Текст книги "Точка отсчета"

Автор книги: Наум Мильштейн

Соавторы: Вильям Вальдман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

– Верно, еще письма, но…

– Знаешь,– перебил его Николай и поднялся,– я подумал: зря основной упор делаем на деньги. Конечно, это реальная ценность, но есть вещи подороже денег.

– Ты думаешь, письма послужили причиной взлома?

– Заметь, я действительно только так думаю, но не утверждаю.

– Осторожничаешь,– улыбнулся Арслан.– Сейчас никто ничего не может утверждать -данных к этому нет. Но ты прав. Надо разобраться с этими письмами.

Уже стемнело, когда они подъехали к дому и вышли из машины. Пока Дик рассчитывался с таксистом, на Нонну напал приступ смеха: вспомнила выражение лица пожилого респектабельного официанта, когда Дик, не моргнув глазом, заказал седло кенгуру в кокосовом соусе и спросил, скоро ли начнется стриптиз.

Гулям совсем сник, они отсутствовали целый день, и теперь он с опаской посматривал на свой балкон: дома его ждали неприятности, весь вопрос в том – большие или маленькие.

Дик заскочил домой и, отказавшись от ужина, схватил томик Грина и помчался наверх.

Когда Лиговский открыл дверь и поздоровался, Дик не ответил на приветствие, он пристально посмотрел на хозяина и неожиданно для себя процедил:

– Я влип в нехорошую историю…

– Вижу,– кивнул старый моряк, пропуская его в квартиру,– Это длится уже несколько дней. У тебя лицо стало другое, опрокинутое. Ты совершил бесчестный поступок и теперь маешься. Так?

– А вы ее держали в руках, эту честность?– на высокой ноте пошел в наступление Дик.– Почему у взрослых склонность к абстракции? Любовь, счастье, честность – сами по себе эти понятия не созданы для людей. Собственно, как и бесконечность. Человек может любить, быть счастливым, добродетельным, честным лишь настолько, насколько это возможно для него.

– Ты уверен?– тихо осведомился Лиговский и, не ожидая ответа, добавил, слегка усмехнувшись:– Весьма строчная концепция. Может, присядешь? Сей час ты мне напоминаешь фокусника на сцене.– И, заметив недоумение юноши, пояснил:– Тот тоже кладет в шляпу перчатки, а вынимает гуся. Ты прав. В реальной жизни абстрактных понятий не существует, но из этого вовсе не следует, что честности не существует.

Весь вопрос – во имя чего. Оправдана «святая» ложь врача, который! обещал долгую жизнь обреченному больному. Вообще лгать – плохо. Полезно только то, что честно, но разве Иван Сусанин, обманувший врагов, не национальный герой?

– Честность, что бы вы ни говорили, Всеволод Александрович, имеет разные степени, которые зависят от конкретных представлений о ней конкретных людей.– Дик хитро глянул на хозяина.– Вот вам условие задачи. По улице идут два человека. Впереди идущий обронил рубль. Конечно, идущий сзади окликнет его, подаст ему потерянное. То же условие, только идущий впереди роняет двадцать пять рублей. А? Вы хотите сказать, что сумма не имеет значения? Глубокое заблуждение! Теперь уже только 70 из 100 окликнут разиню. Наконец, существует некая энная сумма – критическая масса, которую каждый идущий сзади положит себе в карман без крика, а если крикнет по инерции, то потом всю жизнь будет жалеть. И, пожалуй ста, не пытай тесь убедить меня в ином, бесполезно.

Лиговский слушал, не перебивая, чуть наклонив голову. Когда Дик умолк, в комнате надолго воцарилась тишина: было слышно, как капала вода из кухонного крана.

– Я начну с того, чем ты закончил: «Не пытайтесь убедить меня в ином». Знаешь, почему ты не хочешь, чтобы я пытался? Боишься. Именно боишься,– подтвердил Лиговский, не обращая внимания на протестующий жест Дика,– ибо тогда вся твоя конструкция, которую ты сейчас взгромоздил передо мной, рухнет и погребет тебя под своими обломками. Милый мальчик, я тебя высчитал: ты шел сзади… И не крикнул.

Дик нахмурился, сел на подоконник, стал рисовать пальцем на стекле замысловатые фигуры.

– Все, что ты здесь плел,– бред. Какое право ты имеешь выступать от имени всех. К счастью, твое поведение опровергает твои же тезисы. Ведь сей час ты кричишь мне: «Я взял чужое». Значит, ты честен по большому счету, а там, на дороге, на тебя нашло затмение. Дьявол попутал. Думаю, ты в силах его одолеть. Ведь честность – понятие конкретное и не может зависеть от суммы, которую положили на другую чашу весов. Я почему-то за тебя спокоен, может, даже больше, чем ты сам. Ты поступишь как надо.

Дик спрыгнул с подоконника, подошел к книжному стеллажу, поставил на место томик Грина. На полке было тесно, и он едва успел подхватить на лету небольшой альбом, из которого выпал к ногам пожелтевший лист бумаги. Дик поднял его, бросил взгляд на кривую, неумелую строку: «Милый папа я тебе люблю. Да свидания», осторожно вложил записку в альбом. Как смешно написано,– сказал Дик и снова сел на подоконник.– Кто автор?

– Написано смешно,– согласился Лиговский.– Автор мой сын.

– Сын?– поразился Дик.– Я и не подозревал, что у вас есть сын. Сколько же ему было, когда он это писал?

– Шесть.

– А сейчас?

Моряк выбил пепел из трубки, помолчал.

Ему так шесть и осталось. В августе сорок первого транспорт с беженцами торпедировала немецкая подлодка. А записку соседка мне передала после освобождения города… Да, так вернемся к нашим баранам: ты говорил, что отвергаешь обобщенные понятия. Я тебя правильно понял?

Дик кивнул.

– Ну, а такие понятия, как «эпидемия», «вой на», «землетрясение»– ведь они, при всей их абстрактности, согласись, имеют грозный характер. Или ты их тоже отвергаешь?

– Я к ним нейтрален. Что-то не улавливаю идеи.

– Какой смысл волноваться, сходить с ума, умирать от страха, если в мире происходят события, ход которых я не могу изменить. Я вмешиваюсь лишь в подвластные мне события. Правда, здесь есть одно «но». Нужно быть достаточно мудрым, чтобы отличить первые от вторых. Все людские беды произрастают от неумения их дифференцировать.

– Ты неправ, то, что ты проповедуешь,– это философия страуса, который в момент опасности прячет голову в песок. Если бы люди не боролись за мир, не создавали вакцины, не строили электростанции, цивилизация давно уже перестала бы существовать. И тот факт, что мы сей час имеем возможность разговаривать,– результат вмешательства людей, вмешательства во все, ибо человеку все подвластно.

Лиговский подошел к камину, помешал кочергой угли, сел в кресло. Флинт дремал на подстилке, изредка подрагивая во сне.

– Видел бы Хирин вашу самодеятельность,– кивнул Дик в сторону камина.– Насколько я понимаю, до такой степени переоборудовать квартиру не дозволяется. Нарушаете правила пользования…

– А я с ним в дверях разговариваю, в комнату не пускаю.

– По-видимому, вы себя чувствуете не настолько честным, чтобы позволить начальнику ЖЭКа увидеть ваши художества?– невинно осведомился Дик.

Лиговский, скрывая смущение, расхохотался, едва успев пой мать падавшую изо рта трубку.

– А ты силен,– констатировал хозяин.– Клянусь Нептуном.

Давно погасла трубка, а Лиговский! продолжал сидеть у камина. Разговор с Диком вывел его из душевного равновесия. Его всегда привлекали в Дике непосредственность, острота суждении и прямолинейность. Вот и сейчас он здорово его поддел с камином. Вспоминая весь сегодняшний разговор с Диком, Лиговский все время ощущал чувство неловкости. Он понимал, что не смог переубедить Дика. Да еще этот злосчастный камин. Явное доказательство того, что честность – понятие относительное, усмехнулся Лиговский. А ведь честность для него всю жизнь была самым главным, определяющим все его поступки качеством. Он гордился этим и нередко в шутку говаривал, что не обладает качествами, дающими основание продвинуться по служебной лестнице. Он возвел честность в абсолют, сделал ее своим идолом, которому верно служил, но оказывается -все это миф. Ему вспомнились еще несколько случаев из его жизни, когда так же, как с камином, он соизмерял поступок с принципом – кому от этого станет хуже. А раз никому, то так поступать можно.

Лиговский разволновался, вновь закурил и заходил по комнате. Пришедшие ему на ум мысли казались чудовищными. Получалось, что абсолютно честных людей нет: каждый когда-нибудь хоть в небольшом, но отступал от честности. Так может, прав Дик, и все зависит от цены, хотя и не всегда выраженной в деньгах. Как, например, со злополучным камином, где ценой было личное удобство. Да, конечно, честность по большому счету не допускает никаких отклонении. Она всегда абсолютна. В этом у Лиговского не было сомнении. А как же «ложь во спасение»? Кто осмелится назвать Ивана Сусанина бесчестным человеком? Он лгал врагу и совершил подвиг, жертвуя жизнью. Значит, «ложь во спасение» допустима? Лиговский даже остановился от этой мысли. Что ж, это, пожалуй, единственное исключение, и то, если ложь направлена на осуществление общественнополезных целей. Значит, опять какие-то мерки. Да, мерка должна быть, решил Лиговский, но все зависит от того, что принять за мерило. По какую сторону добра или зла находится точка отсчета. Ну, а камин должен быть разрушен. И Дику нужно помочь. Парнишка, видно, запутался. От этого решения ему стало сразу легко и спокойно.

Арслан понимал, если письма хранятся в сейфе, то они имеют для их владельца особое значение, затрагивают самые потайные стороны его жизни. Поэтому разговор с Сытиной обещал быть нелегким. Он не ошибся. Вначале Сытина вообще сочла ненужным говорить о письмах. Их содержание настолько лично, что вторжение кого-либо в эту сферу просто недопустимо.

Туйчиев решил идти в открытую и развернул перед Сытиной все то, чем располагает следствие.

– Поймите, Варвара Петровна, любая сфера человеческой жизни, даже самая интимная, куда вынуждено вторгаться следствие, перестает быть личной. Она приобретает общественный интерес, если дает возможность раскрыть преступление, установить истину.

– Моя переписка вряд ли поможет решению этих важных задач,– с усмешкой парировала Сытина.– Кому хочется, чтобы ворошили его грязное белье?

– Вы правы, такая перспектива не может радовать. Однако сейчас речь идет вовсе не об этом. Интересы следствия ничего общего не имеют с тем, что вы называете «ворошить грязное белье». К тому же, закон обязывает сохранять тайну следствия, и я это гарантирую. Не стану скрывать, Варвара Петровна, что выяснение содержания писем представляет исключительно важное значение.

– При чем здесь письма, когда украли деньги?– язвительно заметила Сытина.

– Постараюсь объяснить, ибо вы глубоко ошибаетесь,– возразил Арслан. Сытина выжидающе посмотрела на него.– О наличии денег в сейфе знали три человека: вы и две ваши подруги, Ахмедова и Богачева. Правда, Богачева высказала интересное предположение, что спекулянтка, которая должна была принести пальто, могла явиться наводчицей. Она ведь понимала, что вы принесете деньги,– разъяснил Арслан, увидев недоумение Сытиной.– Мы проверили и это. Разыскали спекулянтку, которая вскоре после визита к вам была задержана за свою преступную деятельность работниками ОБХСС и сейчас привлекается к уголовной ответственности. Между прочим, поэтому она и не пришла к вам в пятницу.– Он сделал паузу.– Итак, повторяю, о деньгах знали три человека. Вы, естественно, не стали бы взламывать собственный сейф,– полушутливо заметил Арслан.– Стало быть, остаются Богачева и Ахмедова…

– Что вы!– не сдержавшись, перебила Сытина. – Ни в коем случае,– замотала она головой. – Значит, они отпадают,– согласился Арслан.– Что еще могло заинтересовать взломщика в вашем сейфе?– задал он вопрос, но Сытина хранила молчание.– Деловые бумаги? Разумеется, нет. Но тогда остаются письма. Как видите, содержание писем в данньш момент – единственная зацепка.

«Боже мои,– мучительно думала Сытина,– неужели он прав? Неужели? Как все это пережить? Господи, какого же подонка я люблю. Да, да, это он. Негодяи, мерзавец! Но зачем ему деньги… Надо все рассказать. Все…»

Невидящим взглядом посмотрела Сытина на Арслана и глухо проговорила:

– Хорошо. Я расскажу, но, если можно, только суть, без подробностей.– попросила она. -я вас слушаю,– негромко отозвался Арслан. – Сытина тяжело вздохнула, стараясь справиться с охватившим ее волнением.

– Эти письма,– потупившись, начала она,– от Павла Ивановича Алехина. Мы любили друг друга… – На глаза ее навернулись слезы, она умолкла, потом решительно продолжала:– Я верила ему больше, чем себе, но ошиблась. Эти письма,– она повысила голос,– он писал мне прошедшим летом, когда я отдыхала в санатории. Наверное, нет необходимости подробно пересказывать содержание; что может писать мужчина, когда он любит? «Каждый миг разлуки равен годам». Я цитирую,– пояснила, горько усмехнувшись, Сытина.– Я помню их наизусть, но суть не в этом. Я выполнила все, что он хотел. Все, решительно все. Оставила мужа, хорошего мужа. Доброго, честного, умного.

Он работал в нашем институте. Все прочили ему блестящее научное будущее, он был необычайно талантлив. Из-за меня оставил институт, научную работу… Боже мои! Как он переживал, мучился. Но я любила, -понимаете, любила этого… Алехина.

Не решившись оскорбить Алехина даже в его отсутствие обидным словом, Варвара Петровна назвала его по фамилии. «Она и сейчас любит его»,– подумал Арслан.

– Почему же не сложилось у вас с Алехиным?– поинтересовался Туйчиев.

– Я долго колебалась, а когда, наконец, решилась и ушла от мужа, то это уже было ненужным. Мне же остались его письма, как свидетельство… – она махнула рукой,-короче, вы понимаете… и несколько моих не отправленных ему писем.

– Ваших?– недоуменно спросил Арслан.

– Да, моих. Некоторые из писем, написанных ему, я не отправила. Постеснялась их откровения, но порвать не решилась. Думала, когда-нибудь дам ему прочесть.

– Понятно. Скажите, Варвара Петровна, Алехин интересовался судьбой своих писем? Пожалуй, несколько чрезмерно. – В чем же это выразилось?

Около полумесяца назад я была в командировке в Москве, на всесоюзной конференции, где было и мое сообщение. Так вот, Павел приходил ко мне домой и пытался у матери выяснить, где я храню письма, и заполучить их.

– Он знал, что вы их храните?

– Да. Однажды я пригрозила ему, что сделаю их достоянием гласности… Никогда бы я на это, конечно, не пошла, просто хотела удержать его.

– Когда вы приехали из Москвы, мать рассказала вам о визите Алехина?– Она кивнула.– Что же вы предприняли?– вернул разговор в нужное русло Арслан.

– Я позвала его к себе в кабинет, открыла сейф и показала письма, сказав, что его визит ко мне домой был напрасным. «Ты никогда письма не получишь, они будут храниться в сейфе столько времени, сколько сочту нужным»,– сказала я тогда Алехину. -Правда, письма я дала ему в руки, но он при мне положил их в секретер и закрыл сейф.

– Больше к этому вопросу он не возвращался?

– Нет. Разговор с ним был в среду, больше мы с ним не виделись.

– Большое спасибо, Варвара Петровна, думаю, вы нам очень помогли, а то, что вы мне сейчас рассказали, давайте вместе хранить в тайне,– предложил Арслан.

«Николаи не ошибся,– подумал Арслан, когда Сытина ушла, – письма, а с ними и версия – «Алехин» – заиграли. Но если Алехину нужны письма, зачем он взял деньги? Неужто жадность обуяла? Что-то здесь не совсем вяжется. Возможно, деньги он взял, чтобы отвести от себя подозрение. Дескать, все внимание будет сосредоточено на деньгах, а я тем временем останусь в стороне. Возможно и так. Но все равно надо вызывать Алехина на беседу».

… Во время допроса Алехин нервничал. Выдавали руки. С лицом он справился, надев на него маску самоуверенности и непроницаемости, но руки его тревожно жили, и с ними он долго не мог совладать. Он ничего не отрицал. Занял позицию оскорбленной добродетели и возмущался вторжением в интимные стороны его личнои жизни.

– Я полагаю,– с обидой говорил Павел Иванович,– что мои отношения с Варварой Петровнои криминала не содержат и потому не могут являться предметом, интересующим милицию.

– Конечно,– миролюбиво согласился Арслан.– Кстати, чем вызван ваш визит в дом Варвары Петровны, когда она находилась в Москве?

– Небольшая шутка. Хотелось проверить отношение ко мне ее мамаши, пока она не стала моей тещей.

– Значит, шутя попросили пожилую женщину перетряхнуть комод в поисках писем?

– Зачем же,– растерялся Алехин,– прибегать к таким формулировкам. Это был просто поиск. – И как, нашли? – Нет. Они оказались у Вари. – Откуда вам это известно?

Варя сама мне показала, что хранит их в своем рабочем кабинете. В сейфе.-решил уточнить он.

– Какой интерес представляют для вас письма?

– Как вам сказать,– замялся Алехин, и руки его, до этого лежавшие на коленях, опять перестали повиноваться хозяину.– Зачем оставлять у кого-то письменные доказательства своего заблуждения… Ей-то они ни к чему… Глупость все это. Вообще, наши отношения с Варей тоже глупость. Она ведь мужа оставила из-за вас.

– Я и говорю: все глупость.

– К этому шагу подтолкнули ее вы. В письмах. Не так ли?

Нелепость и глупость… Поверьте.– Он сжал руками голову.– После способности мыслить, способность сообщать свои мысли ближним является самым поразительным качеством, отличающим человека от животного. Но эта же способность, я думаю, вы согласитесь со мной, нередко губит его. Язык мои – враг мои, молчание – золото. Стоит забыть эти аксиомы, и ты горишь без дыма.– Алехин покачал головой.– И кому поведал! Женщине! Уж лучше дать объявление в газете, тогда хоть есть шанс, что не все прочтут.

– Вы напрасно переживаете, Павел Иванович, ведь Варвара Петровна ничего мне не рассказывала…

Дальнейшее продолжение допроса Алехина не имело сейчас смысла. Он все подтвердил относительно писем. Спрашивать большее, повести разговор о сейфе в данный момент, пока не получены заключения экспертизы, бесполезно. Арслан понимал, что письма, это только повод для подозрения, не более того. Но в свете имеющихся фактов оно приобретало ощутимую весомость. Однако мысль о ключе к замку секретера не давала покоя. Если допустить, что сейф взломал Алехин, то каким образом удалось ему достать ключ от секретера. И почему только от секретера. Можно допустить, что он, воспользовавшись близостью с Сытинои, сумел заполучить ключ от секретера. Но тогда он мог стать обладателем и второго ключа от сейфа, и не возникала необходимость взлома. Не мог Арслан наити объяснения тому, что, кроме писем, взяты деньги. Письма, бесспорно, нужны Алехину, но зачем же он еще и деньги похитил? Для чего понадобилось брать деловые бумаги?

В версии причастности Алехина немало загадок, которые предстояло разрешить, и все же именно Алехин сейчас – фигура номер один. Нужно только как можно быстрее устранить все неясности. Арслан решил еще раз побеседовать с Сытиной. И попытаться установить, не Алехин ли оказался обладателем ключа от секретера.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дик поймал себя на том, что весь день сегодня думал о деньгах. Это становилось невыносимым. И вчера тоже. «А когда они кончатся, тогда о чем размышлять? -усмехнулся он. – Люди, постоянно думающие только о банкнотах, теряют свою человеческую индивидуальность и становятся очень похожими друг на друга -жадными крысами с белыми глазами. И я – одна из этих крыс! Во ведь как радовался, когда смотрел на Нонну там, в ювелирном: она была счастлива. Значит деньги способны сделать человека, хорошего человека, счастливым? Чужие деньги» Чужое счастье… Я украл чужое счастье…»

Дик резко остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду, и огляделся по сторонам. Он стоял на мосту, вокруг – ни души. Погода портилась: сильные порывы ветра с колючим мелким снегом били в лицо. Он подошел к поручням, глянул вниз, воды не видно, только черная яма зияет, шумит быстрая речка, затянутая гранитным корсетом. Дик расстегнул пальто, вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт, вытянул руку и попытался разжать кулак. Но пальцы не слушались команды и крепко держали бумажку. «Могучий инстинкт собственника», – рассвирепел Дик и левой рукой разжал пальцы правой. «Чужого не надо» -ведь так было написано в той записке», – зажмурив глаза и не глядя на выпадавший из руки конверт, успел подумать он.

«Я законченный кретин. Выбросить столько веселья, радости, удовольствии. Надо прыгнуть… Вытащить… Снова стать обладателем…» Потеря денег потрясла, оглушила его. Он открыл глаза и медленно двинулся дальше. Снежный вихрь кружил перед ним какую-то бумажку, вот такое же чувство было у него, когда они с Гулямом мчались в Луна-парке на «русских горках». Захватило дух, он нагнулся. Конечно, добрый ветер не принял жертвы и вернул ему конверт. Всю ночь он не спал. Едва дождавшись утра, он подошел к телефону.

– Нон, ты можешь выйти сейчас?

Голос Дика, подозрительно спокойный, насторожил ее.

– Что-нибудь случилось? – И, не услышав ответа, сказала: – Я иду.

Она бросила трубку, крикнула матери «Я сейчас» – и опрометью скатилась с лестницы.

Он ждал ее на детской площадке, чертил прутиком замысловатые фигуры на снегу. Нонна подошла, села рядом. «Почему он молчит? Не решается начать разговор? Значит, в самом деле серьезно». Молчание затянулось.

– Видишь ли… – начал Дик и снова умолк. Наконец решился: – Понимаешь, мне нужно кольцо, – почувствовал, как краска заливает лицо. – Какое? – не сразу поняла Нонна.

– А, то самое? – Она ничем не обнаружила удивления. – Хорошо. Я сейчас принесу. Подожди.

«Жалкий подонок: забирать назад подарок! И у кого? Самыми высокими принципами нельзя оправдать такои поступок. А что, собственно, я себя заживо ем. Разве брать чужие деньги красиво? Нет. Значит, надо исправлять ошибки. Лучше поздно, чем никогда. Хорош гусь! Ошибки. Почему она должна отвечать за твои ошибки? Исправляй их себе в гордом одиночестве и не вешай дохлых кошек на других… Духовно ты уже созрел делать эти ошибки, а материально еще слаб в коленках их исправлять. Я обязательно куплю ей такое же на заработанные горбом. Правда, боюсь, что эту угрозу я осуществлю нескоро».

Прошло минут двадцать, а Нонны все не было. Дик встал, медленно побрел к ее подъезду. Сбоку неожиданно налетел Илюшка.

– Дик, купи пирожное, – заныл он. – Я давно не ел.

– Давно ли? – усомнился Дик.

– Да, да, очень. Со вчерашнего вечера.

– Кончен бал, огни погасли, Илья, – вздохнул Дик. – Мне бы сейчас кто купил пирожное. Банк лопнул. – Он потрепал малыша по огненно-рыжим кудрям.

– Ты скучный какой, – сочувственно защебетал Илья. – Может вынести хоккей, сыграем?

– В другой раз. – Дик увидел выходящую из подъезда Нонну и пошел навстречу. Выражение ее лица испугало его. Бледная с остановившимся взглядом, она молча прошла мимо. Ты что? – Нон, чего ты?

Дик догнал ее, взял за плечо.

– Потеряла? – понимающе кивнул он,

Мать не отдает, Дик! – она повернула к нему залитое слезами лицо. – Что делать, я на коленях умоляла ее, она спрятала куда-то; умру, говорит, не отдам. Поедем вместе, попробуем уговорить. Стыд какой.

– Она права, Нонна. Это мне стыдно. Извини. И не волнуйся. Обойдусь. Салют. Дик повернулся и направился к детской площадке.

«Ее мамаша, разумеется, не Клеопатра и пить растворенные в уксусе караты не будет, -усмехнулся про себя Дик.

Она их прибережет дочке к замужеству. Так что есть шанс получить кольцо в весьма отдаленном будущем в придано. Смешно? Не очень.

– Зима надоела, – Гулям подошел неслышно, смял в кулак грязноватый! снег со скамейки, откусил и с аппетитом стал чавкать. – Скорей бы весна.

Дик, которому даже летом разрешали пить только теплую воду, с завистью посмотрел на друга. Наконец решился. Дай лизнуть.

– Да ты что! – возмутился Гулям. – Твоя мать мне хвост открутит. Нет уж, закаляйся в кругу семьи. Какая у нас сегодня программа?

Сегодня дается занавес. Финита ля комедия, – вздохнул Дик.

Неужели пети-мети кончились? Ну, ты даешь, когда только успел все спустить?

– Денег еще навалом. Просто я закрываю банк и прекращаю платежи, – пояснил Дик. -Хватит. Гулям изумленно посмотрел на него, потом повеселел.

– Понятно, мотоцикл хочешь купить. Тоже дело, покатаемся вволю. Чего молчишь? -разозлился он. – Не отгадал?

Дик не отвечал, глядя куда-то вверх. На его лицо, кружась, падали крупные хлопья снега.

– Послушай, у тебя осталось что-нибудь от той сотни? – Он опустил голову, поправил шарф.

– Какой сотни? – опешил Гулям. – Ты совсем с шестеренок слетел. Давно растаяла.

– Мне нужны деньги. Срочно. Сейчас. Сегодня. Это ты понимаешь? Ты… ты хочешь все вернуть? – холодея от догадки, Гулям сел прямо на снег и с ужасом посмотрел на товарища. Дик тихо вздохнул.

– Завтра в семь утра на товарной станции. Не опаздывай.

– Я не совсем улавливаю. – Гулям медленно встал с земли. Он уже перестал удивляться и сейчас просто усваивал информацию.

– А тут и улавливать нечего. Я уже договорился, посмотрим, на что мы способны. Весь заработок поступает в фонд возвращения, – подытожил Дик. – Будь здоров.

– Хоп, – сказал Гулям и уныло поплелся домой.

Весь следующий день они работали на товарной станции – разгружали доски. Грязные, покачиваясь от усталости, они молча брели к дому, навстречу им, яростно махая хвостом, безмерно радостный, бросился Флинт. Толчок могучих лап собаки в плечо был настолько силен, что Дик не удержался и грохнулся в снег. Пес, думая, что с ним играют, стал лизать его в лицо. Дик разозлился, но внезапно ему стало смешно. Не имея сил подняться, он захохотал, разряжая в смехе напряжение последних дней.

– Флинт, принеси – чтобы отвлечь пса от Дика, Гулям размахнулся и бросил свою ушанку. Собака помчалась за ней.

– Вот сегодня вы мне нравитесь, – сказал подошедший Лиговскии. – Чувствуется, поработали на славу и качает вас от усталости, а не от рома. Одно удивляет! -Всеволод Александрович вынул изо рта трубку, постучал о дерево. – Обычно сначала работают, потом идут в ресторацию, а у вас наоборот.

– А нам в этот раз денег не хватило рассчитаться, хотели Гуляма в залог оставить, -отряхиваясь от снега, поведал Дик. – Но кому он нужен! Вот, пришлось отрабатывать.

Понятно. И много заработали.

– Шестнадцать, – похвастал Гулям и тихо добавил: – На двоих.

– Ну что ж, неплохо. Правда, потратили тогда рублей! шестьдесят? – Он набил трубку, раскурил. – Тратить деньги – тоже труд, правда, энергия, которая расходуется при этом, несколько меньше тех усилии, которые надо приложить, чтобы их заработать. Да и занятия в институте пропустили, а семестр кончается.

– Это верно, – улыбнулся Дик и пошел домой.

Самое опасное при расследовании дела – находиться в плену одной версии. Работать только на нее, надеть шоры на глаза, не замечая ничего больше. Эта истина хорошо известна Соснину. Он никогда не позволял себе односторонности. Однако из всех выдвинутых версии какая-то одна больше, как он говорил, грела его, была более предпочтительна. Это вовсе не значило, что в итоге она оказывалась правильной. В таких случаях Соснин говорил Туйчиеву, что ему просто не хватило интуиции. Говоря об интуиции, он не так уж был далек от истины, ибо если его сразу спросить, почему он считает, что правильной будет именно эта версия, а не другая, вряд ли бы он мог дать ответ. «Версии, – любил говорить Соснин, – надо чувствовать». В большинстве случаев он действительно по неуловимым признакам чувствовал их. Арслан не зря называл друга «инспектор уголовного розыска божьей милостью».

Осенившая Соснина идея о подмене сейфов стала в этом деле для него самой предпочтительной версией. Прекрасно понимая, что добытые Арсланом факты поставили, по сути дела, на ней крест, Николаи до конца все же с этой версией не расстался. В ней были свои достоинства: во-первых, она объясняла отсутствие в кабинете Сытиной признаков термического способа взлома сейфа, во-вторых, давала возможность раскрыть загадку ключа от секретера. Николаи не мог не видеть и ее недостатков, поскольку она не связывала воедино ряд противоречивых фактов. Окончательный ответ он ждал от эксперта. Если в заключении экспертизы будет сказано, что взломанный сейф ранее не стоял в кабинете Сытиной, выдвинутая им версия прочно завоюет права гражданства, несмотря на совпадение ключей и инвентарного номера, хотя этим фактам придется найти объяснение.

Дважды в день – утром и вечером – приходил Соснин к эксперту Борису Михайловичу Каплуну надежде, что заключение готово. Спокойный и невозмутимый Каплун каждый раз встречал его неизменно доброй улыбкой и просил заглянуть через денек.

– Я бы этого Каплуна перевел на сдельную оплату, – разошелся Соснин, -уверяю тебя он на обед себе не заработает.

– Работает он медленно, – миролюбиво согласился Арслан, – но учти как работает! Экстра-класс. Ты же сам просил, чтобы именно он проводил экспертизу.

– Ну, просил, – раздраженно согласился Николаи, – потому что лучше его никто не сделает. Он ведь чудом отыскивает такие следы, что… в общем, чудо эксперт. Но хоть чуточку побыстрей бы работал.

– Может тогда и не стал бы он суперэкспертом, – засмеялся Арслан.

В этот день Николаи, как обычно, прежде всего заехал к Каплуну. Борис Михайлович, одарив его своей дружелюбной улыбкой, протянул заключение, и коротко бросил:

– Придется искать сейф.

Николаи обнял Каплуна и невнятно забормотал:

– Боря, я всегда говорил, ты гении! Значит, подмена!

– Это тебе решать, – невозмутимо ответил Каплун.

Когда заведующая канцелярией выдавала ему заключение трассологической экспертизы, она спросила, не захватит ли он заодно заключение химической экспертизы.

– Конечно, – весело проговорил Соснин, – сегодня на экспертизы урожаи. Что там химики пишут, дайте-ка я взгляну, пока вы оформляете.

… У Арслана из головы не выходила мысль о ключе от секретера. «В этом ключе, видимо, – ключ к раскрытию преступления. Но как решить этот ребус, – мучается он. -Пока путь один: наидетальнеиший допрос Сытиной о ключах».

– Варвара Петровна, – начал Арслан, – я вновь побеспокоил вас, чтобы еще раз уточнить, где вы держали ключи от сейфа?

– Я же говорила, что…

– Одну минутку, Варвара Петровна, – прервал ее Арслан. – Понимаю, вы уже рассказывали об этом и потому у вас возникает недоумение: зачем повторяться. – Сытина согласно кивнула головой. – Я прошу вас, – продолжал Арслан, -вспомнить, не имел ли доступа к ключам Алехин?

– Нет! – решительно заявила Сытина.

– Хорошо. Давайте все же попытаемся проследить «путь» ключей в течение дня. Начнем с того, что вы пришли утром к себе в кабинет.

– Значит, начать с того, как я приступаю к работе?– наморщив лоб, переспросила она, пытаясь тем временем последовательно восстановить в памяти свои действия. -Нет, я не всегда открываю сразу сейф. Это зависит от намеченного на этот день плана работы. Чаще всего я сразу иду в лабораторию.

– Где в это время находятся ключи?

– Со мной, – она показала на карман жакета. – Разумеется, предварительно я вынимаю их из сумочки. Когда же я пользуюсь сейфом, то никогда не оставляю ключи в замке. Вынув нужные материалы, тотчас закрываю сейф и ключи кладу в карман: Что же дальше? – она опять наморщила лоб. – Так могло в течение дня повторяться несколько раз. Закончив работу, я ключи клала в сумочку.