Текст книги "Дети белой богини"
Автор книги: Наталья Андреева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Уже второй раз он может стать невольным свидетелем выяснения их отношений. Подумал, что они будут ссориться: когда Вероника заметила машину Германа, лицо у нее стало злое.
Герман шел к кафе, столкнуться с ним в дверях не хотелось. Еще подумает, что Сашка Завьялов за ним следит. И вместо того, чтобы уйти, Александр пересел в угол, туда, где было потемнее. Авось не заметит.
Герман сразу же направился к столику Вероники. По залу словно волна прошла. Одна звезда – это событие, а уж когда две... Да еще вместе! У женщин, толпившихся в дверях подсобки, рты раскрылись, они даже шушукаться перестали, а бармен весь подался вперед, вытянув шею.
Герман шагал, ни на кого не обращая внимания. Кто-то поздоровался, он небрежно кивнул в ответ, не отрывая взгляда от Вероники. Та сидела, кривя ярко накрашенный рот в злой улыбке.
– Ну, здравствуй, любимый, – прочитал Александр по губам девушки. – Не звонишь, не появляешься. В чем дело? Мне что, бегать за тобой по всему городу?
– Я занят, – сказал Герман, опустившись на стул лицом к Завьялову. Тот невольно нагнул голову, но Герман его не заметил. Все внимание Го-ранина было поглощено Вероникой.
Та повернулась к Герману лицом, и теперь невозможно было узнать, что именно девушка говорит. Видимо, высказывает претензии, потому что Горанин хмурится.
– У меня обед скоро закончится, – сказал наконец Герман. – Сейчас я не могу никуда поехать. Я на работе.
Завьялов не хотел смотреть на Германа, но все равно невольно продолжал за ним наблюдать. По выражению лица понял: ему все это давно уже надоело. Продолжая говорить, Вероника потянулась еще за одной сигаретой.
– Мне не нравится, когда девушки курят, – поморщившись, сказал Герман. Вероника жалко улыбнулась и, смяв сигарету, торопливо сунула ее в пепельницу. Отвернувшись к окну, она, видимо, опять что-то говорила. Герман раздражался все больше и больше.
– Я расследую убийство, ^ устало сказал он. – Ты, должно быть, в курсе. Весь город лихорадит... Не была она моей любовницей! Что ты заладила, как Зява! Если вы столкнулись в то утро в дверях моего дома, то это не значит, что она только что выпрыгнула из моей постели... И вообще, это не твое дело Завьялов похолодел. Значит, это правда: Маша была у Германа! С ней столкнулась Вероника, которая приехала утренним поездом и тайком от родителей отправилась к Горанину. Вот что означали ее слова: «А меж тем она...» «...К тебе бегает», – так, видимо, хотела закончить фразу Вероника, когда устроила скандал на кухне, но Герман ее оборвал. Вот и сейчас вспомнила о Маше, и разговор зашел об убийстве. Завьялов подался вперед – вдруг узнает что-то интересное?
– Да что ты заладила, – еще больше нахмурился Горанин. – «Давай уедем, давай уедем...» Куда? В Москву? Кто нас там ждет? Мне сорок скоро стукнет, я здесь корнями врос. У меня здесь все: дом, работа, родители, друзья. Весь смысл моей жизни. А ты еще девчонка. Если тебе так хочется, уезжай. Покончим с этим разом. Может быть, твой отец и прав: я тебе не пара. Слишком старый.
Она вдруг расплакалась, никого не стесняясь. Достала платок и стала вытирать глаза, размазывая косметику. Герман испуганно оглянулся по сторонам. Вот это пища для сплетен!
– Ника, перестань. Ника... Давай уйдем отсюда. На нас все смотрят. Перестань, – бормотал он.
Горанин передвинул стул, словно хотел закрыть девушку своей широкой спиной, она чуть развернулась, и теперь Завьялов мог понять, что говорит Вероника:
– Ты меня не любишь... Никогда не любил. Ты был со мной только из-за моего папы. Тебе что-то было нужно. Но что изменилось? Что? Из-за мамы, да? Неужели непонятно: я тебя хочу. Не кого-нибудь другого, а тебя. Ты просто не можешь так со мной поступить! Если бы ты захотел, мы бы уехали отсюда и поженились. Отец все равно меня простит. И для тебя сделает все, что попросишь. Думаешь, я не знаю...
Герман тут же накрыл ее руку своей огромной ладонью и, видимо, попросил замолчать. Вероника по-детски хлюпнула носом. Она словно просила понравившуюся игрушку. Нет, не просила, требовала. И плакала, как ребенок, только потому, что привыкла так поступать, когда очень чего-то хотелось. Герман не выдержал. Он поднялся и увел ее из кафе. Завьялов тоже встал из-за стола, и в окно увидел, как они садятся в машину.
Почему Герман не хочет на ней жениться? В чем причина? Говорят чужая душа – потемки, а душа Германа – это глубокий колодец, на дне которого спрятано множество тайн. Они теперь наверняка поехали к нему, в Долину Бедных. Продолжать объяснение без свидетелей, город и так увидел достаточно.
Бармен потянулся к телефону. Не в приемную ли мэра звонит? Папа должен знать о том, что вытворяет его единственная дочь.
– Аглая Серафимовна? – сумел прочитать по губам. – Из кафе «Мечта» вам звонят. Вы просили сообщить. Да, о Веронике. Так вот, они только что уехали. Да. С Гораниным. На его машине. Не за что. Всегда рад помочь.
Бармен, аккуратно положив трубку на рычаг, облизнул губы. Аглая Серафимовна – так зовут жену мэра. Проплатила, значит, соглядатаев по всему городу. Шпионит за единственным ребенком в свободное от забот, о себе любимой время. В городе ее терпеть не могут: мэрша заносчива и бесцеремонна, потому что с большой московской родней. Карьерой своей муж обязан именно ей, Аглая Серафимовна неоднократно это подчеркивала. Фактически рулит всем она, в нужные моменты обращаясь к двоюродному брату, занимающему в Москве высокий пост. Не к нему ли собралась уехать Вероника? Но мама начеку. Герман умен, он просчитал Аглаю Серафимовну на несколько ходов вперед. Потому и сказал: «В Москве нас никто не ждет». Но и Вероника не отступит ни за что, и чем все это закончится – неизвестно. Завьялов каждый раз мысленно рифмовал имя Аглая с прилагательным «наглая». И жители N меж собой звали мэршу не иначе как Наглая Серафимовна.
Выйдя из «Мечты» понял: настроение испорчено. Невольно увидел то, чего не должен был видеть. Воображение мигом нарисовало неприглядную картину – покинув свой особняк, разгневанная Аглая Серафимовна несется к Горанину вытаскивать из его постели единственную дочь. Совершеннолетнюю, между прочим. Усмехнулся: почему это несется? Едет на своей новенькой «Тойоте», аккуратно объезжая кочки. Она даже на пляж, находящийся в ста метрах от дома, никогда не ходит пешком.
Он поспешно зашагал к автобусной остановке. Было такое чувство, что ничего еще не кончилось. Убийство Маши, так же как разбитая машина и поломанный манекен – только звено в цепи. И стыки этих звеньев – его странные рисунки. Что дальше? Сердце вновь тревожно заныло. Похоже, в разыгравшуюся драму втянуто много людей.
Минут через сорок Завьялов был дома и первым делом кинулся к окну. Подглядывать нехорошо, но тут особый случай. С пятого этажа крайний коттедж был виден, как на ладони. Но, как ни вглядывался, машину Аглаи Серафимовны у дома Германа не увидел. А машина у нее приметная, второй такой в городе нет. Мэрша уважает только эксклюзив. Неужели же она пришла пешком? Невероятно!
Набрав номер Горанина, долго слушал гудки. Наконец, в трубке раздался голос:
–Да?
Он не услышал, скорее, почувствовал это и поспешно сказал:
– Гора, это я. Завьялов.
– Что случилось? – сразу же напрягся Герман. И, спохватившись, повторил еще раз, громко и отчетливо: – Что случилось?
– У тебя все в порядке?
– Что значит – в порядке?
– Тихо, спокойно?
–Зява, ты опять меня пугаешь! Что должно случиться?
– У меня предчувствие нехорошее.
– А не пошел бы ты куда-нибудь со своими предчувствиями? Телепат хренов! – разозлился Герман.
– У меня важная информация. От Розы.
– Какая?
– Маше звонили той ночью. Она кого-то ждала. Ей должны были принести какую-то вещь.
– Ты вот что, Зява. Потом поговорим. Я не один. Сегодня у нас что? Пятница? Давай завтра.
– Гора...
– Я сказал – завтра.
И Герман положил трубку. Завьялов начал взволнованно ходить по комнате. Взад – вперед. Минут через десять подошел к окну. Вдруг Аглая Серафимовна припозднилась и только сейчас подъехала к дому Германа?
И тут он увидел, как серебристая иномарка Горанина отъехала от коттеджа. Двигалась медленно, выезд на шоссе, огибающее Фабрику, давно уже требовал ремонта, а машину Горанин берег. Александр подождал немного, приглядываясь. В машине Герман был один. Без Вероники. Ехал он в сторону Пятачка. А там, кто знает? Может быть, направится в центр, где находится прокуратура. Но на часах начало четвертого. Сегодня пятница, конец рабочей недели. К четырем все городское начальство, как правило, расползается по домам. Либо по гостям. И двери учреждений захлопываются. Куда же Герман так торопится, ибо, выехав на шоссе, заметно прибавил ходу?
Через час он все-таки решил сходить на Пятачок. Надо поговорить с Павлом Павновым раньше, чем за него возьмется Герман. Парень еще на свободе, основамий для его задержания у следователя Горанина недостаточно. Но надо поспешить.
Он шагал в сторону Пятачка, чувствуя смутную тревогу. Куда поехал Герман? После его звонка сорвался и, проводив свою гостью, отправился в город.
От мыслей о Германе его отвлек визгливый женский голос. Стоящая у новенькой зеленой «четверки» женщина раздраженно выговаривала хмурому взъерошенному мужику:
– У тебя просто алкогольный психоз! Тебе за стол надо поскорее!
– Да пошла бы ты...
– Скотина! Как ты меня достал!
– Это ты меня достала! Дура!
Завьялов глянул на номера машины. Так и есть: москвичи. Только они такие дерганные. И отчего-то все время кричат. Жизнь у них, что ли, такая? Пара привлекала к себе всеобщее внимание, но нисколько этим не смущалась.
Заглянув к Оле Соловьевой, торговавшей у самого входа, он, не удержавшись, поинтересовался:
– Не знаешь, кто такие?
– Павнов-старший приехал, – усмехнулась бывшая одноклассница. – С женой и сыном. С лета ждали, а Василию все отпуска не давали. Теперь вот накопил неделю отгулов и приехал. Вон они сворачиваются.
Завьялов посмотрел налево и увидел, как Павел Павнов помогает матери снимать с плечиков зимние куртки и аккуратно укладывает их в сто-, ящий на прилавке баул. Внимательно пригляделся к парню: как себя чувствует главный подозреваемый? Деловит, спокоен, а кольцо вокруг него сжимается.
– Сынок-то вчера телеграмму прислал: буду, мол, к вечеру. Вот и прибыли.
– А чего они так кричат?
– Да кто их знает? – отмахнулась Ольга. – Говорят, нервы. Это у нас денег нет – и нервов нет.
Кричи не кричи, все равно ничего не изменится. Вот и молчим.
Когда мать Павла, Ирина Михайловна, проходила мимо, весело сказала: – С гостями вас!
– Спасибо! – радостно ответила та.
– А ты чего не сворачиваешься? – спросил Завьялов. – Совсем ведь стемнеет скоро!
– И-и-и...! Сказал! У нас вечером самая жизнь начинается! Пятница сегодня. Скоро за добавкой побегут.
– Спиртным по ночам торгуешь?
– А ты что, налоговая инспекция? – рассмеялась Ольга.
– Да я так спросил. Я, вообще-то, с Павлом хотел поговорить, но раз у них гости... Придется отложить. – Завьялов вздохнул.
– А насчет чего поговорить? – насторожилась Ольга.
– Да так...
– Плохо выглядишь, Саша, – не удержалась она. – Переживаешь, да?
– Ну, допустим, – нехотя сказал он. – Что в городе-то говорят?
– А что говорят? Боятся. Мол, бандит какой-то в городе объявился. Часом не тот, что в тебя стрелял?
Этот вариант он из виду упустил. И в самом деле, куда исчез Косой? Если бы это было убийство с целью ограбления, тогда в первую очередь подумал бы о нем. Но зачем рецидивисту Косому убивать какую-то медсестру? И потом, незнакомого человека Маша в больницу не впустила бы.
– Нет, – покачал он головой. – Думаю, тут другое.
– Значит, маньяк?
– Да что вы заладили: «маньяк, маньяк»! Сериалов поменьше смотрите.
– Да как же, Саша? Ночью, топором по голове...
– А с чего вы взяли, что топором?
– Так все говорят...
– Ну и город! Ладно, я пойду. Кстати, ты не знаешь, была у Павла девушка?
– Почему была? – удивилась Ольга. – Есть. Любовь неземная.
– А почему же он не, женится?
– Это не так просто! – снова рассмеялась бывшая одноклассница. – Пашка-то не на кого-нибудь, на дочь мэра глаз положил!
–Даты что?!
Завьялов передумал уходить. Павел Павнов и Вероника – это уже интересно!
– В школе они вместе учились. В старших классах. В той самой элитной школе, что на окраине Фабрики находится, аккурат напротив Долины Бедных. Паша-то по оценкам туда попал. Парень – умница, я ж тебе говорила! Он им показатели поднимал да перед комиссиями блистал. Веронику недаром за одну с ним парту посадили. Аттестат-то кто ей вытянул? Паша! Все в гости к ним ходил, то задачки Веронике решал, то сочинения писал. Они его раньше прикармливали. Как же! Бесплатный репетитор! Наглая денежки считать умеет! А когда надобность отпала, коленом под зад.
– Значит, в старших классах, – задумчиво сказал Александр. – Этому роману уже лет семь...
– А не восемь? Мэр-то когда к нам приехал? Помнишь? Второй срок досиживает. Говорят, в Москву теперь хочет. Депутатом в Думу. Приелась семейству провинция.
– А если не выберут?
– Выберут! – подмигнула Ольга. – У Наглаи Серафимовны такие связи! Саша, в Москву на днях собирается. Шубку норковую прикупить, а то пообносилась. Вот стерва, а? Правильно говорят: у кого хлеб черный, а у кого алмазы мелкие.
– Насчет Павла и Вероники. Между ними что-то было?
– Так он ради нее и поступил в областной университет. Думал, диплом получит, и ценности ему прибавится. Как поступил, раскатился было с предложением руки и сердца, дурачок! Да куда там! Отца нет, мать на рынке торгует. А эти с большой родней хотят быть. В Москву собрались. Тут даже Горанину не светит. Он первый в городе жених, и то Наглая нос воротит. Мол, беспородный, да к тому же старый. Господи! Что она, дуреха, в мужиках понимает? Это Герка-то старый! И – эх! Ему бы в киноартисты, так вся страна с ума бы сходила! У него своя порода, мужицкая. Дочка и то умнее. Говорят, из-за Германа ее под домашним арестом держат.
– Вон оно что!
– А она все равно к Герке-то бегает. И даже не прячется, все в городе знают. Говорят, сегодня в «Мечте» сидели. Мне знакомая шепнула, она их там видела. Звезда-то наша даже слезу пустила. Не бросай, мол. А? Каков? Паша просто зубами от злости скрипит, Ирина Михайловна говорила.
Оперативно! Каких-нибудь три часа прошло с тех пор, как Горанин и Вероника покинули кафе «Мечта», а уже весь город знает! Чего не услышали, то досочинили. Кажется, он начал понимать причину ненависти Павла Павнова к Герману. Пока парень учился в университете, любимая девушка загуляла со старшим следователем прокуратуры. И как ни пытались родители оторвать ее от Горанина, Вероника все равно вернулась в родной город и теперь уговаривает любимого уехать. Упрямство это или и в самом деле роковая любовь, но узел завязался непростой. Тут распутывать бесполезно – рубить надо. Но тогда причем здесь Маша? Назло Веронике? Или Павел просто-напросто ходил к ней исповедоваться? А Маша могла что-то ему рассказать...
– Заболтался я с тобой, Оленька.
Александр поспешил рапрощаться с одноклассницей.
Прояснить ситуацию может только сам Павел. Но зеленой «четверки» с московскими номерами У входа в рынок уже не было, приехавший в отпуск старший сын Ирины Михайловны увез родственников домой. Мешать им не хотелось, и Завьялов зашел в ближайший магазин за хлебом да за вермишелевым супом, к которому последнее время пристрастился. Заварил кипятком – и обед готов.
Уже когда подходил к своему дому, вновь увидел серебристую иномарку Германа и взглянул на часы: начало шестого. Горанин отсутствовал два часа. Серебристая иномарка свернула в Долину Бедных. Завтра надо бы зайти и спросить, знает ли тот о Павле и Веронике?
День четвертый
С утра не мог дозвониться: в коттедже у Горанина никто не брал трубку. На рынок, что ли, отправился? Как и любой житель города N, Герман свято чтил традицию: даже если зарплату не дали, субботнее утро необходимо провести на рынке. Одни приезжают туда, чтобы торговать, другие, чтобы сделать покупки, третьи просто поглазеть и встретить знакомых. Ведь это главное, и чуть ли не единственное место общения. Почти каждую неделю из столицы привозились новые вещи. В рыночный день городские модницы блистали нарядами, и зрелище это заметно поднимало настроение у жителей N.
Раньше он тоже ходил в субботу на рынок. Раскланивался со знакомыми, покорно носил за женой сумки, в которые Маша складывала покупки. Был, как все. Потом жена готовила праздничный обед, обед выходного дня. Так и жили: от субботы до субботы. От первого рабочего дня недели до первого выходного. Но то время прошло. Наскоро перекусив, Завьялов оделся потеплее, и, взяв деньги и большую сумку, поспешил на Пятачок. Оттуда маршрутки шли до центрального городского рынка без остановки.
Как и в любую субботу, на Пятачке была толчея. В такие дни понимаешь, как же велико население России! И все ведь хотят жить хорошо, никто не хочет плохо. Но счастья заведомо меньше, чем жителей, вот и кочует оно из одной семьи в другую, нигде подолгу не задерживаясь. И нечего жаловаться.
Рыночный маршрут был разработан еще Машей в первый же год супружества. И ни разу не нарушался. Сначала в мясные ряды, потом туда, где торгуют молочными продуктами, а уж потом за овощами. Если нужно было купить что-то из одежды, то прочее откладывалось до следующего рынка, и не меньше часа отводилось примеркам. Продуктовые закупки и поход за вещами Маша никогда не смешивала.
Ему не нужна была одежда. К прошлой зиме Маша одела его с ног до головы. Именно одела, потому что был он при ней, как ребенок: скажет примерить – примерит, скажет покупай – купит. Холодильник давно уже пуст. К этому Завьялов привык. Но сегодня покупал продукты не потому, что они были нужны ему, а машинально, повторяя маршрут, которым ходил с Машей.
– Разуй глаза! Там кость килограммовая! А то я не знаю, как они рубят! – послышалось слева.
Сразу узнал этот визгливый женский голос. Московские гости Павновы вальяжно шли между рядами. Он – вразвалочку, покачивая барсеткой, она – громко комментируя покупки:
– У нас в Москве так клиентов не обслуживают! Чего это вы мне ложите?
– Москвичи! – прошипел кто-то. – Сама-то из Ольховки, давно ли вместе с матерью молоком на рынке торговала!
Женщина обернулась, смерила говорившего презрительным взглядом. И мужу:
– Вася, расплатись... Ну почему у вас десятки такие рваные? Вот у нас в Москве...
Он заспешил к выходу. В молочных рядах купил творога. Маша говорила, что творог ему полезен. Потом захотелось купить бананов. В его детстве подобной экзотики не было. И с той поры, как в городе появились бананы, не мог равнодушно пройти мимо. Хоть один да купит, чтобы тут же съесть. И порадоваться при этом: «Вот ведь, в нашем городе N, в российской глубинке, имеется такая вещь, как бананы! Ты подумай!»
Павла и его мать он увидел, когда искал себе теплые носки. Обычно таковые к каждой зиме покупала Маша, но Маши больше не было. А ноги мерзли, как и прежде. Душа вроде омертвела и не просила больше ничего, но холод, пробирающий до костей, все равно чувствовался. Живое болело, требовало внимания и бережного к себе отношения.
У торговой палатки Павновых стоял покупатель, чему Александр обрадовался. Павел занят, можно за ним понаблюдать. Интересно, знает он его, Машиного мужа? Последнее время частенько сталкиваются, и Павнов еще ни разу себя не выдал.
Вдруг его локоть взяли в тиски сильные пальцы.
– Наблюдаешь? – в самое ухо сказал склонившийся к нему Горанин.
– Фу! Напугал! – вздрогнул Завьялов и обернулся.
Вот он, герой городских сплетен! Куртка расстегнута, без шапки, темные волосы припорошены снежком и холода ведь не чувствует! Через плечо перекинут ремень спортивной сумки. Для похода на рынок маловато. Всем известно, как старший следователь прокуратуры любит покушать. Сумка раздулась, но, судя по тому, как держит ее Герман, там что-то объемное, но легкое. Не продукты.
– А ко мне мать должна скоро приехать, – поймав его взгляд, охотно пояснил Герман. – Ты ж ее знаешь: с полной выкладкой Евдокия Германовна каждый раз прибывают.
Горанин говорил с иронией, но взгляд его заметно потеплел. Мать он любил, а назвали Германа в честь деда, героя Великой Отечественной.
– Как она? – поинтересовался Александр. И не из вежливости, а потому что Евдокию Германовну уважал. С его покойной матерью они были подругами.
– Потихоньку. Звонила на днях. Капусту порубили, кабанчика закололи. А капуста у Германовны знатная! Да ты пробовал. Только деревенская так хороша! Сегодня хотела приехать, да отец заболел. Я бы и сам к ним выбрался, но не могу сейчас. Работа.
– Что-то случилось? – насторожился Завьялов.
– Да все то же. – Горанин обернулся, проверяя, нет ли кого поблизости, и, вновь пригнувшись, сказал: – Поехали ко мне. Разговор не для посторонних ушей, а шептать тебе я не могу. Половины не расслышишь.
Завьялов в нерешительности замялся.
– Брось! – решительно сказал Герман. – Я, что хотел, уже купил. Об остальном Вера Васильевна позаботится. А ты, я гляжу, полную сумку набил? Я на машине. Давай, подброшу тебя, оставим покупки – и ко мне.
– Не стоит. Я много купил, половины не съем. Поедем сразу к тебе, картошку на сале пожарим. Это я еще в годы холостяцкой жизни освоил. Теперь придется вспомнить.
Горанин зашагал к выходу. Едва за ним поспевая, Завьялов снова думал о том, – что у него в сумке? Одежда? Но ее Горанин покупает только в фирменном магазине. Подойдя к машине Герман небрежно швырнул свою сумку в багажник,
...Пока он жарил картошку на сале, Горанин начал разговор:
– Как думаешь, где я вчера был? Александр вспомнил двухчасовое отсутствие друга, но, чтобы не выдать себя, равнодушно пожал плечами:
– Понятия не имею!
– У Федора, больничного сторожа.
– Зачем ты к нему поехал?
– Ну, ты даешь! За свидетельскими показаниями! – важно заявил Герман. – Погоди, я принесу.
Вернувшись с папкой, достал несколько листов, исписанных мелким аккуратным почерком. «Хороший почерк – признак посредственности», – Завьялов вспомнил расхожую фразу и усмехнулся. Потом начал читать вслух:
– «Той ночью я не спал. Сначала обошел здание больницы, потом вернулся в сторожевую и прикорнул на диванчике. Около полуночи медсестра Мария Завьялова открыла входную дверь и выглянула наружу. Я не придал этому значения и вскоре задремал. Прошло около двух часов. Разбудил меня женский крик, а вскоре под окнами сторожевой пробежал человек. Это был высокий мужчина в темной куртке, в руках он держал ломик, похожий на тот, которым я зимой скалываю со ступенек лед...»
– Постой... Он же мне сказал, что в руках у мужчины ничего не было!
– А в каком виде был Федор, когда с тобой разговаривал?
– Ну, чуть-чуть выпивши. Потом все добавлял.
– А! Я же его застал абсолютно трезвым и поговорил с ним, по всем правилам. Официально.
Завьялов нахмурился, вспомнив, как Герман получил показания бабы Тани. Неужели опять надавил?
– Ты читай дальше. Картошку я помешаю. Герман пошел к плите, а Александр вновь уткнулся в листки протокола допроса:
– «... Мужчина показался незнакомым...»
– Как так? – оторопел опер.
– Протрезвел, и память прояснилась, – пожал плечами Герман.
– «Неоднократно он навещал по ночам медсестру Марию Завьялову, чему я был свидетелем. Потому не придал значения тому, что в два часа ночи он пробегал под окнами сторожки. Только утром я понял, что он и есть убийца...»
– Не круто ли, Гора?
– Как есть. Дальше мой вопрос: «Вы смогли бы его опознать?»
– «Вы смогли бы его опознать?» – «Да, конечно. Я знаю, что его зовут Павлом, и два месяца назад он лежал в нашей больнице, где и познакомился с медсестрой Марией Завьяловой...»
– Осталось только устроить опознание, оформить все, как положено, и, считай, дело в шляпе. Вчера вечером я дозвонился до прокурора. Санкцию на обыск и на задержание Павнова мне выдадут в понедельник утром. Я хотел пригласить тебя в понятые.
– Обыск? – удивился Александр. – А что это даст?
– Что-нибудь да даст, – загадочно сказал Герман. – Ну, ты доволен?
– Сам не знаю. Думаешь, показаний сторожа достаточно?
– Будут и другие. Сотрудники больницы расскажут, как Павел Павнов домогался Марии Завьяловой, преследовал ее, настойчиво ухаживал. И, получив отказ, естественно разозлился. Нигде официально не работает, вечерами толкается на Пятачке в подозрительной компании, распивает с друзьями спиртные напитки. Чьи показания прилагаются. Хороший букет получается! А?
– Постой, какие еще друзья?
– Найдем, – уверенно сказал Герман. – Думаешь, он по вечерам дома сидит? Как же!
– Но мне сказали, что он хороший парень, тихий, застенчивый.
– А ты мне что недавно сказал? Что он маньяк, который разбил машину, а потом витрину. И украл костюм. Разве не так?
– Так.
– Ну и в чем дело? Дай-ка мне протокол. Герман аккуратно убрал листки в папочку. Показаниям Федора Завьялов не поверил. Но в том, что сторож Павнова опознает, не сомневался. Такое давление не выдержать и тертому калачу, а уж Федор скажет и подпишет все, что угодно. Только бы не трогали. Если у Павла нет алиби, он загремит за решетку. Поэтому и спросил:
– А если у него алиби?
– Какое? Дружки подтвердят, что был с ними, распивал спиртные напитки? Не пройдет. Да и не подтвердят они. Мать скажет, что Паша был весь вечер дома, а ночью преспокойно спал в своей теплой постельке? Какой суд ей поверит? Мать всегда на стороне сына. Показания близких людей судом не учитываются. Так-то.
– Но это может оказаться правдой!
– Вот обыск и покажет, где правда, а где ложь. Ну, давай обедать. Пить будешь?
–Нет.
– А я буду!
Завьялов уже решил, что завтра навестит Павнова. Черт с ними, с московскими гостями! Интуиция должна подсказать, убивал тот Машу или нет. Надо просто с ним поговорить. О Веронике и Павле решил пока молчать. Когда Герман выпил водки, как бы вскользь спросил:
– А почему ты все-таки не женишься?
– На ком? – спросил Герман, жуя картошку. -Вкусно! Хорошо у тебя получается, Зява! Вот я готовить не умею.
– Ну и женился бы.
– На ком?
– Хотя бы на Веронике.
– Хочешь сказать, что можешь представить себе Нику, жарящей картошку на сале? – Гора-нин расхохотался.
– Я ее не знаю. Но, может быть, она окажется хорошей женой и Хорошей хозяйкой?
– Ты ее мать знаешь?
– Аглаю Серафимовну? – (С языка чуть не сорвалось «Наглаю»). – Откуда? Наслышан, конечно.
– Иметь такую тещу, все равно, что стоять на табуретке с петлей на шее. Чуть потерял бдительность, и табуретка – бац! Одно движение ноги тещи, и ты качаешься с высунутым языком. Она меня все равно уничтожит. Это не женщина -ядерная бомба. Все и всех вокруг испепеляет. Ника говорит, отец по дому на цыпочках годит. Мэр города! Что уж обо мне говорить! Я, Зява, на цыпочках ходить не умею.
– Но если любовь? .
– У кого? – откровенно удивился Герман.
– У тебя, у нее.
–У нее это простой каприз, а у меня... Ну, скажем так: давление обстоятельств. А любовь в жизни у настоящего мужчины может быть только одна. И все твои женщины обязательно похожи на первую.
– Значит, ты с ней порвал?
– Это не так-то просто. – Герман промокнул губы салфеткой. – Девчонка упряма. Потому что избалована. И, как ни крути, папа – мэр. Власти у него всяко больше, чем у меня. Я в прокуроры хочу, а он запросто может мне так кислород перекрыть, что останусь, без средств к существованию.
– Это ты о чем?
– Да так. К слову. Мне остается либо очаровать Аглаю, что практически невозможно, либо... -Герман тяжело вздохнул.
–Либо?
– Либо подсунуть девчонке другую игрушку. Авось она от меня отстанет.
– А по-моему, она тебя очень любит.
– Ты-то откуда знаешь? – удивился Герман.
– Это видно. Когда любят – видно.
– И кого, по-твоему, я люблю, раз это видно?
– Это было бы слишком смелое предположение.
– Вот и не надо, – поспешно отвел глаза Герман. – Ну что ты на меня так смотришь? Осуждающе. Мол, морочу голову девчонке. Да ведь это она ко мне приклеилась, не я к ней! Не люблю я ее! Понимаешь ты? Не люблю. Будь она дочь премьер-министра! Самого президента! Ничего это не изменит! Она много курит, слишком тощая, взбалмошная, капризная. Истеричка! Много красится, вечно пачкает косметикой постельное белье. Это мелочь, на таких мелочах и держится любовь. Тьфу ты! Нельзя же так часто повторять это слово! Давай-ка, Зява, выпьем. – И после паузы мрачно добавил: – За любовь.
Горанин выпил, закусил маринованным огурчиком.
– Значит, в понедельник. Хочу, чтобы все было на твоих глазах. Я тебе предварительно позвоню, потому как не знаю, во сколько получу санкцию. Предполагаю, что с утра. Встретимся на Пятачке. По моим сведениям, Павновы живут поблизости. – Вздохнув, добавил: – Никуда сегодня не пойду. Устал. Ника вместе с мамашей в столицу отбыла. За покупками. Она мне звонила: «Чего тебе привезти, дорогой?» Как будто я уже ее собственность! Но ничего. По дороге ей мозги-то промоют. Шофер повез. А папа, значит, в загуле. Отрывается по полной. У них в особняке тишина. Он даже отрывается тихо, беззвучно. Просто пьет, пока не свалится. Как я его понимаю! Знаешь, я тоже ее боюсь, Аглаю. До смерти боюсь. Только т-с-с-с... Никому.
– Знаешь, я, пожалуй, пойду, – поднялся Завьялов. – А ты отдыхай.
– Думаешь, я, как он? – оскалился Герман. -Не-е-ет, Зява! Шалишь! Мы, Горанины, на цыпочках гулять не умеем. Впрочем, ты прав, мне поспать надо. У меня сегодня еще одно важное дело.
– Какое дело?
– Да так, пустячок.
Как всегда, он сам себе противоречил. Но таков уж был Герман Горанин.
...Мимо больницы Завьялов почти бежал. Вот все и решилось. В понедельник прокурор выдаст ордер на арест Павла Павнова. А Герман его обязательно дожмет. Но ведь есть же истина! И есть справедливость! Надо, чтобы не просто кто-то сидел за убийство Маши, а сидел тот, кто виноват. Только тогда ему станет легче...
