Текст книги "Точка отсчета"

Автор книги: Наум Мильштейн

Соавторы: Вильям Вальдман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

– Согласитесь, что ваше объяснение даже не детски наивное, а просто нелепое, -улыбнулся Соснин. – Раз вы подменили сейф, а в этом вы уже признались, значит, была причина. И причина это отнюдь не деньги и не письма. Здесь что-то другое, и это другое -недостающий кирпич. Понимаете, не лишний, как это письмо, а недостающий, ибо место для него уже имеется.

– Я сказал все, – опустив голову, глухо произнес Карев.

Уже у дверей приемной Соснина неожиданно остановила секретарь Карева.

– Извините меня, товарищ Соснин, возможно это глупость, но… – девушка замялась.

– Я слушаю вас. Говорите пожалуйста, – одобрил ее Соснин. – Давайте сядем. Как вас зовут?

– Дильфуза. Собственно, – неуверенно начала она, – наверно, это не имеет значения… Но мне показалось, что вам будет интересно… Вы же занимаетесь расследованием взлома сейфа у Варвары Петровны? Правда? Соснин утвердительно кивнул и в свою очередь спросил: – А вы что-нибудь знаете об этом?

Кажется… В общем, сегодня утром Павел Афанасьевич пришел на работу расстроенный и просил никого не пускать к нему. Я и вас поэтому не пускала, – засмущалась Дильфуза, но Соснин ободряюще улыбнулся ей. – Вскоре пришел посетитель и сказал, что Карев вызвал его на девять утра. Я спросила, как доложить о нем, и вошла в кабинет… – Девушка сделала паузу. – Мне показалось, что Павел Афанасьевич разволновался, когда я доложила о посетителе. – Она опять помолчала. – Но наверно, мне показалось… Вы знаете, – оживилась Дильфуза, – разговор у них почему-то был очень громкий, хотя слов разобрать было нельзя. В это время раздался телефонный звонок: из Москвы звонил профессор Осокин. Он, знаете, уже несколько раз звонил, но Павел Афанасьевич просил говорить, что его нет. В последний раз профессор очень рассердился, спросил – бывает ли Карев на работе, и сказал, что позвонит в начале рабочего дня. И вот– теперь, когда Осокин опять позвонил, я вошла в кабинет Павлу Афанасьевичу сказать об этом… – Девушка вновь замолчала.

– И что же? – спросил Николаи. Понимаете, и Карев и посетитель были очень возбуждены, когда я входила, то услышала, как Павел Афанасьевич выкрикнул: «Нет у меня! Понимаешь, нет, все было в сейфе!…» Соснин быстро встал, подошел к Дильфузе и переспросил: Вы говорите, он сказал «в сейфе»?,

– Да. Я и подумала…

– Правильно подумали, Дильфуза, и хорошо сделали, что рассказали мне. Кстати, а посетитель как представился, не вспомните?

– Почему же? Я всегда записываю. – Дильфуза встала, подошла к столу и взяла блокнот. – Вот Мамедов Мирза Исмаилович.

– Умница, – весело похвалил девушку Соснин. Николаи вышел из приемной, но тотчас вернулся.

– А что, разговор Карева с Осокиным состоялся? – спросил он.

– Что вы! – замахала руками девушка. – Он на меня накричал, что я лезу не вовремя со всякими там Осокиными.

– Вот как?! Любопытно. Большое спасибо, пробормотал, уходя, Соснин. Знаешь ли ты, что такое «Де минимус нон курат леке»? – сразу с порога обрушил на Туйчиева вопрос вошедший Николай. – Чего? – не понял Арслан.

– Эх ты! А ведь в университете, помнится мне, ты у старика-латиниста Беляева в фаворитах ходил. Зря, значит, «Кентавр» тебя хвалил…

– Ты без лирических отступлений не можешь, перебил его Арслан, -выкладывай, с чем пришел. Что за нелепая привычка тянуть.

– Ладно, не свирепей, – миролюбиво предложил Николай.– Итак, сначала перевод: вещь не может являться предметом, если она не имеет стоимости. А изрек сию мудрость небезызвестный тебе Павел Афанасьевич Карев.

Насладившись недоумением друга, Соснин рассказал о звонке Сытиной, своем визите в институт к Кареву и разговоре с его секретаршей.

– Что ж, – задумчиво произнес Туйчиев, – вроде, все становится на свои места. Ты имеешь в виду, что взломали раньше сейф Карева?

– Совершенно верно, – подтвердил Арслан и, помолчав, добавил: – Неясно лишь, зачем.

– Почему не ясно? Все ясно: в сейфе находилось то, что Карев предпочел лучше потерять, чем сообщить о взломе.

– Не только потерять, но и самому для сохранения тайны пойти, скажем мягко, на неблаговидный поступок. Знаешь, – усмехнулся Арслан, – я подумал сейчас, какую бы характеристику дали Кареву на наш запрос? – Известно какую – хорошую, чистую, голубую.

– Вот именно – голубую… Прочтешь, и сразу у него нимб над головой засияет. Ведь составители документа надеются смягчить вину и, соответственно, – наказание.

– Ну и что? Все равно наказание назначается с учетом личности правонарушителя. Послушай, Коля, ты никогда не задумывался над тем, что некоторые смягчающие обстоятельства в действительности очень напоминают отягчающие? – Что ты имеешь в виду, не вижу связи,– насторожился Соснин. – Ошибку законодателя?

– Суди сам. Закон обязывает учитывать личность правонарушителя при вынесении наказания. Это значит, при прочих равных условиях, высокая сознательность и положительная характеристика некоего среднестатистического индивидуума позволяют надеяться на более мягкое наказание. Не так ли? Разумеется.

– Ага. И ты туда же, А как быть с тем непреложным тезисом, о котором писал еще Владимир Ильич, что с коммуниста надо спрашивать строже, чем с беспартийного? Очевидно же, что более высокий уровень сознания позволяет лучше, яснее понимать противозаконность содеянного.

– А вам не кажется, Арслан Курбанович, что речь идет о том, что более сознательному достаточно назначить, при прочих равных условиях, менее тяжкое наказание, и этого будет достаточно, чтобы он раскаялся.

– Нет, не кажется, Николаи Семенович. Если хочешь знать, нас не столько раскаяние его должно интересовать, сколько побудительный мотив правонарушения, на которое интеллектуал не должен был идти, но тем не менее, пошел…

– Что, кстати, меня всегда поражает, – произнес Соснин.

– Если хочешь, то этому, на первый взгляд противоестественному, факту можно найти объяснение. Да, конечно, статистика свидетельствует неоспоримо: образовательный ценз правонарушителей весьма низок. Но все-таки среди правонарушителей попадаются и люди с вузовскими поплавками. Почему? Очень просто: все дело в том, какое место в жизни человека занимает познание. Еще древнегреческий мудрец Протагор утверждал, что образование не дает ростка в душе, если не доходит до известной глубины.

– По-видимому, не все методы. обучения эффективны,– согласился Соснин. -Хотя обучение у нас решает двуединую задачу: воспитывать и давать знания…

– Почему же тогда появляются безнравственные люди? – перебил его Туичиев. -Дети не рождаются нравственными или безнравственными. Они учатся в школе, техникуме, институте, получают по окончании соответствующие документы. Но разве эти документы не свидетельствуют только об уровне знании и не более? Возьмем аттестат зрелости. Что в нем мы находим? Отметки по математике и истории, химии и литературе. Какую же зрелость он подтверждает? Физиологическую? Гражданскую? Нравственную? Об этом ни слова.

– Ты прав, не во всех случаях одинаково успешно решаются задачи привнесения знании и нравственного совершенства.

– Интересно, о чем, например, свидетельствует аттестат зрелости и диплом об окончании института у Карева? – продолжал стоять на своем Арслан. – Может быть, о нравственном облике? – Что ты предлагаешь? В аттестате и в приложении к диплому ставить оценку нравственному облику? – А почему нет?

– А как же определять нравственный! облик? Уж не по пятибалльной! ли системе? -рассмеялся Николай!.

– Об этом пусть подумают педагоги и психологи.

– А что делать с теми, кто не выдержит испытание? – иронически поинтересовался Николаи. Доучивать! – решительно рубанул Арслан.

– Печально, очень печально, – сокрушенно покачал головой Соснин. – Что? – не понял Туйчиев. В тебе погиб великий педагог и реформатор школы. Это, конечно, не дело о взломе сейфа расследовать. Хотя, может, ты предложишь тест на выяснение содержимого сейфа Карева? – вполне серьезно спросил Николаи, и лишь глаза улыбчиво смотрели на Арслана.

– Это по твоей части, по-сыщицкой. Как это у вас: на слух, на нюх и тому подобное. Вот и давай.

– Придется, коль у следователя нет тестов, – рассмеялся Соснин.

Установление личности «визитера», как окрестили посетителя Карева Арслан с Николаем, оказалось делом несложным. Соснин даже посетовал на отсутствие масштабности, получив данные о том, что Мамедовых в городе всего двое. Правда, у обоих были одинаковые имя и отчество: Мирза Исмаилович. Однако один из них, преподаватель института, уже в течение трех месяцев находился в Москве на курсах. повышения квалификации. Второй, Мамедов Мирза Исмаилович, работающий начальником цеха райпромкомбината, был тем самым посетителем, о котором рассказала секретарша Карева.

Мамедов, непомерно располневший и очень медлительный в движениях, после каждой фразы делал паузу и тер рукой правую щеку. Держался он спокойно и уверенно, всем своим видом давая понять, что от ошибок никто не застрахован, а его вызов в милицию – несомненное недоразумение.

– Известен ли вам Павел Афанасьевич Карев? – спросил Туйчиев.

– Да. То есть, нет. Мне известен Павел Карев, а отчества я его не знаю. Мы вместе учились и звали друг друга только по имени. Отчество – это элемент солидности, -хохотнул Мамедов, – о нем узнают, когда человек перестает быть студентом.

– Павел Афанасьевич Карев учился на химико-технологическом факультете, -уточнил Арслан, не обращая внимания на шутку Мамедова. – Насколько нам известно, вы тоже окончили этот факультет.

– Точно. Вместе с Лашкой учились. Сокурсники мы, а точнее согруппники, – опять хохотнул Мамедов, – потому что в одной группе были. Хороший он парень был.

– Почему вы говорите о Кареве в прошедшем времени? – в разговор вступил Соснин. – Разве его уже нет?– Что вы! Я не в том смысле, – смутился Мамедов, – я имел в виду студенческие годы. Давно же это было. А Павел жив, здоров.

– Поддерживали вы с Каревым связь после окончания института?

На этот раз Мамедов надолго задумался и особенно отчаянно тер щеку.

– Как вам сказать. Иногда встречались в городе, но очень редко. Он ведь в науку подался, а я – производственник.

– Последняя ваша встреча давно была?

После этого вопроса пауза затянулась надолго.

– Вы так долго вспоминаете,Мирза Исмаилович, будто последний раз встретились с ним несколько лет назад, хотя виделись с Каревым позавчера. Не так ли?

– Совершенно верно, – радостно, словно сняв с себя груз, подхватил Мамедов. -Именно так. В институте у него был. – О чем же беседовали?

– Как вам сказать? О разном.

– Ну, а основная: цель вашего визита в чем заключалась?

– Решил, понимаете, обратиться за помощью к науке. Говорили с ним о хоздоговорной работе. Меня директор комбината, узнав, что мы сокурсники, попросил переговорить с Каревым.

– Понятно, – чуть насмешливо протянул Туичиев, – а какое отношение к этому имеет сейф Карева? – Простите, не понял. Какой сейф вы имеете в виду?

– Каревский.

– Простите. Опять не понял.

– Что же здесь непонятного? Карев еще вам так настойчиво объяснял, что его сейф взломали.

– Ах, это. Теперь понял. Действительно, Павел рассказал мне о случившемся у него несчастье. – Поэтому Карев вам ничего не мог вернуть? – подошел к Мамедову Николай.

Он не должен был ничего возвращать… Я ничего не знаю,… – растерянно забормотал Мамедов…

– Знаете, Мамедов, прекрасно знаете: потому что Карев несколько раз повторял вам, что все это, – на последнем слове Туичиев сделал ударение, – было в сейфе.

– Нет, нет. Мне абсолютно ничего не известно о содержимом сейфа. Да и какое мое дело! – в сердцах воскликнул он.

– Хорошо, оставим пока сеиф. Как протекали ваши переговоры,о хоздоговорной! работе? Вы пришли к соглашению?

Было ясно, что пока от Мамедова больше ничего добиться не удастся. Соснин и Туйчиев переглянулись, без слов поняв друг друга.

– Арслан Курбанович, – предложил Соснин, – думаю, есть смысл прервать допрос и пригласить сюда Карева и директора райпромкомбината. Возможно, общими усилиями сумеем заключить договор, поможем производству. Заодно и ряд деталей выясним…

Туйчиев протянул Мамедову для ознакомления и подписи протокол допроса и попросил его обождать в коридоре. – Что предпримем? – спросил Арслан, когда Мамедов вышел. Соснин несколько раз прошелся по кабинету и остановился перед Арсланом, старательно разминавшим сигарету. Молча взяв ее у опешившего от такой бесцеремонности друга и закурив, он сказал:

– Пока ясно, что Мамедов не рассчитывал на нашу осведомленность. Хоздоговорная работа, разумеется, выдумка. Это первое, что пришло в голову. Видимо, при очной ставке все рухнет. – Арслан согласно кивнул. – Но тогда он придумает еще что– нибудь, и каждый раз надо будет опровергать новый миф.

– Конечно, он знает содержимое сейфа Карева, – задумчиво произнес Туйчиев, -но с нами он делиться этими сведениями не станет. – Послушай, Арслан! А если вновь допросить Карева? Он ведь не знает, что нам известен его посетитель.

– Ты предлагаешь… – начал было Арслан, но Соснин тотчас перебил его, не сомневаясь, что тот уже понял идею, – Точно! Сыграем на опережение, Так сказать, психологический эксперимент. Я поехал. Не возражаешь? Давай. Только, Коля, без всякого обмана о показаниях Мамедова. Не пережимай.

– Обижаете, гражданин следователь, – огрызнулся Соснин, – мы закончим. Расчет Николая строился на эффекте неожиданности: тактически правильно поставленный вопрос о визите Мамедова может вывести Карева из душевного равновесия, и он «заговорит», вот почему Мамедова решено было пока оставить у Туйчиева.

Войдя в кабинет Карева и усевшись напротив, Соснин начал разговор с безапелляционного предложения: – Хочу продолжить с вами, Павел Афанасьевич, разговор, который позавчера вы вели с неким Мамедовым Мирзой Исмаиловичем. И, пожалуйста, не заставляете меня попусту тратить время на доказательство того, что между вами состоялась беседа о сейфе, потому что, – он посмотрел на часы, – через тридцать минут Мамедов будет доставлен сюда для очной ставки с вами.

Потрясенный услышанным, Карев лишь беззвучно шевелил губами, а в мозгу буравчиком сверлила одна и та же мысль: «Продал, подлец. Продал». В этот момент он отчетливо осознал, что Мамедову, по сути дела, ничего не будет: нет в его действиях никакого криминала, потому спокойно и «заложил» он его. И этот махровый жулик может остаться безнаказанным, а он, Карев, совершил преступление и теперь должен держать ответ, «Надо немедленно все рассказать, чистосердечное признание облегчит мою участь»,– пришла на память общеизвестная формула о значении раскаяния, и Карев заговорил. Подчас проглатывая окончания слов, он торопился рассказать все до мельчавших подробностей, не забывая подчеркнуть неприглядную роль в этом деле Мамедова как организатора и вдохновителя.

– После окончания института мы не виделись с Мамедовым почти пятнадцать лет. И вот совсем недавно случайно встретились. Стали вспоминать студенческие годы, рассказали друг другу о себе. Мирза предложил посидеть в ресторане. Зашли в «Бахор», хорошо провели там время и расстались. Через пару дней он позвонил мне, пригласил к себе. – Карев горестно задумался, – Там он и сделал мне это предложение, а где-то дней через восемь-десять пригласил приехать к нему на дачу, отдохнуть семеино.

– Сначала, пожалуйста, конкретнее о предложении,– попросил Соснин. Речь шла о получении сверхнормативной продукции вискозы, – уточнил Карев. – Для этого нужен был качественно новый подход, несколько иные технологические схемы… В общем, нужна была научная разработка,… Мне трудно объяснить в деталях, ибо это требует…– он замялся, и Соснин пришел ему на помощь. Вы хотите сказать, что здесь нужны специальные познания, чтобы разобраться в сути?

Вот именно,– благодарно посмотрел на него Карев.– И вы приняли предложение?

– – Да, – опустил голову Карев. – Я вспомнил, что буквально накануне, один наш сотрудник… Нет, пожалуй, лучше с другого конца. Работает у нас Заботин Михаил Сергеевич. Способный, талантливый исследователь, но недостаточно организованный. Так вот, он вместо своей плановой работы занялся вискозой и получил довольно интересные результаты. За провал плановой работы ему грозило увольнение, а то, что он делал, Заботин намеревался представить в качестве диссертации. Я не путанно объясняю?

– Все понятно. Продолжаете.

– Заботин пришел ко мне за помощью, и я обещал направить его работу на отзыв в Москву профессору Осокину. Не знаю почему, но Заботин очень торопился получить отзыв от Осокина, все время ссылался на больную мать.

Через несколько дней Заботин опять явился и заявил, что Осокин давно выслал его работу с положительным отзывом. Заботин потребовал немедленно вернуть ему работу с отзывом, но я не мог этого сделать. – Карев горестно вздохнул и пояснил: – Тогда на даче Мамедов, чтобы материализовать, как он выразился, нашу договоренность, вручил мне сберкнижку на предъявителя.

– На сумму пять тысяч рублей!, – перебил Соснин, – не так ли?

В ответ Карев молча кивнул и глубже вжал голову в плечи.

– Почему вы сразу не передали все материалы Мамедову, а держали у себя? Ведь к моменту посещения дачи Мамедова работа уже была у вас? Колебался.

– Колебались до получения сберкнижки?

Карев промолчал и еще ниже опустил голову. – А потом?

– Потом все и случилось, передавать мне было уже нечего, да и деньги Мамедову по тои же причине я не мог вернуть.

«Что деньги, – подумал Карев, – в конце концов, их можно вернуть. Но как вернуть доброе имя, честь, сына, наконец? Как вернуть Дика? Неужели это навсегда. Разве есть большее наказание… «Отцов, к сожалению, не выбирают, – сказал вчера вечером Дик,– но от бесчестных отцов уходят». И ушел… Навсегда…»

– Понимаешь, – рассказывал Соснин Туичиеву, – сберкнижку Карев положил в папку с рукописью Заботина.

– Теперь понятно. Ну что ж, содержимое сейфа известно. Кому оно могло понадобиться? Кстати, речь может идти только о рукописи, потому что о сберкнижке никто не знал.

– Верно, – согласился Соснин. – А рукопись кому нужна? – и, не дожидаясь ответа, предложил: – Короче, я сейчас еду в стол находок за запиской. Назначим экспертизу.

– Ты уверен в положительном выводе?

– Тебе же известно, что уверенность дает лишь полис Госстраха, – рассмеялся Николаи. – Так что, если эксперт даст отрицательный вывод, то…

– Тогда начнем все сначала, – продолжил его мысль Арслан, и друзья невесело рассмеялись.

Ему предъявили заключение эксперта о том, что слова «Чужого не надо» в записке написаны им. Заботин не шелохнулся и надолго умолк. Туйчиев напомнил: чистосердечное признание смягчит вину.

– И уменьшит наказание, не так ли? – подсказал Михаил Сергеевич.

– Наверняка., – подтвердил следователь.

«Наивные люди, – подумал Заботин, – они серьезно полагают, что меня еще можно наказать. Вот лежит на столе уголовный кодекс, но в нем и в помине нет тех тяжких и бессрочных кар, на которые я обрек себя».

Как же это все могло случиться? Он, Михаил Заботин, в чьей честности никто никогда не сомневался, совершил кражу. Собственно, почему кражу? Он взял свое! Да, но из чужого сейфа, путем взлома…

Когда же он решился взломать сейф Карева? На заседании совета, когда Карев с трибуны метал в него молнии, ссылаясь на положение о наказаниях, а в это время его, заботинская, работа лежала в сейфе Карева? Нет, не тогда. В больнице? Конечно, в больнице.

Он видел – это конец. Мама умирала. А в глазах ее даже в эти предсмертные часы – немой вопрос. И сын знает, о чем спрашивает она, – о том, чем жила, чем дышала все последние годы, что стало смыслом ее существования. О его работе, о его исследованиях, в результаты которых верила, пожалуй, больше, чем он сам.

Михаил не осмеливался смотреть ей в глаза. Чем утешить? Что сказать? Что в институте на ее сына как на ученом поставлен крест? Но есть, есть ведь отзыв профессора Осокина. И до него, Заботина, дошла информация, что,отзыв этот блестящий!

Так почему же из-за чьей-то подлости он не может доставить последней радости уходящей из жизни матери! Почему должен в панике опускать голову? А вдруг… это было бы тем чудом, о котором толковал доктор, бывают же случаи, когда эмоциональный взрыв способен вырвать человека даже из лап смерти.

Взять! Любой ценой добыть и рукопись, и отзыв, принести сюда, маме, увидеть последний отблеск радости в ее глазах!

Что испытывал, что ощущал он там, в институте, возле искромсанного сейфа?! На этот вопрос Михаил ответить не может. Но самое ужасное, что все оказалось напрасным – когда он прибежал в больницу с отзывом п руках, мамы уже не было.

А теперь каждую ночь она приходит к нему, укоризненно смотрит и задает один и тот же вопрос: Как ты мог пойти на такое, Миша? – Не знаю, мама, – отвечает он. – Я ничего уже не знаю.