Текст книги "Точка отсчета"

Автор книги: Наум Мильштейн

Соавторы: Вильям Вальдман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Скажите, Варвара Петровна, вы оба ключа от сейфа всегда держите вместе, вот так на кольце, – с этими словами Арслан вынул из ящика стола конверт и вытряхнул из него перед собой ключи. Затем он поднял их за колечко, на котором они крепились, и потряс ими в воздухе. – Позвольте, – удивилась Сытина, – но… это не мои ключи.-Как – не ваши? -изумился Арслан. – У вас их взял Карев и при вас же передал мне. Вы что-то путаете.

– Нет, я не путаю, – возразила Сытина. – Действительно, когда в тот день я увидела, что сейф взломан, то бросилась к Кареву: наши кабинеты рядом. Он милицию вызывал. Тогда он взял у меня ключи и велел до приезда милиции в кабинет не входить, чтобы не испортить следы. Ключи, он сказал, отдаст сам, если их потребуют. Потом он и передал вам ключи, но в конверте. Собственно, я не придавала тогда этому никакого значения.

Но вот эти ключи, – она протянула руку к ним, – совершенно точно – не мои!

– По каким же признакам? – спросил Арслан, сдерживая волнение, ибо дело неожиданно приобрело совершенно иное звучание.

Мои ключи блестящие, а эти тусклые, – объяснила Сытина. – Кстати, на одном из ключей выбита цифра восемь, она помогала мне определять, что это ключ от сейфа.

Арслан внимательно осмотрел оба ключа: цифры восемь нигде не было. Значит, Сытина не ошибалась, ключи не ее. – А сейф-то ваш? – Вроде, мои.

Отпустив Варвару Петровну, он подошел к окну и лбом прислонился к стеклу.

Последнее время с ним уже не раз так бывало – вдруг щелкнет в голове невидимый выключатель, и голова начинает раскалываться от боли. Холодное оконное стекло, казалось, несколько снимает боль, но впечатление обманчиво. «Надо к врачу сходить, -поморщился он. – Вот только закончу дело. Теперь, кажется, вопрос о секретере ясен. Николаи прав. Версия «похожести» оказалась верной. Сейф подменили, и сделал это Карев. Хитер. Надо теперь проверить, не переклеен ли инвентарный номер. Еще одна экспертиза. Вот уж воистину, наука на службе следствия. Но зачем это понадобилось Кареву? Содержимое сейфа Сытиной его, конечно, не могло интересовать. Для чего эта комбинация? Собственно, меняя сейфы, он мог и не взламывать переднюю дверцу, а открыть своим ключом. А где он раздобыл термитный порошок? В лаборатории Алехина? Непонятно. Да, надо ведь еще выяснить, как он сумел подменить контрольный ключ в отделе… Вот сейчас немного полегче станет и набросаю, что нужно сделать в первую очередь…»

– Привет, – раздался сзади возбужденный голос Николая. Задумавшись, Арслан не слышал, как вошел Соснин. -стоять не рекомендую, лучше садись и держись за стол, чтобы не упасть. Итак, – Николаи подошел к другу, – новость первая: в кабинете Сытиной стоял не ее сейф… Я уже знаю, Коля, подмена.

– Как? – растерялся Николаи. – Тебе что, Каплун по телефону сообщил свои вывод?

– Нет. Перед твоим приходом была у меня Сытина. Она сказала, что ключи от сейфа, -он кивнул на стол, где они лежали, – не ее ключи… Нет, не так. Эти ключи… В общем, подмена налицо.

– Прекрасно, тогда вторая новость: эксперты-химики дали заключение, что передняя дверца сейфа Сытиной… – он запнулся, – не Сытиной, а того сейфа, что у нее стоит, взломана путем применения термитного порошка, который взят из лаборатории.

Просторный конференц-зал постепенно заполнялся, негромкие голоса сливались в мерный гул: высказывались самые различные гипотезы по поводу причины, заставившей начальство собрать коллектив в этот утренник час. Младшии научный сотрудник Бурд, грузный астматик, цедил сквозь зубы:

– Совершенно доверительно: нас перебазируют на периферию…

– Но почему? – возмутился техник Юсупов. Осторожно присев на краешек стула, он вытянул длинные ноги. – Профиль нашего института таков, что…

– При чем здесь профиль, – раздраженно перебил Бурда. – Просто городские шумы и колебания искажают показания приборов. Вам как инженеру это должно быть известно. А там на лоне – идеальные условия: твори, экспериментируй, пробуй.

– Я урбанист до мозга костей, – шептал за спиной Алехина Смоленцев. – Меня нельзя на периферию. Хотите, чтобы я превратился в живой труп? Сделайте милость: оторвите Антея от городского асфальта и бросьте на лоно природы.

– Ты что, не в состоянии прожить без театра? – обернулся к нему Алехин. Упаси боже,

– изумился Смоленцев. – Меня гораздо сильнее привязывает к городу утепленный туалет. Что касается театров, то я годами в них не заглядываю.

– Ну, тогда все ясно. Тебя не тянет на природу потому, что ты сам – ошибка природы,– подытожил Алехин.

– Уверяю вас, Юлечка, – убеждала в другом конце зала молоденькую лаборантку Надежда Сергеевна Богачева,-вы меня знаете, я никогда не ошибаюсь.– И, понизив голос, выдала полушепотом: – Нас собрали из-за Шулакова, который ушел от жены. К вагоновожатой седьмого маршрута.

– Что вы говорите! – восхитилась Юлечка, предвкушая сенсацию. – Кто бы мог подумать! На вид вполне приличный мужчина, в батнике ходит.

Старший научный сотрудник Карамазов, худощавый блондин с большими залысинами, вытирал носовым платком потеющие ладони: больше всего на свете он боялся сокращения штатов, хотя работал в институте давно и был на хорошем счету.

– Слияние или сокращение, как вы думаете? – обратился он к Алехину.

– По-моему, ликвидация, – успокоил его Алехин и повернулся к сидевшему сзади Заботину.– Как вы полагаете, Михаил Сергеевич?

Миша грустно улыбнулся. – Боюсь, Павел Иванович, что я один из виновников этого собрания, – вздохнул он.

– Ты? – удивился Алехин. – Каким же образом ваша персона попала в фокус дирекции, минуя непосредственное начальство, сиречь меня?

– Я опять опоздал сегодня на девять минут.

Заботин жил далеко от института и обычно выходил из дома за час до начала работы. Этого времени вполне хватало, чтобы добраться до института. Правда, за Каревым, который жил в доме напротив, заезжала «Волга», однако он никогда бы не решился попросить, чтобы его взяли в машину. Но после того, как мама оказалась в больнице, режим его изменился. Теперь он вставал в шесть, варил еду и мчался в больницу -домашняя пища существенный стимул для выздоровления, тем более, что готовить он умел с детства. Халат он брал с собой и без особого труда проникал в эти ранние часы в больницу. Антонина Андреевна уже несколько дней лежала одна в маленькой двухместной палате, ее соседка отказалась в последний момент от операции и, несмотря на уговоры врача, уехала домой.

Мама уже почти не вставала, похожая на маленькую желтую птицу, она смотрела на сына отрешенно, все время молчала и, иногда ему казалось, не узнавала его. Но сегодня, когда, покормив ее с ложечки, он украдкой бросил взгляд на часы восемь, и хотел встать, она положила ему на колено высохшую ладонь и задержала.

– Как продвигается твоя работа? -Все хорошо, мама.

– Я хочу знать подробности. Отзыв получил из Москвы?

– Все будет в порядке, – уклонился он от ответа.

– Ты должен закончить, не бросай, доведи до конца. – Из ее правого глаза медленно скатилась на подушку слеза. – Ради меня…

… Однако некоторые товарищи, – донесся до Заботина голос директора института, -не сделали выводов из тех замечании, которые они получили, и, по-видимому, расценили эти предупреждения как слабость администрации, ее склонность к всепрощению. Глубокое заблуждение. Нарушители трудовой дисциплины препятствуют нормальной деятельности института, и пусть никто из них не обольщается – их поведение мы будем оценивать со всей строгостью. Только расхлябанностью и недисциплинированностью можно объяснить то чрезвычайное происшествие – взлом сейфа, -которое произошло у нас недавно.

Ага, вот и его фамилия прозвучала в приказе, который зачитывал директор.

Строгий выговор. Хорошо, что мама не слышит. Сколько раз он опоздал? Три или четыре? Вообще-то все правильно. Опаздывать нельзя – это ясно.

Оживленно обсуждая фамилии «именинников», сотрудники спускались из зала вниз по лестнице, к своим рабочим местам. – Да, брат, такие пироги получаются, -дружелюбно похлопал его по плечу Алехин. – Будильник, наверное, сломался?

Заботин никому не говорил, что случилось с мамой. А почему он, собственно, должен рассказывать, ведь его никто не спрашивал! И теперь он кивнул головой:

– Да, сломался…– Алехин недоверчиво посмотрел на него.

Возвращаясь с проводов на пенсию полковника Азимова, Арслан и Николаи решили пройтись пешком. После душного зала, в котором проходила торжественная процедура, было приятно идти под мириадами лениво падавших снежинок. У южан особое отношение к снегу, его ждут долго и, когда он наконец выпадает, набрасываются на него с жадностью: ведь надо успеть сегодня вволю накататься на санках, коньках и просто на ногах по раскатанному льду, а то, неровен час, выйдет завтра среднеазиатское солнышко, разогреет землю -и зиме конец. Жди потом до следующего раза.

– Я недавно прочел в журнале любопытную заметку, – сказал Арслан. – В один из судов Англии поступило заявление о разводе. Муж просил расторгнуть брак на следующем основании: он и его жена – страстные поклонники детективного жанра, все новинки жена читает первой. Читая после нее, муж в самом начале книг и, где-то на пятой или десятой странице, узнает имя преступника, написанное аккуратным почерком его дражайщей половины. Самое интересное, что суд нашел этот довод убедительным и развел их.

Соснин расхохотался.

– Ты что-то хотел этим сказать, не правда ли? – перестав смеяться он строго посмотрел на заместителя Туичиева.

– Только то, что я на тебя не рассержусь и в суд не подам, если ты мне напишешь интересующую нас фамилию… – на полном серьезе ответил Арслан,– Соснин захватил рукой горсть снега и попытался засунуть его Арслану за отворот шинели, но тот вовремя успел увернуться.

– Почему, когда провожают на пенсию, обязательно дарят часы. Да еще очень громкие чтобы спали чутко. Дарили бы автомашины? – смеясь, спросил Арслан.

– Чтобы вставали бодрыми среди ночи, нехотя ответил Николаи, но и часами игнорировать не следует. Ты не прав.

– Почему я не прав?– ответил Арслан. – Для чего пенсионеру часы, подумай сам. Смотреть на них и жить без надежды? Надо каждому живущему на дому пенсионеру дарить велосипед и в обязательном порядке записывать в секцию. Пусть катается и чувствует, что жизнь продолжается. – А то -часы! – фыркнул Николаи.

– Да это, если хочешь, безнравственно… – Неловко брошенный кем-то из ребят снежок попал в Николая, прервав его обличительную речь. Он остановился, стряхнул с шинели снег и погрозил в сторону убегавших мальчишек.

– Вот ведь сорванцы, – улыбнулся Соснин. – Палят по милиции. Так вот, как говорят спортивные комментаторы, я продолжу свою мысль.

– Не надо, – взмолился Арслан. – Давай лучше подумаем, кто же произвел замену сейфа: Карев или Алехин.

– Ага, как это понимать? Уже с полчаса шагаем, а Арслан лишь раз вспомнил об интересующим нас деле. Хм. К чему бы это, -сказал Николаи оборачиваясь.

– Надо повнимательнее и осторожно обратить внимание на окружение и семейство Каревых и Алехиных.– и я, решил немного прощупать их. – Может, думаю, с этой стороны что-либо прояснится.

Вот тогда и пришлось познакомиться с сыном Карева. Зовут Вадимом, а в обиходе сокращенно – Дик. Учится на первом курсе. Парнишка умный, но несколько избалованный. То он начальнику ЖЭКа сосульку в спальню бросит, да еще прямо на кровать, то сынишку его на целый день уведет и оставит записку, что ребенок похищен и не будет отпущен, пока не отремонтируют отопление в доме. Но это мелочи, детские шалости, по сравнению с его непомерными расходами. Подружке своей Нонне кольцо в ювелирном за двести семьдесят рублей купил, ресторан, разумеется, и все сопутствующее ему. Откуда у него деньги?

Представь, он сразу рассказал мне обо всем. Пять дней назад он открыл почтовый ящик и там среди газет обнаружил конверт без адреса. Вскрыл конверт и в нем… Как ты думаешь, что в нем? Сберкнижка на предъявителя на пять тысяч рублей и записка: «Чужого не надо». Естественно, без внимание на последствия, он решил использовать сберкнижку. Но встает вопрос кто положил в конверт сберегательною книжку и опустил конверт в почтовый ящик. Он не знает. Между прочим, он запомнил номер счета, и я проверил. Все верно. С этим номером счета сберкнижка на предъявителя была выписана больше месяца назад. Завтра с его родителями побеседую. Может для нас здесь что-нибудь засветит.

– Слушай, – не сдержался Арслан, – какое отношение сберкнижка имеет к нашему делу о взломе сейфа? -При чем здесь она? При чем здесь твои почтовый ящик?

– Может быть это раскаивающиеся подпольный миллионер, за чем то хочет отблагодарить семейство Каревых. Вот только в чем весь смысл совсем не понятно.

– Ты уже привык, – рассмеялся Арслан, – если появляются при расследовании какие-нибудь странности, алогичность – значит, это прямо относится к нам. Как в деле Фастовой. Так, что ли?

– А что, разве ты еще сомневаешься? После дела Фастовой я, например, не пройду мимо любой странности.

– Сейчас не сомневаюсь -шутливо ответил Арслан и сжался от суровои февральской погоды,– и давай проверяй свою версию. Только побыстрее. А сейчас объясни мне, почему ты считаешь что Карев мучался с перетаскиванием сейфов а не Алехин.

– Карев явно богатырь и может перетащить сейфы, а Алехин – убежден – никогда.

– А термитный порошок ведь только в лаборатории Алехина, не забывай.

К тому же, содержимое сейфа Сытиной его крайне интересует и даже волнует.

– Может быть ему, что то и нужно было, о чем мы не знаем. Но не письма это точно.

– А что было нужно Кареву? – перебил Арслан.

Из известного нам содержимого, наверняка, ничего, но его кандидатура как подозреваемого более предпочтительна. – Это почему же? – усмехнулся Туйчиев.

У него, по крайней мере, был сейф для подмены. А у Заботина? – Николаи выразительно развел руками. – Что ж, подождем, что скажут эксперты. Ты попроси своего друга Каплуна ускорить дело, – смеясь, предложил Арслан.

– Издеваешься! – прорычал Соснин.

Карев уже заходил к себе в подъезд, когда его окликнул начальник ЖЭКа Хирин. – Павел Афанасьевич, в субботу милости просим на благоустройство и, так сказать, санитарию. Вот такая икебана.

– обязательно. Всей семьей выйдем, – заверил его Карев и хотел пройти в подъезд, но Хирин преградил ему путь.

– Вот вы, человек ученый, скажите, может быть вред от дерева? – Аким Никитич улыбчиво поднял уголки пухлых губ; хитрые глазки, над которыми горели ярко-рыжие ресницы, смотрели не мигая.

– От дерева может быть только польза, – слегка раздражаясь, произнес Карев.

– А вот и нет! – Аким Никитич не скрывал торжества: сейчас он опровергнет кандидата наук. – Вы говорите польза, а вот сосед моего свояка двенадцать лет назад дерево посадил возле дома. Так в прошлом году сын его из кино возвращался, а здесь возьми и налети ураган. Дерево сломалось и на плечо ему – бах. Перелом ключицы. Как в квартире,

– без всякого видимого перехода вдруг спросил Хирин, – тепло?

– Спасибо, нормально. -То-то. В наших домах – Сочи. Такая икебана получается,– закончил Аким Никитич и, наконец, милостиво пропустил Павла Афанасьевича.

… Раздражение, следствие переживании последних дней, накипало и готово было выплеснуться, но отсутствовали объекты. Вот уже битый час Карев бродил по квартире из угла в угол, не находя себе места.

«Хорошо все же, что дома никого нет, а то такие мысли приходят… Интересно, видел Хирин тогда, как я вынимал из почтового ящика конверт? Вечно он крутится где не надо! Ну и что, – успокоил себя Карев, – даже если видел, не рентген же у него в зрачках! И вообще, абсурд! Почему я должен бояться, открывая собственный, а не чужой почтовый ящик… Кстати, куда подевалась Лара? Опять у портнихи, наверно…»

Он сел на тахту, откинул голову и закрыл глаза. Густым белесым туманом наплыло прошлое.

Детство и юность Паши Карева легкими назвать было нельзя. Отец оставил семью, когда мальчику было девять лет. Шли трудные послевоенные годы, жили они под Саратовом, мать уволилась с должности телеграфистки и устроилась мороженщицей. В первый день Пашка съел шесть порции, заболел и навсегда возненавидел это лакомство. А через год водитель полуторки, спасая ставку малышей, которые внезапно выбежали на дорогу из-за угла, вывернул резко руль и заехал на тротуар, где стояла тележка с эскимо.

За осиротевшим мальчиком из большого южного города приехала тетка Вера Петровна, старшая сестра матери, и увезла к себе. Тетка имела комнату без удобств в старой части города, возле громадного и неописуемо красочного восточного базара, неумолчный гул которого врывался в распахнутое окошко, Пашка обалдело смотрел на длинные, нескончаемые ряды, ломившиеся от персиков, винограда, яблок,– земной рай.

Вера Петровна привязалась к племяннику, но относилась к нему строго, не баловала, она преподавала английский в той же школе, где он учился, и каждый вечер проверяла уроки у Паши, который, хотя и проявлял способности, учился без энтузиазма. Он обожал принимать участие в различных кружках, организации вечеров, слетов, в общем, горел на общественном огне. Учителя знали: Карев из категории незаменимых, всегда занят, работает на школьную «фирму», и нередко снисходительно относились к его отсутствию на уроках или не всегда уверенным ответам у доски. Веру Петровну удивляло Пашкино умение ладить с детьми, он никогда ни с кем не ругался, не дрался, не приходил домой в порванной рубахе. Она называла его «розовый мальчик». «Ты – мои розовый мальчик», -хвалила она Пашку, но в душе иногда удивлялась: неужели так и проедет его детство без обязательного мальчишечьего атрибута – расквашенного носа? Ну что ж, дай бог. Береженого бог бережет…

На первом курсе института Карева избрали в местком, снова закрутилось колесо: заседания, мероприятия. Учился урывками, но на третьем курсе все изменилось – кто-то забыл выдвинуть его кандидатуру на отчетно-выборном профсоюзном собрании. Первое время он ходил как потерянный, потом ему дали тему в студенческом научном обществе, он увлекся, просиживал вечерами в лаборатории. Доклад, который он сделал на конференции, привлек внимание. Заведующий кафедрой аналитической химии Тимур-Гулямович Хаидаров похвалил: «Молодец, тяни тему дальше, получится хорошая дипломная работа, а может и больше».

Так и вышло. Павел Афанасьевич после окончания института остался на кафедре ассистентом, почувствовал вкус к исследованиям и через три года защитил кандидатскую. Материала была уйма, самое время копать дальше, двигаться к докторской, и Карев работал по двенадцать часов в сутки. Хайдаров торопил: «Давай, Паша!». Прошло еще 3 года, в работе появились сбои, результаты эксперимента никакой

закономерности не давали. Карев опустил руки, и вдруг… Наверное, тот, кто тогда, еще на третьем курсе, забыл выдвинуть его кандидатуру, решил исправить ошибку. Его снова избрали и теперь уже, кажется, навсегда. Закрутило, завертело в бесконечной веренице заседании, он все чаще просиживал в прокуренных кабинетах, все реже заходил в лабораторию. Тимур Гулямович хмурился и однажды не выдержал, прямо сказал: «Ты для науки – человек конченый». Но он ошибся, и когда во вновь созданном научно-исследовательском институте начали укомплектовывать штаты, вспомнили об организаторских способностях Павла Афанасьевича и предложили ему уи ти из вуза на должность зама по науке. Это была победа, которую он готовил долгие годы, которая доказывала, по его мнению, правильность избранной им стратегии жить в мире со всеми. И здесь, на новом месте, он остался верен себе: с людьми – только по-хорошему, по-доброму, независимо от того, правы они или нет, грубы или вежливы. Как-то Алехин, выйдя из его кабинета, после того как Карев отказал в приобретении нового прибора, бросил Заботину: «Знаешь, хоть он и не дал ни шиша, а настроение у меня какое-то просветленное. Я обласкан и почти доволен. Талантище, а не зам».

Карев, при всей своей мягкости, умел настоять на своем, проявить твердость, потребовать. Большинство сотрудников уважало его. В сущности, он тоже был доволен собой, достигнутым положением, но иногда, по ночам, глядя бессонными глазами в черноту спальни, он завидовал тому, молодому, Кареву, который допоздна засиживался в лаборатории, бесконечно повторяя эксперименты. Результаты того труда приносили радость, их можно было потрогать…

Он давно пришел к непреложному выводу: люди делятся не на хороших и плохих, как принято думать, а на сильных и слабых. Конечно, в науке он оказался слабым – в погоне за должностью забыл, что живет в век НТР, отошел от науки, безнадежно отстал. Ему уже не догнать, не выйти на сегодняшний уровень, как исследователь он умер. Но диалектика – великая вещь! В его слабости заключена сила, ее только надо мудро использовать, и тогда занимаемый пост с лихвой все компенсирует.

Карев поймал себя на мысли, что жизнь его проходит на сцене, он играет, не снимая грима, с утра до вечера, с начальством и подчиненными, с женой и сыном, с приятелями и малознакомыми, когда хвалит и журит, поучает и смеется. Играет на высоком профессиональном уровне – ведь никто не заметил игры. Это театр одного актера. Он сам ставит спектакли, вдохновенно ведет роль, суфлирует, сам покупает билеты на свои представления и,наконец, бисирует или освистывает себя, в зависимости от результатов игры. Его амплуа – положительная роль, он герои. Он вспомнил – «розовый мальчик». Пожалуй, только Вера Петровна догадывалась о существовании этого театра. Он не знал, как себя с ней держать, и поэтому избрал самый простои вариант – перестал к ней ходить. Воистину, бывают такие большие благодеяния, что отплатить за них можно только черной неблагодарностью. Тетя давно вышла на пенсию, она сильно сдала в последние годы, жила в той же комнатушке без удобств. Изредка забегал к ней Дик, которому она вязала потрясающие пуловеры. «Ну-ка, скажи что-нибудь по-английски,-требовала она от внучатого племянника и приходила в ужас от его произношения. – У твоего отца был великолепный выговор. Попрактикуйся с ним. – И добавляла: – Правда, по-русски у него получается хуже». Дик удивлялся – папа прекрасно строит фразу, красиво говорит на родном языке. Но тетка вкладывала в свои слова совсем другой смысл, который дошел до Дика позже. Павел Афанасьевич встал с тахты, подошел к окну. На улице было тихо и светло. Часы показывали четверть одиннадцатого. Где же Лара? Кто-то открыл дверь. Это ты, Лариса? – спросил Карев.

– Нет, папа, это я. Добрый вечер.

– Я не слишком понимаю, что общего у тебя с этим старым морским волком, похожим на пирата Флинта из стивенсоновского «Острова сокровищ»? По-моему, гораздо интересней провести время со своими сверстниками.

Они сидели в гостиной в глубоких креслах у журнального столика, высокие, красивые, очень похожие друг на друга.

Уже несколько раз Лариса Константиновна жаловалась мужу: сын пропадает на четвертом этаже у Лиговского, неизвестно, чем это кончится. «То есть, я уверена: кончится нехорошо, неизвестно только, чем конкретно. Ведь он наверняка пьет! Представляешь, какой кошмар!» – сказала она. Карев не был знаком с Лиговским, правда, при встрече они раскланивались с холодной вежливостью. Наконец сегодня Павел Афанасьевич решил поговорить с сыном. В самом деле, черт знает, какое влияние могут оказать подобного рода встречи! – Извини, папа, но друзей выбирает нам жизнь, а не подсказка, даже если она исходит от родителей. Это постулат. Ну, а что касается честности, то мама глубоко ошибается – ведь это она инициатор темы, которую ты затронул. Так вот, я действительно испытываю влияние, не скрою, но дай бог подпасть под него всем. – Дик на секунду умолк и закончил: – Даже некоторым взрослым.

– Судя по тону, каким ты отвечаешь отцу, процесс благотворного влияния еще не завершился. Не так ли? Впрочем, хватит об этом. Ведь ты знаешь, я не сторонник мелочной опеки! – Пап, можно тебя попросить?

Пожалуйста, слушаю тебя, – с готовностью отозвался отец.– Он не помнил, чтобы Дик когда-нибудь обращался к нему с просьбой!.

– Дядя Гуляма продает мопед, подержанный, но в хорошем состоянии, по сходной цене – сто пятьдесят… Я подумал… – юноша запнулся и умолк. «Не может он отказать, у него не хватит сил. Хотя… с какой стороны подойти. Детей нельзя баловать -тезис железный, и здесь возражать трудно. Но ведь можно свести разговор к отсутствию денег, а это уже нечестно, потому что деньги есть. Может прямо спросить: от кого сберкнижка? А может он и сам не знает. Да разве дело в этом! Важно, что они сделали с ней? Как поступили?».

– Но у нас сейчас весьма стесненные обстоятельства, мать говорит – восемь рублей осталось до получки, а еще два дня, сам понимаешь. – Павел Афанасьевич развел руками. «Мне это кажется, или действительно в его интонации есть подтекст? Этот испытующий взгляд. Он знает? Но откуда?» – Придется повременить с покупкой, Дик.

– Ты же много зарабатываешь, откуда такая жадность? – поинтересовался сын.

– Это не жадность,– вспылил Карев-старший. – Ты прекрасно знаешь: мне для тебя ничего не жалко.

– Слова! Слова! – вздохнул Дик. – Не подкрепленные поступками, они теряют свою первозданную ценность. Ты помнишь, как в той песне: «Все отдал – богаче стал, что сберег, то потерял», короче, рука дающего не оскудеет.

– Перестань паясничать, – поморщился отец. Внезапно его поразила мысль – Дик издевается над ним, он что-то знает. Не может быть. А вдруг? И, перестраиваясь на ходу, сказал: – Да пойми ты, деньги – слишком могущественное оружие, чтобы разбрасываться ими на всякую ерунду. Деньги могут практически все.

Пап, а тебе не приходила в голову элементарная мысль? Какая? – насторожился отец. Того, кто думает, что деньги могут сделать все, можно заподозрить в том, что он сделает все за деньги. – Я вижу, – вздохнул Павел Афанасьевич, – как много еще надо вдолбить в твою голову правил поведения, принципов подхода к сложным явлениям, чтобы ты стал похож… – На кого? – перебил Дик. – Похож на кого? Что за манера облачаться в тогу проповедника и поучать, поучать, неужели ты, неглупый человек, не чувствуешь фальши в бесконечных нравоучениях? Ведь это бессмысленно. Для достижения целей, которые вы, взрослые, ставите перед собои, когда пытаетесь нас воспитывать, перевоспитывать, исправлять, – нужны другие ориентиры.

– Какие же, если не секрет? Личный пример. Армеиский принцип: «Делай, как я!» «Лара права, – подумал Карев, – мальчишка совсем отбился от рук. Надо им заняться всерьез. Если еще не поздно». Этого момента Варвара Петровна ждала, знала: период творческого застоя неожиданно сменится подъемом и, наконец, она закончит работу. Больше месяца не писалось ей: события последних дней выбили из колеи. Но заканчивается год, предстоит отчет на ученом совете институт, и ей, руководителю лаборатории, надо явить пример. Все эти последние дни она старалась пересилить себя, садилась за работу, но мысли неизменно уводили ее в сторону. Собственно, глава почти готова, нужно было лишь небольшое усилие, однако ничего не получалось. Держа в руках ручку и глядя на лежащие перед неи записи лабораторных. работ, Варвара Петровна почему-то начинала думать о своей не сложившееся жизни. Но сегодня все выглядело иначе. Она почувствовала это внезапно и обрадовалась. Ей хотелось писать, и мысли просились на бумагу – четкие, ясные. Сев за стол, Сытина уже не могла оторваться и все писала, писала, не замечая времени. Наконец она поставила последнюю точку.

По давно сложившееся привычке не стала перечитывать написанное, читать она будет завтра утром, сейчас же с удовольствием аккуратно сложила исписанные листы. Сытина оделась, закрыла кабинет и спустилась вниз. Институт был пуст, лишь вахтер сидел на своем обычном месте. Когда она вешала ключ от кабинета, поймала на себе подозрительный взгляд, который вахтер бросил на нее из-под густо разросшихся бровей. «Пожалуй, самое тяжкое последствие преступления, – подумала Варвара Петровна, -порождаемая им подозрительность. Это ужасно! Знает же этот старик меня, но случившееся в институте заставляет его проявить и ко мне недоверчивость: отчего, дескать, она так долго задержалась, когда рабочий день кончился? Интересно, учитывается ли это при определении наказания? Ведь недоверие пострашнее всяких убытков».

Улица встретила Сытину пронизывающим ветром, маленькие редкие снежинки больно кололи лицо. Она ускорила шаг и направилась к трамваиной остановке. Ей повезло, ждать не пришлось: подошел ее трамваи, и почти пустой. Варвара Петровна села у окна, задумалась. Вот и ее остановка, а рядом дом.

Она вошла в подъезд, поднялась по лестнице, но вдруг вспомнила, что не взяла газеты. Спустилась, открыла почтовый ящик и обомлела – среди газет лежало извещение на ее имя с почтовым переводом на сумму шестьсот рублей.

«Конечно же, это он, – лихорадочно бежали мысли у Сытиной. Она перевернула извещение, пытаясь установить, кем отправлен перевод, но, кроме ее адреса, на нем ничего не было. – Скорей на почту, там скажут, кто отправитель… Но все равно я знаю, что это Павел. Глупый… Он пошел на такой шаг из-за писем, а деньги вернул… А может не он?…»

В отделении связи девушка, сидевшая у окна «Прием и выплата переводов», никак не могла понять, что хочет от нее Сытина.

– Девушка, милая, – обращалась к ней в который раз Варвара Петровна, -поймите, мне не получать сейчас нужно, а узнать, кто послал деньги.

– Да сколько можно объяснять, – вздохнула работница почты, – заполните на обороте извещения паспортные данные, потом все получите. Откуда мне знать, что вы и есть Сытина! Зачем паспорт? Вы только гляньте сами и скажите, кто отправил деньги, – просила Сытина. – Нет у меня паспорта с собой. – Вот и не теряете время, идите за паспортом, тогда и узнаете.

Варвара Петровна бросилась домой. Когда она вернулась с паспортом и получила перевод, то с огорчением увидела, что отправитель оставался неизвестен: в корешке извещения, где значилось «Для письма» – было пусто, а адрес отправителя: «До востребования, Кострикову» – ничего не прояснял.

Машинально, не пересчитывая полученные деньги, Сытина сунула их в сумку и продолжала задумчиво стоять у окошка.

«Чокнутая какая-то», – подумала девушка за стойкой и сказала:

– Проверьте деньги.

– Да, да. Конечно. Простите. – Варвара Петровна направилась в конец зала, где стояли две будки телефонов-автоматов. «Надо срочно позвонить Туйчиеву», – решила она.

Арслан уже собирался уходить, но от дверей его вернул телефонный звонок. Туйчиев слушает.

– Арслан Курбанович, как хорошо, что я застала вас. Это Сытина беспокоит.