Текст книги "Место, где пляшут и поют"
Автор книги: Автор Неизвестен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
–Поздравляю, —уничтожающе сказал Гущин. —Молодежь начала трудиться. Конец света.
Эту невольную идиому Светлана поняла как приказ и немедленно остановила работу. Гущин повернулся к Сундукову и доверительно заметил:
–Ну и дурак, что заканчиваешь. На этом случае, пользуясь отсутствием Аристарха, Василиск собирается организовать показательный процесс. Чтобы было понятно, кто в доме хозяин. На разборе летальности влетит всем —и хирургам, и анестезиологам, а, когда мы зачитаем Светин беловик, то и нам. На криминал, конечно, не тянет, но у калифа всего час, чтобы самоутвердиться… Сам знаешь, какая это будет тошнота… Увы, это было правдой —Аристарх Маркович укатил в Москву на конференцию, и страшная ответственность за все обрушилась на хрупкие плечи Василиска. Но Василиск не боялся ответственности. Он боялся, что за отпущенные ему судьбой семьдесят два часа ктонибудь не успеет заметить, как он не боялся, и решил навести на вверенном участке великую панику. Он до скрипа выбрил синее лицо, стиснул губы, затянул галстук и вылил на себя смертельную дозу дезодоранта. После таких процедур он сделался опасен, как берсерк.
Первыми должны пасть хирурги, затем патанатомы. Причем Сундукова планировалось уволить вчистую – по печальному совпадению именно в эти дни подоспела бумага из вытрезвителя. Василиск даже начертил для памяти табличку, куда вписал своих врагов. Все они должны были в эти три дня пострадать.
Впрочем, он не забыл и о положительных эмоциях. На втором часу правления в голову ему пришла мысль пустить в строй новую прачечную —пустить с шиком, с выстриганием алой ленточки, с торжественным собранием и участием представителя церкви. К прачечной еще не подвели ни воды, ни электричества, но в воспаленном мозгу Василиска
недостаток освещения и воды чудесным образом компенсировался освящением водой святою.
– …так что, – назидательно сказал Гущин, – еще три дня работаем на износ, то есть спустя рукава… хронически не успеваем… Без нас разборку не устроишь, а хирургов мне жалко. Не настолько они грешны, чтобы отдавать их на съедение Василиску.
–Тебе виднее, ты —босс, —согласился Сундуков. -Патанатомов вроде меня тебе, конечно, не жалко…
– Вроде тебя – ни капли, – уничтожающе отрезал Гущин.
Светлана вздохнула и посмотрела в окно.
– Вот-вот и весна! – сказала она.
Сундуков выглянул во двор, увидел прозрачные кусты и хилую траву на газоне.
– Да ведь уже весна, – недоуменно заметил он.
–Не-е-ет, —мечтательно протянула Света. —Весна —это когда открытые платья и сирень… Взгляд ее затуманился -она увидела сейчас что-то заветное, какое-то свое место, где пляшут и поют, но где явно не было места ни Сундукову, ни Гущину. Сундуков невольно засмотрелся на ее юное лицо, потом опустил глаза и увидел две чудесные девичьи коленки -гладкие, идеально симметричные, облитые матовым нейлоновым глянцем, с аккуратными ложбинками по бокам —коленки настолько совершенные, что Сундукову опять захотелось пойти и повеситься на батарее парового отопления.
–И вообще, —заявил неожиданно Гущин. —На твоем месте я бы взял больничный… Вопервых, ты который день не в себе и мне противно на тебя смотреть, а, во-вторых… Вовторых -на всякий пожарный! —последние слова он произнес с особым нажимом, сверкнув страшными глазами.
–Да Алексей Алексеевич просто влюбился! —высказала догадку Светлана, довольно непоследовательно пояснив: – Весна ведь!
–Влюбился —как же! —буркнул Гущин. —В кого ему влюбляться? Знаю я его круг общения… Разве что в тебя, Светка? – он захохотал. Сундуков страдальчески посмотрел на коллегу и кисло сказал:
– Остряк…
После чего встал, демонстративно сбросил белый халат, напялил куртку и, не прощаясь, направился к выходу.
– Куда? – грозно сказал Гущин.
– А на больничный, – с вызовом ответил Сундуков и захлопнул за собой дверь.
Гущин задумчиво поскреб бороду и сказал как бы в никуда:
–Вот будет дело, если он и вправду в тебя втюрился, а? Весна ведь. Такие случаи сплошь и рядом… Я этого дурдома не переживу! Света фыркнула, лениво запустила руку в дамскую сумочку, извлекла, было, оттуда помаду и зеркальце, но вдруг на секунду замерла, поморщилась и швырнула все обратно.
– Как вы все мне надоели! – с чувством сказала она. – Потрошители!
Носик вверх, сумочка через плечо —и она тоже вылетела за дверь, тонкая и неудержимая как стрела. Гущин посидел в опустевших владениях, что-то так и эдак прикидывая в уме, потом поднялся и с минуту сумрачно наблюдал свое кудлатое отражение в стекле книжного шкафа.
–Послал бог сотрудничков! —с отвращением сказал он то ли отражению, то ли шкафу. -Опера! “Мимоза и потрошители”. Действие переносится в сад… Задевая стулья и ворча, Гущин покинул кабинет, на ходу выдернув из машинки незаконченный протокол. Читать его он не стал —просто смял в комок и бросил в мусорную корзину. Замок запер тщательно, на два оборота. На крыльце Гущин задержался, принюхиваясь к апрельскому воздуху, в котором причудливо мешались запахи разворошенной земли, древесной коры, бензинового выхлопа и дезинфекции. Из-за забора доносился равномерный шум машин. Вялые сизые облака ползли по небу.
Гущин дышал и обдумывал дерзкую комбинацию. В ближайшие полчаса сотрудники больничной администрации должны были собраться на торжественное открытие прачечной. За это время он намеревался пройтись по опустевшим кабинетам и украсть все деревянные линейки.
По мнению Гущина, именно деревянная канцелярская линейка являлась идеальным материалом для обшивки старинных парусников, выполненных в масштабе 1:100. Она была прочна, суха и упруга. Разделенная на узкие ровные полоски, она без помех ложилась на прихотливый изгиб шпангоута и под ловкими руками Гущина превращалась в пузатый и гордый корабельный борт. Да, по вечерам, возвращаясь в свою холостяцкую берлогу, Гущин сбрасывал маску главного специалиста и родственника двоюродного думца и обнаруживал свое истинное лицо —лицо корабела и пирата. В его доме пахло стружкой и кипящей смолой. Со свирепым блеском в глазах, в распахнутой на волосатой груди рубахе он резал, шлифовал, клеил и вил такелаж. Над ним громоздились корпуса каравелл и вздымались белоснежные паруса. Призраки отчаянных мореходов толпились за спиной и, по очереди заглядывая через плечо, звали прочь от этой земли.
К полуночи их зов делался особенно настойчив. Гущин встряхивал головой и дико таращился в окно —за стеклом, покрытым брызгами, сиял Южный Крест, и, светя парусами, шли каравеллы, галеоны, пинассы, и черная волна била в их бока. Гущин выбегал на балкон, раздувал ноздри, вдыхал острый запах ветра и всматривался в безбрежные дали, угадывая в темноте очертания заветного острова, где золота несчитано,
вина не меряно, где не знают слова “завтра”, где пляшут и поют… Но пришли тяжелые времена —линейки вздорожали, а деньги, напротив, подешевели —и тогда Гущин ударился в морской разбой. Он тащил драгоценное дерево, где только мог —в гостях, в конторах и даже в кабинетах у начальства. На любых собраниях Гущин непременно поднимал вопрос о канцелярских принадлежностях и с таким жаром настаивал на снабжении всех служб линейками, что всем делалось не по себе. А Гущин уже всерьез подумывал, не пора ли ограбить небольшой писчебумажный магазин. Его горячие проповеди произвели некоторое впечатление даже на Аристарха Марковича, который дал наконец распоряжение о закупке канцтоваров. Узнав об этом, Гущин утратил покой. Сегодня на нем был пиджак с особенно большими карманами. Предусмотрительно расстегнув на нем все пуговицы, Гущин решительным шагом отправился в контору. Навстречу ему попадались группки медработников, которые двигались, как хотелось думать, в сторону новорожденной прачечной, но их малочисленность и неорганизованность настораживали. Прибыв на место, Гущин понял, что оправдываются его худшие опасения —конторские торчали в кабинетах, никуда не собирались и пили чай с конфетами. От бессилия Гущин устроил скандал, грубо потребовав зарплату, десять линеек и калькулятор. Взамен ему предложили стакан чаю с конфетой. Взбешенный, он прямо поинтересовался, когда все пойдут на прачечную. Ему ответили, что никогда, цинично сославшись на загруженность. Полностью утратив душевное равновесие, Гущин вылетел в коридор, где наткнулся на профорга Зою. Выслушав маловразумительные упреки патанатома, Зоя загадочно улыбнулась, повисла у Гущина на руке и повела в нужном направлении, подталкивая пышной грудью —нежно, но настойчиво. Гущин опомнился уже на улице, поняв, что ведут его именно на прачечную, где линеек никогда не было. Он попытался освободиться, но Зоя эту попытку пресекла, убеждая Гущина, что он-то никак не может уклониться от мероприятия, потому что люди с таким авторитетом, с такой комплекцией, с такой бородой вообще не имеют права уклоняться от мероприятий. Но тут из-за угла вприпрыжку выскочил Василиск, накрахмаленный до такой твердости, что напоминал брикет лучшего пломбира. Глаза его, против обыкновения, не разбегались по сторонам, а были как бы привязаны к вертикальной складке между бровями. В неподвижном состоянии они смотрели столь пугающе, что Зоя немедленно отпустила запарившегося Гущина, стерла с лица игривую улыбку и превратилась в овечку.
–Плохо народ собирается, Василий Сергеевич, —сокрушенно призналась она, хлопая ресницами.
–Надо собрать, —отрывисто сказал Василиск, фокусируя взгляд над Зоиной головой, гдето среди унылых, тянущихся как кишки облаков.
–Будет сделано, Василий Сергеевич, —страстно сказала Зоя и, потоптавшись из деликатности, исчезла. Гущин расправил плечи, выпятил живот и встряхнул головой -освободившись от Зоиного внимания, он чувствовал почти физическое облегчение —как лошадь, с которой сняли переметную суму. Мысли его снова повернули в сторону малого судостроения.
Замороженный Василиск его не смущал – Гущин не признал бы Василиска за начальство даже в мундире генералиссимуса.
—Теперь, что ж —откладывается мероприятие? —с величайшим неудовольствием поинтересовался он. Василиск вздрогнул и обмяк. Глаза его, утратив фиксацию, перемешались как шарики в детском биллиарде. Виновато ухмыльнувшись, он быстро оглянулся на все четыре стороны и объяснил:
–Батюшка подводит… Обещал быть, а сам задерживается. Корреспондент приехал, торопит, говорит, может, так начнем? Да без батюшки какой же резонанс? Гущин слушал, презрительно выпятив губу. Его фундаментальная фигура, преисполненная скепсиса, увенчанная роскошной волосяной порослью, была похожа на памятник какому-нибудь вульгарному марксисту.
–Сейчас без Бога никуда, —убежденно сказал Василиск и, наморщив лоб, радостно вспомнил: – Причастившись святых таинств…
– Таинств! – передразнил Гущин. – Ты бы раньше, на партсобрании… Причастили бы тебя…
– То раньше, а то теперь, – пояснил Василиск. – Сказано же – время разбрасывать камни и время собирать…
– А партбилет-то хранишь, небось? – ехидно поинтересовался Гущин. – Вдруг опять камни разбрасывать?
–А что партбилет? —обиделся Василиск. —Я своих убеждений не стыжусь. Подлянок не делал, работал как все… от души! Между прочим, Иваныч, —сказал он, плавно соскальзывая на деловой озабоченный тон, —может, это, Сундукова уволить? Вот теперь на него из вытрезвителя бумага пришла. Что ж, и дальше будем миндальничать?
–Во-первых, —раздувая ноздри, категорически заявил Гущин, —Сундуков ушел на больничный, а работника, находящегося на больничном листе, уволить нельзя. А, вовторых, я, что, буду пахать один, как папа Карло? Вы, что, хотите завалить морг трупами? При нашем-то холодильнике? Родственники через раз отказываются хоронить! У нас уже сейчас два невостребованных покойника —решайте что-нибудь!.. В-третьих, Светлану Антоновну кто мне подсунул? Это же балласт! Мне мужика надо —с мускулами! Потрошителя!
–Мы —люди маленькие, —смиренно поведал Василиск. —Нам что скажут… Светлану Антоновну к живым опасно, и Аристарх Маркович тут по-человечески прав! Первая заповедь —не навреди!.. Ну а с вашим Сундуковым, однозначно, разбираться надо. Еще проверим, кто ему больничный дал! Установим, в крайнем случае, нарушение режима -хлесь– хлесь и в дамки! Незаменимых нет, —он облизнулся и подмигнул Гущину. Патологоанатом испугался – Василиск опять перехватывал инициативу.
– Ты погоди, Василий Сергеич, – пробормотал он. – Тут, на самом деле, разобраться надо. Правильно, Сундуков пьет. А как не пить, когда смотрим, можно сказать, непосредственно смерти в лицо! Работа такая. А потом, это… кризис у него… он, это… влюбился человек!
Безысходная страсть! Войти в положение надо —по-мужски! Василиск слабину чуял безошибочно – он твердел и распрямлялся на глазах.
– Мало ли, кто в кого влюбился, – сказал он с уклончивым выражением на лице.
–Ну, так ведь тут вся и штука —в кого! —горячась, воскликнул Гущин. —Он ведь как раз в Светлану Антоновну и влюбился! Василиск широко разинул рот и с восхищением уставился на патанатома.
– Капитально! – только и смог вымолвить он.
Внезапно открывшееся обстоятельство придавало делу восхитительный пикантный аромат. Получалось, бестолковый Сундуков влип в такую историю, что теперь его могла настичь кара куда более высшего порядка, нежели банальное увольнение. Его ждали темницы Аида и молнии Зевеса. Гурман интриги и рыцарь субординации, Василиск понял, что не вправе путаться под ногами у Судьбы. От избытка чувств он похлопал Гущина по плечам, высоко подпрыгнул и радостными зигзагами устремился к административному корпусу.
“И чего это я такое наболтал? —сконфуженно подумал Гущин. -Это ведь черт знает что -хуже Таисии! А все от внезапности —Василиск, он капитально землю роет, след берет как сука, -он вспомнил о Сундукове и сердито дернул себя за бороду. -Но Леха совсем сдал! Который день —ни слова теплого и ни грамма даже! А вдруг он, и в самом деле… бес в ребро, а?!”
По кромке кухонного стола бежал таракан. Он был деловит и отвратителен, как чиновник с особыми полномочиями. Убить его Флягин был не в силах. Именно в таких мелочах проверяется характер, с удовлетворением подумал он, и вовсе не надо ходить для этого в разведку.
Отсутствие характера не особенно тяготило Флягина —он знал, что в жизни существуют тысячи вещей куда более важных и приятных, чем характер. Сегодня его беспокоило отсутствие еды.
– Еды нет! – строго сказал он таракану, и тот застыл, задумавшись и сделав неопределенный знак усами.
– Задумаешься, брат! —меняя гнев на милость, посочувствовал ему Флягин. —Еды нет, по счетам не выплачено, жена —уже вторая —ушла! Хроническое безденежье! Ты, конечно, спросишь, почему?
Однако гость спрашивать не стал, а мгновенно, как ртутная капля, съехал по ножке стола на пол и побежал через кухню к раковине, где кисла гора немытой посуды.
—А я тебе скажу —почему! —запальчиво крикнул вслед таракану Флягин. —Потому что они поступают не по-джентльменски —вот почему! Насекомое скрылось в таинственных изгибах сливной трубы, и Флягин остался как бы в одиночестве, но монолог продолжил, с удовольствием прислушиваясь к звучанию собственного голоса, —это немного скрашивало голод.
– Я всегда играл по их правилам – вступал в их пионеры, комсомольцы, играл в волейбол, ходил на демонстрации и субботники… Я ездил в их стройотряды, платил все взносы и голосовал “за”. И честно ли после стольких лет безупречной службы закрывать завод и реставрировать капитализм? О таких вещах порядочные люди предупреждают заранее, чтобы было время наворовать первоначальный капитал! Теперь они опять при деле, а инженер Флягин… Кому нужен инженер Флягин?! Интересный вопрос завис в воздухе и растворился в оглушительном телефонном звоне. Флягин нехотя снял трубку и повторил свою фамилию —уже не столь уверенно, потому что с некоторых пор телефонные звонки непременно обозначали неприятность.
– Ты мне нужен! – выпалили в трубку, и, пока Флягин переваривал этот диковинный факт востребованности инженера Флягина, Сундуков на другом конце провода силился утрамбовать в одну фразу все свои невзгоды и чаянья —давно не виделись, дома —ад, положение катастрофическое, “Спартак” —дерьмо, сын поднялся с одноклассником Гуренко на чердак, позарез нужны деньги и прочее. Флягин из всего этого понял, что Сундуков предлагает встретиться, и легко согласился, ведь, в самом деле, давно не виделись, и, кроме того, появлялась надежда, что Леха придумает, где пожрать. Они договорились через час у “Букиниста”, и Флягин, воспрянув духом и насвистывая, приступил к переодеванию. Но тут снова затрещал телефон. Флягин снял трубку и услышал хрипатый голос тестя.
–Что, гад, добился? —злорадно осведомился тесть. —Вторую жену вытолкал на мороз? Или какая она там у тебя, может, десятая? Флягин не стал придираться к абсурдной метеорологии и очень приблизительной математике.
– Лена у вас? – порывисто воскликнул он, пытаясь придать голосу интонации радостной тревоги. – Борис Игнатьич! А я терзаюсь – где, что? Представьте, места себе не нахожу…
–Я еще на свадьбе раскусил, что ты за фрукт! —похвастался тесть, игнорируя все флягинские старания.
–Что ж ты так долго молчал, старик! —глубоким взволнованным басом продекламировал Флягин.
–А ты посмейся, посмейся, многоженец! —прохрипел тесть. -Я тебя посмешу! Тунеядец! Я тебе устрою —за сто первый километр… —Он перевел дух и закричал, изливая душу: Тянут пенсию с меня! Ты ее заработай —путом и кровью! В песках Туркестана, в снегах Восточно-Сибирского округа!.. Заработай, а потом тяни!
Ничего нового в этих парадоксах уже не было, а потому Флягин просто убрал трубку от уха и, скучая, уставился на большое настенное зеркало. Зеркало явило ему смуглого
черноволосого красавца с хорошо развитыми грудными мышцами и плоским животом. Отдельные морщины на физиономии, по мнению Флягина, лишь добавляли ему мужественности и шарма. “Нет, Флягин, -сказал он себе. —Женитьба —это ошибка. Хоть вторая, хоть десятая. Неужели красивый и крепкий мужчина, —он кивнул на зеркало, —не нашел бы себе женщину на ночь? Нужно смотреть правде в глаза —нашел бы непременно. Так зачем этот цирк? А затем, что у тебя, Флягин, нет характера, и любой вьет из тебя веревки…” Трубка подозрительно затихла. Флягин поспешно прижал ее к уху.
– А? Не слышу! – закричал далекий тесть. – Что ты мне скажешь?
Флягин откашлялся и сказал наудачу:
– Борис Игнатьич, должен вам признаться, что, в сущности, я человек положительный, патриот и гражданин, интересы семьи для меня священны…
– Ты мне мозги не пудри! – завопил тесть. – Ишь, хлюст! В общем, даю тебе неделю сроку, а там увидишь, что я с тобой сделаю!
Он даже не попрощался. Флягин постоял в раздумьи, гадая, на какой гражданский подвиг выделена ему неделя сроку, но опять зазвонил телефон.
Флягин снял трубку и с ужасом узнал голос своей первой жены.
–Это я, —проговорила она торопливо, явно тяготясь общением. —Я понимаю, тебе, кобелю, не до нас… Но девочки-то в чем виноваты? Они не могут бесконечно ютиться на маминой жилплощади. Ты обещал решить с квартирой… Я устала ждать… мы все устали…
– Как девочки – здоровы? – деловито поинтересовался Флягин.
Жена несколько секунд молчала.
– Ну ты и сволочь, – сказала она безнадежно и отключилась.
Флягин сочувственно посмотрел на поникшее свое отражение.
–Не горюй! —сказал он ему. —К тебе это не относится. Ты молод, красив и устремлен в будущее. И вообще, скоро отключат телефон, и мы будем избавлены от заочных оскорблений. Кто пожелает нанести нам оскорбление —вынужден будет бросать его непосредственно нам в лицо!
Он подозрительно покосился на телефон. Но телефон замолчал окончательно. Флягин быстро оделся, улыбнулся зеркалу и покинул квартиру. Он легким шагом спустился по сумрачной лестнице, ощупью пробрался через сырой и темный подъезд, распахнул входную скрипучую дверь и – ослеп.
Горячее ослепительное утро кочевало над городом. В сверкающем ореоле струй торжественно катились вдоль мостовых поливальные машины. С размякшего асфальта взмывали в воздух голуби, грохоча как петарды. Самый последний домосед гладил, чертыхаясь, рубашку и выбегал на проспект —поливать тротуары, жадно вслушиваясь в бормотанье молодой листвы. Пронзительный воробьиный свист ввинчивался в синеву. Начинался май.
–…в такой день хорошо умереть, —мечтательно сказал Сундуков вместо приветствия. -Но… без этих… скорби и погребения! Превратиться во вспышку света —р-раз и нет тебя! А? – он посмотрел на Флягина прищуренным от солнца глазом. Флягин ничего не ответил, потому что тут же отвлекся на девушку в розовом платье. Тонкая нежная ткань льнула к ее телу как паутина. Мотнув головой, Флягин удовлетворенно сказал:
–Вот черт побери! Смуглая леди… И еще в газетах кричат, что их насилуют! Как же их не насиловать? В таких одеждах…
Сундуков запоздало оглянулся, но девушки, которую хотелось бы изнасиловать, не увидел, и это рассердило его.
–Сколько я тебя знаю —ты все об том же… —сказал он. -Ему о жизни и смерти, а он о бабах! Ты меня хоть слушаешь?
–Слушаю, слушаю… —меланхолически откликнулся Флягин. -Вспышка слева, вспышка справа… Но это, брат… Зачем тебе непременно вспышка? Сказал бы —как мыльный пузырь – бац и нету! Скромно, но достойно. А так – дети будут пугаться… животные…
Сундуков нахмурился, подумал и неохотно согласился.
– Ну, хорошо, пускай – дети… Но, в принципе…
Флягин пожал плечами.
–Да я-то, честно говоря, еще пожил бы… С нашим удовольствием! Сейчас столько длинноногих развелось —уму непостижимо! Живи, так сказать, полной грудью… Наличных, наличных нету, брат! Про наличные он заикнулся не без задней мысли, хотя настроение начинало портиться и у него. При взгляде на Сундукова гасли надежды на самый легкий завтрак —эти пегие волосы, эти мутные глаза, штаны из древнего вельвета —друг детства был похож на отверженного поэта, живущего исключительно в мире грез. Эдак он еще сам попросит у меня взаймы, подумал Флягин. Но Сундуков развил тему денег в неожиданном направлении —он застенчиво признался, что хотел бы заняться с Флягиным каким-нибудь бизнесом – например, возить из столицы японский смех.
–Я почему тебе предлагаю, —простодушно объяснил он. -Практически, кроме тебя и Гущина, я теперь никого не знаю. Но Гущин – специалист, он свое дело любит – не то что я, и он не согласится ни за какие коврижки… Флягин, окончательно похоронивший гастрономические надежды, заметно поскучнел.
—Бизнесом? —сказал он брюзгливо. —Ты глуп. Тебя обдерут как липку, у тебя уведут чемодан, тебя прибьют в подземном переходе, опишут квартиру. Сейчас заниматься выгодно черным бизнесом, —добавил он авторитетно. —Оружие, наркотики… Только кто тебя в этот бизнес возьмет? О! —воскликнул он, внезапно оживляясь. —Тебе нужно к Витамину! Вот он могет… Помнишь, как он в седьмом классе меня с марками надул?.. Кстати! У него, наверно, и пожрать можно…
– Витамин? – открыл рот Сундуков. – Сто лет его не видел. Он, что – гангстер? А где он сейчас живет?
– Да все там же. В нашем старом доме.
Окрыленный идеей, Флягин схватил приятеля за локоть и куда-то потащил, рассуждая на ходу:
–Чтоб не с пустыми руками… Сейчас в “Гастроном” заглянем —там у меня знакомая продавщица… Если ее смена —даст, думаю, флакон —в знак отлетевшей любви… Ведь любовь, это такая, брат, вещь – она не умирает…
Давно не посещавший магазины Сундуков неожиданно сошел в “Гастрономе” с ума. У каждого прилавка он громко объявлял, что месяцами не получает зарплату и придирался к ценам. Продавщицы пугались его дикого голубого глаза и беспокойно озирались, пока не подворачивался спокойный и симпатичный Флягин, который предупредительно говорил: “Никаких проблем, я за ним присматриваю”.
–Во, гляди, сельдь! Ошеломительно! —вопил на весь магазин Сундуков. —Вот это сельдь! А говядина!!! Говядина, гляди, в полтора раза дешевле! С чем это связано, а?
–Ну что тебе сказать, —отвечал Флягин, стараясь на говядину не смотреть. —Корову легче поймать. Во-первых, не в пучинах, а во-вторых, не такая скользкая.
Продавщицы облегченно и даже кокетливо улыбались, а Сундуков бежал вдоль прилавка, неудержимый как пес на прогулке.
–А вот! Нет, ты гляди, гляди! Колбаса! Смотри, сколько нулей! Не колбаса, а лунный камень! Странно, что так просто лежит, не на бархате… Но стекло, наверное, бронированное?
–Обязательно бронированное, —подтверждал Флягин, глотая предательскую слюну и выискивая взглядом знакомую продавщицу, а Сундуков уже мчался дальше, трагически хохоча над куском ветчины и цепенея над кругом голландского сыра.
Пока он лицедействовал, Флягин тихо и незаметно улетучился и так же тихо вернулся с пакетом, в котором было пол-литра водки и шесть бутылок бледного пива. Сундуков, узрев столь веское доказательство бессмертия любви, пережил что-то вроде катарсиса и покинул “Гастроном” уже без шума, с просветленной душой. Обдуваемые теплым ветром, они вышли на городскую площадь. В центре ее стоял, упираясь в сверкающие небеса,
памятник Вождю. Новая, неокрепшая пока, власть не рисковала тягаться с ним, тем более, что горожане почти не замечали монумента —он был так велик, что целиком не умещался в глазу. На фоне гранитного подножья фотографировались на память безобидные молодожены, а по праздникам к нему сходились пенсионеры с красными флагами. Собравшись вместе, они делались суровыми и подозрительными, как группа “Интуриста”. Гулять мимо них было неуютно и стыдно.
–Во —стоят! —бесстрастно отметил Флягин, рассматривая возбужденную, плохо одетую толпу, на фоне которой красные флаги и декоративная зелень офицерских мундиров казались особенно яркими. —Все на борьбу с Деникиным! Конечно, сейчас им скучно и тяжело, но, может быть, потом они будут вознаграждены —в стенах горкомов они преломят хлеб и испьют вина…
– Ты веришь, что коммунисты вернутся? – деловито спросил Сундуков.
– Вполне возможно, – солидно заключил Флягин. – Все дело в доверии народа.
Он кивнул на краснокирпичную стену библиотеки, оклеенную предвыборными листовками кандидатов. На фотографиях у потенциальных властителей были живые глаза и свежие щеки. У иных подбородок украшала восхитительная ямочка. Они были похожи на добрых и богатых родственников из индийских кинофильмов.
–Прилепить на стенку свою физиономию, —сказал Флягин, -каждый может. Ты должен —я не знаю —на руках ходить, надувать презервативы и петь “Кукарачу”! Доверие народа
–это не хухры-мухры! Его надо заслужить! То, что ты, видишь ли, умный и толстый, ни на кого не действует. Работать надо! Неизвестно, собирались ли счастливые обладатели ямочек и в самом деле оправдывать доверие исполнением “Кукарачи”, но они не сидели сложа руки. Как раз сегодня напротив Вождя серьезные и трезвые плотники сколачивали внушительнных размеров помост, на котором залетные мастера искусств в самое ближайшее время должны были поддержать новую неокрепшую власть песнопениями. Не у одного Флягина работала голова. Подойдя к памятнику, друзья попали в людской водоворот и невольно замедлили шаг. Сундуков молчал, напряженно о чем-то размышляя. Видимо, размышления были приятными, потому что подержанное ангельское лицо его приобрело крайне мечтательное выражение.
–Если они повысят мне зарплату, —вдруг торжественно объявил он, —прошу считать меня коммунистом! На него стали обращать внимание. Какая-то старушка, нянчившая в руках портрет Сталина, посмотрела на Сундукова откровенно неодобрительно. Сталин на портрете был молодой, с выхоленными усами. —Сынок ваш? —сочувственно спросил Флягин, кивая на портрет.
Старушка молча и свирепо размахнулась и ребром портрета звезданула замечтавшегося Сундукова в лоб. Он ахнул, согнулся и закрыл лицо руками. Под пальцами у него зашевелилась кровь. Майский день померк в глазах. Старушка что-то забормотала, вскрикивая и задыхаясь. Она бормотала, а к ней спешили соратники, угрожающе гудя и
сжимая в руках портреты. Струсивший Флягин подскочил к другу и потянул его в сторону. Ветераны удовлетворились первой кровью и быстро отстали. В маленьком скверике смущенный Флягин заботливо усадил Сундукова на свободную лавочку.
– Ну, Леха, ну! – приговаривал он, пытаясь всучить другу носовой платок. – Ну, что? Ты в порядке? Сундуков оторвал ладони от лица и ужаснулся. – Идиот! – простонал он. – Она, кажется, выбила мне глаз! Флягин с содроганием всмотрелся в обезображенное лицо товарища.
– Ну, глаз, глаз! – беспомощно сказал он. – Ну, что такое, в сущности, глаз?! —Идиот! —прошипел Сундуков, зажимая глаз платком. —Глаз, если хочешь знать, зеркало души!
—В твоем возрасте язык —зеркало души, —парировал Флягин, с отвращением чувствуя, что не в силах справиться с потоком панического балаганного юмора. —Ну-ка, высунь язык!
– Это ты высунь… – простонал Сундуков. – И оторви его на хрен! Трепло! Он убрал платок и несколько раз испуганно моргнул. Лицо его вдруг просветлело. – Подожди-подожди! – сказал он крепнущим голосом. – Кажется, вижу! Флягин живо наклонился и обследовал каждый сантиметр раненого лица с усердием
человека, от которого ровно ничего не зависит. – Она рассекла тебе бровь! – с облегчением сообщил он наконец. – Прижми пока платком
—чтобы кровь застыла в жилах! Вот старуха, а? Это не старуха, а тролль какой-то! Ты видел ее лицо? – Ты на свое посмотри, – мрачно сказал Сундуков. – Сам-то на кого похож? – На Феликса Круля, авантюриста! – самодовольно ответил Флягин. – На кого же еще? Сундуков тоскливо посмотрел на него свободным глазом и сказал с чувством: – Почему она не врезала тебе?! Мир вокруг опять приобрел краски, боль утихала, но теперь Сундукова терзала жгучая
обида. – Но почему? Почему не тебе?!
– Пойдем к Витамину, – уклонился от ответа Флягин. – Тебе надо вымыть рожу.
Витамин и в самом деле по-прежнему жил в старом доме на тихой улочке, которая, хотя и располагалась всего в двух шагах от главного проспекта, но казалась такой же далекой, как некоторое царство, некоторое государство из детских сказок. Сундуков, конечно, был мечтателен, но детство старался не вспоминать и в эту часть города не возвращаться. А там ничего, оказывается, и не изменилось. Запросто можно было представить, что двадцатый век так и не завернул на эту улочку. Двухэтажные красные домики, ладно сложенные еще в сонные царские времена, казалось, проспали все войны и революции и не собирались пробуждаться вовсе. Шаги редких прохожих звучали здесь сочно и отчетливо, как в пустой квартире. Гладь каждого вымытого стекла, каждый срез кирпича, каждый шов железной крыши, припудренной веселой солнечной ржавчиной, —все выделялось четко и ясно, запечатлевалось в памяти надолго, словно аккуратная гравюра золотом и пурпуром на розовой бумаге. И графитной черноты булыжник вдруг проступал сквозь раздавшийся асфальт, и равнодушный тяжеловоз с пушистым хвостом цокал по нему кованым копытом, направляясь к чугунной тумбе коновязи, похожей на солдата в каске…
