать, по деревьям хорошо прыгают. Понятно, зачем Ромар велел копьё остриём над головой держать. Не сильные зверюшки, даже вовсе слабые, но такой оравой слопали бы путников не поперхнувшись. Да ещё и магия у них, чужая, против которой так просто не устоишь. Хорошо, Ромар рядом был, а то отправились бы прямиком на эти вот зубки. Ромар уберёг. И ещё сын Йоги… Таши поморщился; не хотелось вспоминать ночную сцену.

– Чем это он их? – спросил Таши, кивнув на окоченевшие тела.

– А руками, – ответил Ромар. – Брал, понимаешь, за голову и шею сворачивал. А они, бедняги, и бежать не смогли. – Ромар рассмеялся нервно и добавил: – Ведь он, прохиндей, нас вместо живца использовал. Знаешь, как большую рыбу на живца ловят? Я старался по лесу пройти тихохонько, чтобы ни единая живая душа не заметила, а он сзади крался и всему лесу о нас в голос кричал. То есть не кричал, конечно, а морок наводил, что мол, идут слабые да глупые, которых есть приятно. Вот большеглазые и слетелись отовсюду. А как мы им сразу не дались, тут они своё поганое чародейство в ход пустили, чтобы воли нас лишить, чтобы мы сами им на зубок пошли. Ну а проводник наш этим и воспользовался, завернул их волшебство против них же самих. И пока он им шеи ломал, ни единый не то чтобы сопротивляться, но и пикнуть не смел. Ну что же, всё к лучшему. Теперь большеглазые не скоро оправятся. Хотя страху я за эти два дня натерпелся – на двадцать лет хватит. В жизни бы Нешанкиного сына больше не видеть…

– А он не услышит, как мы его тут ругаем? – шепотом спросила Уника.

– Не услышит. Он совсем ушёл. Это и к лучшему, а то с ним вместе идти – всё равно что на рузархе верхом прокатиться: и быстро, и споро, и никто на тебя не кинется. Вот только охоты на такую прогулку немного и в конце не знаешь, куда попадёшь, то ли до места, то ли до брюха.

– Мне он тоже не нравится, – сказал Таши. – Противный, хуже Тейко. Вроде бы и сильный, и умелый, и колдовству всякому обучен, а гниль наружу проступает, как у червивого ореха. И с матерью говорит не по-сыновьи.

– Гниль, говоришь, проступает? – многозначительно спросил Ромар. – А ты хоть знаешь, с кем дорогу шёл?

– Сын Йоги… – удивлённо ответил Таши.

– Сын-то сын, а кто у него отец?

– Оте-ец?.. – протянул Таши, оглушённый страшной догадкой.

– Понял… – сказал Ромар. – Да, так оно и есть, не человек это, мангас. С ним никто совладать не может, одна Йога, да и то до поры.

– Но ведь мангас… – Таши развёл руками, стараясь показать что-то необъятное, и замолк, вспомнив, какие разные мангасы были у согнутых.

– Верно, обычно они здоровущие, – признал Ромар, – а этот не удался. Тоже вот вопрос: из каких его отец будет? На согнутого не похож, на трупоеда – тем более.

– Может, карлик? – подала голос Уника. – Потому он и маленький.

– Карлики не люди, они ночным лемурам сродни, – отрезал Ромар. – От них у женщин детей не появится, даже если и случится что между ними. Значит, ещё какой-то чужинский народ по миру бродит. Мало нам своих печалей…

Таши наконец справился с оцепенением, вытащил меч и обвел взглядом поляну, усыпанную мёртвыми телами.

– Что ж мы тогда его отпустили, мангаса проклятого? – проскрежетал он. – Да если б я знал…

– Успокойся! – резко сказал Ромар. – Потому я тебе и не говорил ничего прежде времени, чтобы ты глупостей не напорол. Тебя послали не на мангасов охотиться, а дело делать. Бродит он тут и пусть себе бродит. Сам видишь, нас он не тронул, даже помог. Вот и ты его не трогай. Давай лучше в путь собираться. Карликов нам всех всё равно не закопать, так что пусть лисицам достаются. Ох и нечисти тут потом заведётся… не приведи Лар кому-нибудь на этой поляне заночевать. Убить не убьют, но и целым не отпустят.

За день они ушли довольно далеко от недоброго места, так что Уника наконец перестала испуганно вздрагивать от всякого лесного шороха. К полудню утренний морозец заметно сдал, но вместе с тем откуда-то натянуло низких обложных туч, из которых засеял мелкий нетающий снег. Началась зима.

– Ничего, – привычно утешал Ромар. – Зимой по болотам легче ходить. Мшаники попромёрзнут, коркой ледяной возьмутся, пройдём как по плотной дороге. А летом бы вязли, что муха в пчелиный мёд.

Таши пытался представить себе хвалёные болота, но это не удавалось. Дома болотинами звали камыши. Вдоль лугового берега камыш местами чуть не на день пути тянулся, но даже в плавнях всегда пройти можно – где вброд, где вплавь. Но как камыш может со мхом быть? Да ещё и трясина какая-то…

Холмы, поросшие крупным сосняком пополам с берёзами, перемежались мокрым лесом, где господствовала ольха, горькая осина и опять же берёза. Мха кругом было сколько угодно, но Ромар обещал что-то ещё более мшистое. Откуда он знает, если сам здесь не бывал? Полдня идём, а ничто не показывает, что лес где-то собирается уступать место хоть болоту, хоть чему бы то ни было.

Болота открылись неожиданно. Очередной холм оказался последним, и сосны у его подножия разом скукожились, потеряли в росте и вскоре уступили место моховым кочкам, на которых белые клочья отцветшей пушицы сливались с первым, ещё не улёгшимся как следует снегом.

Под ногами сразу зачавкало, идти стало трудно. Ромар надеялся зря: конечно, болота не промёрзли, да и не могли промёрзнуть за два дня бесснежных холодов. Толстое одеяло красного мха укрывало его, в гиблых, отороченных белоусом местах медленно сгнивали жирные болотные травы, со дна трясин лениво поднимались пузыри, неспешно перемешивая затхлое варево. Где оказывалось если не суше, то хотя бы плотнее, корявились уродливые сосенки, сходные с лесными великанами, как диатрит чем-то похож на человека. В таких местах одна на другую громоздились моховые кочки, рассыпающиеся под стопой. Там тоже ничто не замёрзло, из-под ног выступала вода, разом съедавшая снежок, сизые от мороза ягоды клюквы кровянились во мху. Уника на ходу подхватывала ягоды – всё не лишнее будет в дороге, – бросала в торбу. Угостила Таши и Ромара. Таши скривился от кислого, а Ромар благодарно кивнул.

Потом клюквенники кончились, поверхность стала ровной, как растянутая лошадиная шкура, только сами путники почему-то всё время находились посреди глубокой ямы. Казалось, что и не идёшь совсем, а топчешься на месте: на три шага впереди – пригорок, за спиной – тоже пригорок, но сколько не идёшь, подняться на них не можно. И лишь заметив, как от каждого шага пробегает кругами чуть видная волна, Таши понял, что никаких пригорков вовсе нет, и идут они по болотной хляби, и лишь тонкий ковёр сцепившихся трав спасает их жизни. Кое-где в отдалении торчали сухие метёлки камышей, и там, как сказал Ромар, было вовсе гиблое место – прорва.

– Ноги держите раскорячкой, – одышливо говорил Ромар, – чтобы если провалилась, так только одна. И друг от друга разойдитесь шага на три. Тут вы не на прогулке, это мягкая земля.

– Ежели прежде весь мир был таким, – проворчал Таши, – то тогда Шуру за его грех надо в ножки кланяться и ежеутренне спасибо говорить.

– Ты бы язык попридержал, – посоветовал Ромар. – Не стану врать, будто Слипь как раз тут живёт, но думаю, что где-то в похожем месте. Ты бы лучше боло отвязал – неровен час кто-то в трясину провалится, чем вытаскивать будем?

Совет был дан вовремя: не прошло и десяти минут, как ненадёжная почва разъехалась у Таши под ногами и он по грудь ушёл в илистую кашу, оказавшуюся внизу. Он-то полагал, что придётся другим помогать, да сам и вляпался! Нащупав ушедший под воду ремень, Таши откинул его петли в сторону. Уника метнулась на помощь, схватила ремень, рванула… Этого толчка достало, чтобы и она разом ухнула в притаившуюся под зыбуном трясину. Положение спас Ромар. Упав на живот, он ухватил зубами петлю и пополз, натягивая ремень, не дающий покуда Таши и Унике утопить друг друга.

– Мешки шымайте! – захрипел он сквозь смертно-сжатые зубы. – В шторону откиньте! Уташшат они ваш!

Таши пришёл в себя первым. Освободившись от заплечного груза, он отпихнул мешок подальше в сторону, где тот не мог утонуть, и, перебирая руками по ремню, выполз на непрорванное место. Теперь он знал, что резких движений на зыбуне делать не стоит, и принялся вытаскивать Унику, стоя на четвереньках.

Через пять минут все трое, перемазанные илом и мокрые с ног до головы, сидели на пронизывающем ветру под мелким, вновь посыпавшимся снегом и решали, что делать дальше.

– Туда идти, – Ромар кивнул на темнеющую полосу далёкого леса. – На сухое выйдем, костёр запалим, обогреемся, просохнем. А иначе замёрзнем на ветру.

И хотя лес маячил в стороне от их пути, никто не вздумал возражать. Выползти из ямы ещё ничего не значит, главное – доползти до цели. А в таком деле бывает полезно и крюка дать.

Казалось, высокий берег был совсем недалеко, однако потребовалось чуть не четыре часа, чтобы выйти на заросший суровыми соснами склон. К тому времени все трое были едва живы. Смёрзшаяся одежда сухо трещала и скрипела при любом движении, холод проник до самого нутра, каждый шаг давался с неимоверным трудом, а бездушное болото продолжало жадно хватать за ноги, не желая отпускать жертвы. По счастью, зыбуны кончились, а на высоком мху можно было идти рядом, не боясь провалиться.

Ромар методично месил ногами мох шагах в трёх впереди, в его движениях не было уже ничего человеческого, старик шёл на одном упорстве, которого у него было на десятерых. Таши, хрипя, тащился следом. Он волок два мешка, свой и Уники, да ещё ему приходилось помогать подруге, которая уже ничего не понимала и, если бы не Таши, давно упала бы в мокрый мох и перестала бы шевелиться.

Они дохромали до твёрдого и без сил повалились на землю. Ледяной ветер доставал их и здесь. Таши лежал, прикрывая собой Унику, и слушал, как трепещет на сквозном ветру отцепившаяся от соснового ствола янтарная чешуйка коры, басовито шумит июльским медвяным звуком. Никакого холода он не чувствовал. Тепло было.

– Костёр разжигайте, – засипел рядом Ромар. – За ветер зайти… и костёр… а то пропадём.

В сотый раз пересиливая себя, Таши встал, поднял Унику на руки, отнёс в узкую лощинку на холме, где не так продувал ветер. Принялся было собирать хворост – его много валялось повсюду, – но, пройдя всего лишь несколько шагов, остановился. Перед ним лежало горелое пятно, совсем недавнее, свежее кострище. Судя по следам, здесь пережидало непогоду не меньше десятка человек.

Это был конец. Родичей в такую даль не могло занести никаким ветром, а если попадёшься на глаза хозяевам здешних холмов, то скорей всего разговор с незнакомцами у них будет короткий и не слишком приятный. Особенно если окажется, что места эти принадлежат чужинцам. Из них кое-кто тоже огонь знает; согнутые, например.

В таком положении следует, покуда тебя не заметили, спешно разворачиваться и бежать как можно скорее. Но как бежать, если Уника лежит без памяти и жизнь в ней того и гляди оборвётся. Оставалось надеяться, что хозяева успели уйти отсюда и не заметят чужого вторжения.

Таши, сжав зубы, продолжал заниматься устройством лагеря, как будто рядом не было чужих следов. Он распалил костёр и пошёл рубить лапник на подстилку и для навеса. Ромар как мог поддерживал огонь и шептал над Уникой бессильные заклинания.

Костёр полыхал во всю мощь, разложенные на просушку вещи дымились паром; Ромар следил за ними, ожидая, когда хоть что-нибудь просохнет, чтобы можно было переодеть Унику. Таши то и дело отходил набрать новую порцию сушняка. Большой костёр съедал топливо с удивительной быстротой.

И тут Ромар приподнял голову, прислушался и тревожно произнёс:

– Люди идут.

Таши схватился за копьё. Больше всего сейчас он жалел, что лук отсырел и не может стрелять.

Из-за деревьев один за другим вышли шесть человек. В руках у них тоже были копья, и хотя ни один не поднял оружия угрожающим жестом, но и приветливости в их лицах не замечалось.

– Зачем вы пришли? – спросил старший из незнакомцев. – Мы в ваши земли не ходим.

Говорил он на языке детей медведя, и Ромар, привстав навстречу, ответил на том же языке:

– Простите нас за вторжение, добрые люди, но мы попали в беду и должны были зайти на ваш остров, чтобы не погибнуть совсем. И вы ошиблись, мы не дети медведя, мы родом из очень далёких краев и попали к вам случайно.

Старший из хозяев подошёл ближе, поглядел на Унику.

– Она провалилась в трясину?

– Мы провалились все трое.

Пожилой охотник присвистнул и сказал:

– Однако здесь вы замёрзнете. И костёр не поможет. Собирайтесь, пойдём в наш лагерь.

Двое охотников помоложе скинули тулупы. Таши с Ромаром сменили вымокшую одежду на сухую, нагретую живым телом. Из двух копий быстро построили носилки, переложили на них бесчувственную Унику, сверху накрыли тёплой шубой. Молодые воины, не скрываясь, глазели на Ромара, пока Таши ремнём обвязывал накинутый ему на плечи тулуп и заправлял под кушак пустые рукава. Шутка сказать – безрукий в лесу, в такую даль забрёл и доселе не сгинул…

В три минуты бивак был свернут, костёр раскидан и затоптан; отряд двинулся в путь.

По ту сторону сопки в такой же заветренной лощинке стояли четыре бревенчатых балагана. В них и укрывались от ненастья хозяева острова. Всего здесь было дюжины две людей, в основном женщины. Ещё по дороге старший рассказал Ромару, что они пришли сюда за клюквой и ходят так каждый год. А вообще род держит земли на закат до самого Горького моря. Горы, делившие землю на юге, здесь превращались в невысокие увалы и холмы, никакой преграды для человека не представляли и даже, напротив, спасали от вечной мокрости болот.

Поклонялись лесовики Большому Лососю, который в собственном рту вынес первого человека из моря на берег. Ромар выслушал рассказ внимательно и перечить не стал. Всякий род по-своему на свет появился, каждый своего предка первым человеком считает. Хотя и любопытно – предок Большой Лосось этим людям или просто чудесный помощник? Во всяком случае, по весне дети лосося без счёта били идущую на нерест рыбу и тем кормились чуть не весь год. Хлеба лесовики то ли не знали, то ли не родился он в этих суровых местах, овец тоже не держали – в лесу стадо заводить, только волков кормить. Обходились охотой, всяким лесным кореньем, грибами. Кислой моховой ягоды брали столько, что до новой хватало. С начала осени до самых холодов сидели на лесистых островах, потом перетаскивали мешки со сбором на материк и по не замерзшим ещё рекам сплавляли к селениям.

Такое дело Ромара весьма заинтересовало. Он и прежде слыхал, что умеют западные люди по воде ходить, но как они это делают – не знал. Уже в становище, греясь возле очага, выслушал Ромар снисходительные объяснения: что есть лодка, как её построить и чем она против плота удобнее. Таши к этим разговорам не прислушивался, но и Ромару не мешал: старику виднее, о чём расспрашивать.

В лагере Таши с Ромаром усадили в одном из балаганов возле очага, а Унику унесли в маленькую землянку. Таши сунулся было следом, но его шуганули, и Ромар велел покориться.

– Знахарки у них тут хорошие, – сказал он, – выходят девчонку.

Таши покачал головой, но, поскольку над крышей землянки поднимался густой дым, спорить не стал. Всяко дело, Уника в тепле. Главное, чтобы не замёрзла, а там и сама оклемается.

За день отогрелись у огня, отъелись кислой ягодой и жирным, приванивающим рыбой мясом. Ромару сказали, что это мясо морского зверя, который называется «кит». Таши опять покачал головой, но есть стал. Невкусно, зато на морозе такое есть хорошо, от жирной пищи в теле долго тепло держится.

К вечеру одна из старух привела Унику. Таши её сразу и не узнал: красная, распаренная. Но на своих ногах пришла, здоровая. После этого Таши и вовсе сердцем размяк.

Только не бывает так, чтобы мелкие духи, паршивцы зловредные, чего-нибудь не подпакостили. Вечером пора спать укладываться, а Уника вытащила из-за ворота лестовку, посчитала узелки на кожаном шнурке и напомнила разомлевшему Таши, что сегодня вдовья ночь.

– Опять? – уныло спросил Таши. – Да куда ж я пойду?

– Просись в соседний балаган. – Уника была непреклонна.

Таши подавил вздох и вышел под вызвездевшее к морозу небо.

Осенью темнеет рано и поздно рассветает, поэтому люди, подобно медведям, отсыпаются после летних трудов. Лагерь уже затих, на холоде никого не было. Таши присел возле костра, дотлевающего перед балаганами, протянул руки к тусклым углям. Днём здесь были развешаны на просушку мешки, в которые потом пересыпали смёрзшуюся клюкву. Сейчас ненужный костёр медленно догорал. Очевидно, дети лосося не считали обязательным высталять дозоры в родных местах. Значит, Таши предстоит одинокая ночь под открытым небом. Таши вздохнул, проглатывая обиду. Вот уж действительно, старый обычай в новой жизни что детская одежда на здоровенном парне, только жмёт да мешает. Хотя и Унику понять можно: нарушив закон в одном, во всём прочем она старалась следовать заветам предков. Видать, нелегко даётся ослушание, и молодая женщина чувствовала себя виноватой, хоть и стояла когда-то перед судом с непокорной головой…

Но покуда расплачивается за всё Таши.

Старший из ягодников, заросший до самых глаз мужчина по имени Стом, появился из темноты, присел рядом. Помолчал сколько прилично, чтобы не показаться назойливым, потом начал говорить:

– Безрукий старец рассказал нам кое-что о цели вашего путешествия. Мы тоже знаем, что в глубинных мирах творится что-то неладное, хотя до сих пор священный лес хранит наш род и ничего дурного с нами не случилось. Правда, на море всё лето не утихают бури и морской зверь ушёл из привычных мест, но зато волны за лето выкинули на берег трёх больших китов, и мяса у нас теперь больше, чем можно съесть. Многие этим довольны, но я согласен с вашим старцем, когда он говорит, что добыча на чужой беде – не добыча. Ведь у вас вначале охота тоже была весьма удачна. У вас случилась засуха, а здесь всё лето лили дожди, вы и сами видите, что творится на болотах, – сейчас тут может завязнуть даже опытный ходок. Пусть лучше жирные киты плавают далеко в море, где их нельзя достать, но и всё остальное пусть идёт как заведено от века.

– Правильно… – вздохнул Таши.

– Я думаю, что мы должны помочь вам в вашем деле. Мы можем поделиться кое-какими припасами и дать мокроступы, чтобы вам легче было пройти трясину. Всё равно нам они больше не понадобятся: выпал снег и ягоду стало нельзя брать.

– Спасибо… – поблагодарил Таши.

Помолчали.

– Вам повезло, – произнёс бородатый, – что твоя женщина не слегла в горячке. Это очень опасно – вымокнуть в такую погоду.

– Да…

Стом бросил на притухшие угли несколько забытых веточек и, когда жёлтый огонь озарил лица, повернулся к Таши и спросил:

– Почему ты сидишь здесь, а не спишь с женой?

– Сегодня вдовья ночь, – честно ответил Таши. – Мужчины не могут быть сегодня в одной постели со своими жёнами, они должны спать с теми женщинами, чьи мужья умерли. Так заведено от века, чтобы вдовы не чувствовали себя одинокими и чтобы род не оскудел оттого, что у молодых вдов перестали рождаться дети.

– Это правильный обычай, – согласился Стом. – Наш род невелик, живём мы в глуши и знаем, что это значит, когда кровь застаивается. Наши соседи – род медведей – на востоке и воины с косами, живущие на юге, не больно любят нас. Они могут отнимать наших женщин, но не хотят жить с ними здесь, не желают оставлять нам свою кровь.

– Это несправедливо.

– Я рад, что ты понимаешь это, – произнёс Стом. – Я хочу просить тебя об одном одолжении. Ты всё равно разлучен на эту ночь со своей женой и, если это не запрещает ваш закон, проведи её с одной из наших женщин.

Таши задумался. Закон говорил, что вдовью ночь следует проводить с женщинами из той же семьи, к которой принадлежит спящая в одиночестве супруга. Но ведь у Уники теперь вовсе нет семьи… И эти люди, как успел понять Таши, тоже на семьи не делятся. Значит, закон не нарушен! Вот только перед Уникой всё равно неловко. Даже странно: она сама выгоняет его из постели, а ему неловко идти к другой женщине.

Таши взглянул на ждущее лицо Стома и ответил:

– Я сам родился от прохожих людей. Я согласен.

Стом благодарно улыбнулся и повёл Таши к землянке, в которой пару часов назад старухи выхаживали Унику. Стом приоткрыл плетёную из лозняка и обитую шкурой дверь.

– Моя дочь там, – тихо сказал он. – Она ждёт тебя.

Таши понимающе кивнул. Конечно, за кого ещё мог просить старый охотник… Таши подождал, пока Стом отойдёт, и проскользнул в приоткрытую дверь.

Внутри было жарко натоплено и совершенно темно. Таши остановился, не зная, куда идти, и опасаясь налететь на что-нибудь в темноте.

– Я здесь, – прозвучал во тьме тихий голос. Тонкая рука коснулась Таши, потянула к себе.

У дочери Стома были пушистые волосы, вздернутый нос и маленькая плотная грудь, по какой легко отличить нерожавшую женщину. Сейчас Таши уже не испытывал неловкости перед Уникой, боялся лишь одного, что не признает на свету свою случайную возлюбленную. В отряде пять или шесть молодых женщин, и у всех вздёрнутые носы, лучистые зелёные глаза, что к старости обретают прозрачность ноябрьской воды, и пушистые волосы, удивительно светлые, не соломенные даже, а почти белые. Правда, он знает, как её зовут, но не спрашивать же с утра у девушек: а которая тут среди вас Зуйка?

– Хочу тебя видеть, – сказал Таши.

Зуйка приподнялась, отыскала в очаге, занимавшем чуть не половину землянки, тлеющие угли, подожгла конопляный фитиль, плавающий в плошке с жидким салом морского зверя. Когда огонёк осветил её, она улыбнулась Таши и легла рядом, прижавшись к его плечу. Маленькая ладошка бродила у Таши по груди.

– Смешной ты, – сказала Зуйка. – Щёки гладкие, как у девушки, а грудь волосатая.

– Говорят, это к счастливой жизни, – ответил Таши.

– И красивый ты… у нас в роду таких нет. А у вас что, все такие?

– Тоже не все.

– Значит, мне совсем повезло. Жаль, что вы скоро уходите. Я очень хочу, чтобы от этой ночи у меня ребёнок остался. Я его в твою честь назову. Мальчика – Зубром, а девочку – Зубрёной.

– Хорошо, – сказал Таши и, немного помолчав, спросил: – А как твой муж погиб?

Зуйка удивлённо хмыкнула.

– Я и не была замужем, – сказала она. – У нас пока у женщины детей нет, её никто замуж не возьмёт. А то окажется неплодной, что тогда? Зато уж если сейчас всё хорошо получится, у меня потом отбоя от женихов не будет. Каждому лестно такого ребенка в семье иметь.

– Странно… – удивился Таши. – У нас всё наоборот.

– Ну и пусть, – прошептала Зуйка, – лишь бы зубрёнок был.

Она крепче прижалась к Таши и вновь начала ласкаться.

Таши проснулся непристойно поздно – на улице уже давно светлел день. Землянка была пуста, когда ушла Зуйка, Таши не заметил. Попросту – проспал.

Таши поспешно оделся, вышел на воздух. Стоял лёгкий морозец, низкие облака стелились, чуть не задевая вершины сосен. И хотя снега не было, но определиться со сторонами света не удавалось. Обманывал замкнутый в узком пространстве взгляд. Таши недовольно покачал головой и пошёл к большому балагану. У самого входа в дом он увидел Унику и Зуйку. Женщины стояли рядом и… Таши вытаращил глаза, не веря себе самому. Более неженского занятия он не мог представить! Зуйка и Уника стреляли из луков!

Шагах в двадцати стояла прислонённая к стволу деревянная плаха. На ней красным суриком была нарисована птица: не то лебедь, не то гусь. И женщины по очереди били стрелами в изображение, стараясь попасть в тонкую шею. Самое смешное, что стрелы ложились довольно кучно, причём не только у Зуйки, но и у Уники, которой, насколько знал Таши, до этого стрелять не приходилось.

Таши ещё вчера заметил, что женщины лосося ходят с луками, подивился, но ничего не сказал. А теперь и Уника схватилась за мужское оружие!

Таши подошёл, молча взял лук, попробовал тетиву. Лук был маленький, но довольно тугой, хотя, конечно, не по его руке. И стрелы лёгкие, с костяным наконечником, на мелкую дичь. Хотя в лесу другого оружия и не нужно. Таши вернул лук Зуйке, молча прошёл в балаган, вынес свой лук. Огляделся в поисках подходящей цели. Стрелять было некуда; не за двадцать же шагов в нарисованного гуся… Так и не найдя ничего достойного стрелы, Таши прицелился в красную гусиную шею и спустил тетиву. Кремневый наконечник с тупым звуком ударил в центр деревянной плахи и расколол её пополам.

– Вот так стрелять надо, – сказал Таши, забросив лук на спину.

На следующий день подошло время расставания. Дети лосося возвращались к себе на материк, а трое путешественников продолжали путь через болота. Светящийся радушием Стом выделил гостям добрый запас копчёной китятины, отсыпал ягод и выделил мокроступы, в которых можно безбоязненно пройти по самому хлипкому зыбуну. Больше всего мокроступы напоминали плетённые из вербного куста корзинки. Их надевали на ноги, и тогда можно было идти, медленно переступая и переваливаясь с ноги на ногу. Плоское дно распределяло вес ходока на большую площадь, и слабые болотные травы не грозили прорваться под ногой идущего. Хождение в этакой обнове оказалось медленным, мучительным, но зато безопасным.

Ромар, Таши и Уника уходили с острова первыми. На плече у Уники висел подаренный Зуйкой лук. Сперва Таши это дело не понравилось, но Уника, демонстрируя оружие, сказала:

– Ведь это не просто так. Раз они мне свой лук отдали, значит, в свою семью приняли, теперь и у меня не только род, но и семья есть.

Против этого Таши ничего возразить не мог. Значит, ничего не пропустила Зуйка из его рассказов, всё сделала как надо. Теперь ни людям, ни предкам обиды нет – не на стороне Таши гулял, а проводил вдовью ночь с женщиной из той же семьи, что и своя жена.

Таши Зуйка успела шепнуть:

– Мне старухи гадали – сказали все будет хорошо!