Текст книги "Полина Сергеевна"

Автор книги: Наталья Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Свою лепту в развлечение гостей внес и Эмка, правда, его выходки говорили скорее о недостатке воспитания.

Готовясь к приему, Полина Сергеевна не могла уделять внуку много внимания, поэтому игра в морских разбойников проходила в упрощенном варианте. Эмка-Сильвер слонялся по участку, то есть совершал дальние морские походы, размахивал костылем, сражался, брал на абордаж. Бабушка изображала Розалинду – хозяйку портового кабачка, куда пираты приносили добычу и где, напившись до бесчувствия рому, падали и засыпали. А когда наутро какой-нибудь головорез требовал свои деньги, Розалинда делала удивленное лицо: «Какие деньги? Ты все пропил. Отправляйся в новый поход».

Гости приехали одновременно, кавалькадой машин. После объятий и приветствий Олег Арсеньевич предложил всем аперитив, женщины помогали Полине Сергеевне накрывать стол. И тут явился внук – в тельняшке и обмахрившихся шортах, в пиратской шляпе, один глаз перевязан черной лентой, под мышкой костыль, на плече мешок с добычей.

Как истинный артист, который не рассматривает публику в зрительном зале, Эмка сделал вид, что не замечает гостей.

– Розалинда! – крикнул он бабушке. – Я пришел! Я ограбил двести кораблей и тысячу взял на абордаж. Рому мне!

Бухнул мешок на пол, подскочил к столу, схватил первую попавшуюся бутылку, к счастью, она была закрыта пробкой. Опрокинул бутылку, прижался к ней губами и сделал вид, что громко глотает. С шумом поставил бутылку на место, обвел всех пьяным взглядом, икнул и картинно свалился на пол, захрапев.

Гости оторопели, Полина Сергеевна нервно рассмеялась.

– Вот, собственно, – почесал затылок Олег Арсеньевич, – наш внук Эмка. Познакомьтесь.

На следующее утро Полине Сергеевне было не до смеха.

День был солнечным, теплым. Завтракали не в беседке, а в саду под яблонями. Когда налетал ветер, с дерева падали плоды. В яблочной бомбардировке было что-то детское, с веселым ожиданием – в кого попадет, во что попадет. Ветер стихал, и возобновлялась беседа – тихая, расслабленная, какая бывает, когда спешить некуда, ты окружен друзьями и наслаждаешься природой.

Эмка пришел чистый, умытый, причесанный, в новой футболке и в джинсах – точно такой, каким велела быть бабушка. Но про хорошие манеры она напомнить забыла.

– Все слушают меня! – объявил Эмка. – Я – капитан «Аксиомы». Дедушка – Валли, а бабушка – Ева. Остальные – жирные люди, пассажиры «Аксиомы».

Это были персонажи мультика «Валли», который Эмке очень нравился и который он знал почти наизусть. Но присутствующие этот американский мультик не смотрели, некоторые гости были весьма тучной комплекции, и услышать из уст ребенка, что они «жирные»… Кто-то натужно рассмеялся – мальчик шалит, кто-то не скрывал недоумения…

Арсений схватил сына и поволок к дому:

– Как ты смеешь перебивать взрослых? Ты даже не поздоровался! У тебя крыша совсем дырявая?

«Эмка не так уж виноват, – подумала Полина Сергеевна. – Он просто повторил наш ритуал – каждое утро придумывать, в какой действительности мы будем сегодня пребывать, распределить роли».

Она не успела извиниться за дурные манеры внука – сильный порыв ветра принялся обстреливать их яблочным градом. Бились чашки, подскакивали тарелки, ушибленные гости заойкали, выскочили из-за стола и со смехом бросились врассыпную.

После завтрака мужчины отправились на рыбалку, а женщины в лес за грибами. Эмка был наказан и сидел в своей комнате. Арсений убирал в доме и готовил мясо для шашлыков.

Полина Сергеевна и Вера Михайловна шли по лесной тропинке и обсуждали психологические особенности характера Эмки.

– Было бы несправедливо утверждать, – говорила Полина Сергеевна, – что мы уж слишком его балуем. Да, у нас необычная семья: вместо мамы – бабушка, вместо одного папы – два. Но никто не делает из него пуп земли, никто не закрывает глаза на шалости, которые выходят за рамки. Знаешь, ведь легче всего махнуть рукой – ладно, пусть дитятко поблажит, и долго детскую истерику выдерживать трудно, проще удовлетворить каприз. Хотя, – остановилась Полина Сергеевна, наклонилась за грибом, – его вчерашнее и сегодняшнее выступления опровергают мое утверждение.

– Белый нашла? Подосиновик? Красавец! Не бери в голову, как выражается Ксюша. Через два года или даже на следующий год все будут со смехом вспоминать Эмку-пирата. Как он тебя величал? Розалинда? – расхохоталась Вера Михайловна. – Розалинда, рому!

Полина Сергеевна с благодарностью поддержала ее смех.

– Но, Верочка! Он постоянно премьерствует. Он не может выносить ситуаций, когда не он главный среди детей, он всеми командует, распоряжается. При этом он возбужден, я бы даже сказала, вдохновлен, просто дрожит от упоения.

– Кто знает, может быть, именно таковы в детстве настоящие лидеры. Ты просмотрела книги по детской психологии, которые я тебе подобрала?

– Да, конечно. Кое-что взяла на заметку, однако нового для себя открыла мало.

– Я не могу выступать экспертом в данном вопросе, но мне тоже показалось, что наш случай остался без внимания детских психологов. С другой стороны, как следствие, можно сделать вывод, что о какой-либо патологии говорить не приходится. Ребенок с особым характером, бесспорно. Но все выдающиеся личности, вспоминая свое детство, говорили, что их не понимали окружающие. Если Эмку понимаешь ты, Олег, Сеня – это уже много.

– Спасибо тебе, подружка! – искренне поблагодарила Полина Сергеевна. – Конечно, в воспитании не существует схем и штампов, поскольку нет двух одинаковых детей. Более того, одно и то же событие может совершенно по-разному повлиять на ребенка. Когда мне было годика три-четыре, в детском саду воспитательница нас наказала. Несколько детей, я в том числе, не спали во время тихого часа, бесились. Воспитательница не нашла ничего лучшего, как снять с нас трусы: мол, голыми вы не станете проказничать. Я перепугалась ужасно, завернулась в одеяло туго-туго и дрожала, как лист на ветру. И потом этот кошмар – будто с меня стаскивают трусы и выставляют на общее обозрение – стал навязчивым, мучил во сне и наяву. Спустя много лет, мы уже студентками были, я спросила Танюшу, ты ее видела, моя подруга по двору, помнит ли она, как воспитательница нас садистски наказала. Танюша ничего не помнила, и никакие страхи ее не беспокоили.

– У каждого ребенка, – согласилась Вера Михайловна, – свои маленькие демоны. Я в детстве боялась цыган. Кто и когда внушил мне, что цыгане воруют детей, не помню. При виде цыган я пускалась наутек и, даже повзрослев, поспешно переходила на другую сторону улицы.

– Расскажи, как съездила в Англию, – сменила тему Полина Сергеевна. – Ксюша действительно обручилась с настоящим английским лордом?

– Эндрю не лорд, он из старой аристократической обедневшей семьи, и у него даже замок имеется. Правда, сейчас в этом замке отель. Рекламный проспект обещает привидения, но меня по ночам не посещали ни прапрабабушка Эндрю, которая покончила с собой, повесилась из-за несчастной любви, ни прапрадедушка, который, обнаружив любимую свисающей с люстры – до люстры, кстати, метров семь, – заколол себя кинжалом, привезенным предыдущими прапрапра из какого-то индийского похода. Признаться, я не стала уточнять, как эти великовозрастные Ромео и Джульетта умудрились нарожать кучу наследников, страдая от несчастной любви.

– Ты там всех, конечно, потрясла своим знанием раннего Диккенса?

– До Диккенса дело не дошло. Послушай, какая фраза получилась: «До Диккенса дело не дошло» – все слова на «д», но аллитерация скучная. Я их историей Кромвеля доконала. Поразительно, как англичане, отчаянные ксенофобы, между прочим, плохо знают историю своей страны.

* * *

Представить себе более разных людей, чем Ксюша и Вера Михайловна, невозможно. Но девушка привязалась к Вере Михайловне горячо и прочно, и найти этому объяснение было трудно. Зачем Ксюше, энергичной, разбитной, шумной, ведущей вольную жизнь, презирающей авторитеты, Вера Михайловна – пожилая, допотопная, пыльная, архивная? Ксюша что на русском, что на английском разговаривала как геймер, чей словарь ограничивается двумястами словами, из которых треть – примитивные неологизмы. Речь Веры Михайловны, особенно при общении с Ксюшей, была нарочито правильной, книжной, со множеством «извольте, сударыня», «не обессудьте», «соблаговолите».

– Когда я вас слушаю, – говорила Полина Сергеевна, – мне кажется, что разговаривают Раневская из «Вишневого сада» и бандитка из «Бонни и Клайда».

Инициатива общения, безусловно, принадлежала Ксюше, именно она испытывала в нем потребность. Если у Веры Михайловны и проявлялись когда-то материнские инстинкты, то не слишком сильные, да и те были давно погребены под завалами тысяч чужих жизней, о которых она прочитала. По ее судьбе прошелся тяжелый каток великой любви, размазал, растоптал и глубоко вдавил в землю ростки всех иных чувств, кроме тех, что требовались самому катку.

Вера Михайловна не горела желанием по-матерински опекать Ксюшу, но не могла отказать девушке, чьи родители, честолюбивые буржуа-обыватели, кичились купленной машиной, построенной дачей и отдыхом на Канарах, а сами при этом говорили «ложить» и «калидор». Дядюшка, вечный депутат всех созывов, забронзовел от кончиков ногтей на ногах до плеши на макушке.

Пообщавшись с дядюшкой Ксюши, Вера Михайловна рассказывала подруге:

– Это какой-то новый, поразительно мутировавший человеческий тип. Полинька, у меня было ощущение, что я общаюсь с этим… как же его? Золотой робот в «Звездных войнах»?

– Три-пи-о.

– Верно. Только больших размеров и не восторженно-глупый, а какой-то… я не нахожу определений. Если позолотить гоголевского Городничего, все равно не получится точного образа. Он принимал меня в своем кабинете, большей частью вещал сам, но и задавал вопросы по моим анкетным данным. Я настолько растерялась, столкнувшись с неведомой раньше особью, что блеяла не помню что. Если бы обнаружилась и заговорила статуя Давида, я бы растерялась меньше.

– Зачем ты к нему вообще отправилась?

– Ксюша упросила. Ее родителей и дядюшку волновало мое влияние на девушку. Поскольку я блеяла, мое влияние было признано неопасным.

– А что сама Ксюша сказала?

– Ты ведь ее знаешь. Хмыкнула: «Не берите в голову, мама говорила, что когда дядя был маленьким, он обожал вытаскивать из носа козявки и поедать их».

Ревность Ксюшиной мамы, которой не могло нравиться, что дочь к какой-то полунищей архивной мыши относится трепетнее, чем к ней самой, постепенно сошла на нет. Веру Михайловну воспринимали как блаженную всезнайку, почти как клоуна-затейника, способного развлечь гостей за церемонным обедом в родовом замке.

Веру Михайловну это оставляло равнодушной, Полину Сергеевну коробило.

Ксюша советовала:

– Не парьтесь, Полина Сергеевна. Что с них взять? У них ведь под крышей, – стучала себя по голове девушка, – только мешки с валютой.

– Ксюша, ты действительно собираешься замуж за Эндрю? Ты его любишь? Или… или для прикола?

– А что, слабый прикол? Мои дети будут баронятками.

– Браки совершаются на небесах…

– На земле, Полина Сергеевна! Исключительно на земле, и дети рождаются не на облаках. Уж вам, на примере Сеньки, это отлично должно быть известно.

– Девочка, в молодости жизнь кажется долгой, бесконечной. На самом деле она коротка.

– «И прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Николай Островский «Как закалялась сталь». Между прочим, в детстве я читала эту книгу всю ночь и обливалась слезами. Чистыми, как бриллианты, девичьими слезами!

«Сколько намешано в этой девочке», – подумала Полина Сергеевна.

– Ксюша, иногда мне хочется тебя выпороть, – сказала она вслух, – а иногда мне кажется, что ты – удивительная личность.

– Чаще вспоминайте второй вариант.

По мнению Полины Сергеевны, Ксюшина привязанность, вызвавшая у Верочки ответный порыв, замаскированный, изо всех сил сдерживаемый, помогла подруге пережить обрушившееся на нее горе.

У Игоря Петровича, Вериного избранника, ее единственной любви, случился тяжелый мозговой инсульт. Незадолго до несчастья жена Игоря Петровича узнала о многолетней связи мужа и Веры Михайловны. Для жены это был не просто гром среди ясного неба, это была молния, ударившая в грудь, испепелившая, сделавшая недостойной и бессмысленной всю ее жизнь. Жена-подвижница, которая ради мужа-гения перебивалась с хлеба на воду, которая считала себя музой, вдохновительницей, надеждой и опорой, вдруг оказалась исполнительницей роли второго плана. Впрочем, теперь уже не разобрать, кто был примой, а кто выступал в дублирующем составе. Факт остается фактом – нет подвига длиною в двадцать лет. А есть предательство, вранье, обман, молния, пылающий факел. Жена Игоря Петровича вышла из огня другим человеком.

Скандалы и разбирательства с женой вряд ли были основной причиной инсульта. Сосуды в мозге изнашивались многие годы. Где тонко, там долго тончилось и рано или поздно все равно порвалось бы. Но негодование жены, безусловно справедливое, подтолкнуло к роковой черте.

Врачи удивлялись тому, что при столь обширном поражении мозга Игорь Петрович остался жив. Компьютерная томография показывала несовместимое с жизнью омертвение.

Разговор Веры Михайловны и жены Игоря Петровича состоялся у его больничной койки.

– Вы его долго хотели? – спросила супруга Игоря Петровича, похожая на великомученицу, проклявшую свое служение. – Получите! Он весь ваш!

Из больницы Вера Михайловна привезла Игоря Петровича к себе домой, в маленькую квартирку, забитую книгами. Поместила на диван, сама спала на раскладушке.

Правая половина тела Игоря Петровича была парализована, левые рука и нога едва шевелились. Он не мог говорить, только мычал. Живыми остались лишь глаза – безумные от сознания случившегося. Из глаз часто лились слезы. Вера Михайловна их вытирала, меняла Игорю Петровичу памперсы, кормила его и твердила о том, что нужно надеяться на лучшее. Ни она сама, ни Игорь Петрович в лучшее не верили.

Иногда приходили дочери, жена не пришла ни разу. Дочери Игоря Петровича, хотя и настраивались держаться бодро, срывались и плакали вместе с отцом. Всем было понятно, о чем он просит глазами: «Прекратите мои мучения! Я же другой человек! Я – фейерверк, гигант мысли, а не эта беспомощная кукла. Зачем вы допускаете мое унижение? Не терзайте! Убейте меня!»

Все понимали, никто не обсуждал его немой просьбы, ни у кого не было и быть не могло права оборвать чужую, его, жизнь.

Полина Сергеевна помогала Верочке финансами, и та, как истинно интеллигентный человек, брала деньги на массаж для Игоря Петровича и на сиделок без рассыпания в благодарностях.

Поразительно, но так естественно принимать материальную помощь могут только люди, находящиеся на крайних полюсах морали, – благородные подвижники, подобные Вере, или беззастенчивые трутни вроде Юси.

Возвращаясь домой от подруги, Полина Сергеевна мысленно твердила, как заклинание: «Через неделю она поедет в Лондон. Ксюша там ее встряхнет». Но удручающая картина того, во что превратился Игорь Петрович, стояла перед глазами. «Какой ужас! Нет, так нельзя умирать, так неправильно. Нужно умирать по-другому», – думала Полина Сергеевна.

А дома ее ждал внук, и атмосфера была не просто противоположной, а космически отличной.

Папа купил Эмке самокат какой-то особой конструкции. На самокате можно кататься только на улице, это специально подчеркнули. Но под сурдинку, пока бабушка, все еще находящаяся под впечатлением от увиденного, снимала пальто в прихожей, внук выпросил позволение испробовать самокат. Он что-то спросил, Полина Сергеевна механически дакнула.

На полной скорости Эмка промчался по коридору, влетел в гостиную, сшиб торшер и врезался в горку; дверцы распахнулись, и на пол посыпался фарфор, которым Полина Сергеевна очень дорожила.

Дедушка и отец вытаращили глаза – нарушение запрета было вызывающе нахальным. Полина Сергеевна примчалась на звук бьющегося стекла в одном тапке.

– Мне бабушка разрешила! – хитро сгорбился, вжал голову в плечи Эмка. – Бабуля, скажи!

* * *

После института, не без протекции коллег отца, Арсений устроился на работу в большую национальную корпорацию, разрабатывающую недра Родины. Сенька поднимался по карьерной лестнице быстро, но на каждой ступеньке оставлял о себе память как о въедливом служаке. Он хорошо обучался, был исполнителен, безотказен и не терпел халтуры. На августовских встречах Полина Сергеевна слышала о сыне самые лестные отзывы. Его даже переманивали в другие структуры, но Сенька был как червь – куда воткнули, там он и будет гумус создавать.

Сенька хорошо зарабатывал. Сначала просто хорошо, а потом очень хорошо, значительно больше отца. Купил себе машину, через год сменил ее на более дорогую. Хотел пустить деньги на улучшение их жилищных условий. Полина Сергеевна воспротивилась. Со своей квартирой и дачей она срослась, как полярная ель со скалой. Кроме того, после болезни Полина Сергеевна научилась рассчитывать силы и не тратить их попусту. На Эмку с его завиральными фантазиями, неконтролируемым стремлением к лидерству никакого времени не жалко. А общаться с Клавдией Ивановной или с ипохондриками, нагоняющими тоску бесконечными жалобами, – извините! Была молода и здорова – откликалась, слушала, через некоторое время снова слушала – то же самое, по десятому разу. Хватит.

Что бы там Сенька ни говорил про дизайнеров и мастеров, которые до последнего бантика на портьерах обустроят квартиру и загородный дом, Полина Сергеевна в подобные сказки не верила. Рассказы приятелей, в большинстве своем стремительно повышавших жизненный уровень, только подтверждали ее догадки. В общество потребления Полина Сергеевна не вписалась. Если тебя устраивают твои квартира, автомобиль, телевизор, сотовый телефон, зачем их менять постоянно? Живи в комфортных условиях, самосовершенствуйся, повышай культурный уровень и приобщайся к духовному богатству человечества. А гнаться за богатством материальным, страдать от того, что у тебя холодильник или плита (исправно работающие) не той марки и не последней модели, – это забавы духовно нищих буржуа.

Полина Сергеевна уговорила сына вложить деньги в квартиру с нулевого цикла. Сенька так и сделал, потом еще приобрел пай в строящемся коттеджном поселке недалеко от Москвы. Поднимались стены дома и коттеджа, закрывались крышами, но жениться Сенька не думал. Конечно, двадцать шесть лет – еще не тот возраст, когда мужчина, как перебродившее вино, превращается в уксус, в кислотную жидкость, которая растворяет любые добавки извне. Но Сенька был старше своих лет благодаря пережитому опыту, наличию сына. Он и внешне выглядел старше: заматерел, стал шире костью, утратил юношескую изящность. Он походил теперь не на молодого бога, а на кряжистого молотобойца – регулярно посещал фитнес-клуб, где рвал штанги и подолгу плавал в бассейне. У него были какие-то отношения. Иногда девушки из компаний, приезжавших на дачу, бросали на Сеньку взгляды, говорившие Полине Сергеевне, что молодых людей связывает нечто большее, чем дружба. Но Сенька ни разу не произнес женского имени с особым чувством. Если не приходил ночевать, то предупреждал: «Мы с Димкой идем в пивбар, а потом я у него заночую» – или: «Сегодня в преферанс играем, не ждите меня».

– Теперь это называется преферанс, – бурчал Олег Арсеньевич. – Ему надо жениться! Юся, не к ночи будет помянута, для Сеньки стала чем-то вроде прививки от женитьбы.

Полина Сергеевна была полностью согласна с мужем. Но ведь не потащишь его в загс на аркане? Да и с кем?

Она вспомнила две статьи в иностранных журналах, посвященные демографии. Первую Полина Сергеевна прочитала в семидесятых годах, вторую – в девяностых. В первой были результаты французских ученых, во второй – американских, в обоих исследованиях речь шла о продолжительности жизни мужчин. Результаты, полученные в разных странах и с промежутком в двадцать лет, совпадали: женатые мужчины живут дольше, чем холостяки, а у женщин наоборот: одинокие живут дольше замужних.

Известно, что все женщины хотят замуж, но на самом деле семья больше нужна мужчине. Одинокая женщина создаст свой мирок, будет греться у чужого очага, окажется связанной десятками нитей с племянниками и прочими родственниками. А бобыль – это плохо приспособленная, часто злая, с закаменевшими комплексами особь. Недаром же говорится: хуже бобыля только бездомок.

Мужчине нужны нора, гнездо, логово, дом, крепость, дворец – убежище, которое он станет охранять, куда принесет добычу, где будет руководить и командовать, где будет главным. Если у мужчины нет ответственности за свое, близкое, родное, он не научится отвечать за чужое, общее, государственное.

Когда-то давно, им лет по тридцать было, Полина Сергеевна с группой коллег оказалась в доме Саши Пушкова – новоиспеченного кандидата наук. Пушок, как его все звали, был весьма скромных способностей, ученый никакой, но верткий, услужливый до лизоблюдства. За бутылкой в гастроном бегал, хотя обычно это поручалось лаборантам. Но едва переступили порог его дома, Пушок преобразился: исчезла с лица вечная гримаса «чего изволите» и вылез на свет владыка – гроза семейства. Коллеги, зашедшие к Пушку «продолжить банкет», даже несколько протрезвели, наблюдая, как он руководит накрывающей на стол женой. Жена Пушка, красивая и, как потом выяснилось, далеко не глупая женщина, смотрела на мужа с неподдельным обожанием. В ее глазах он был великим ученым, безусловным нобелевским лауреатом в будущем.

«Вот как надо жениться», – сказал кто-то из коллег, когда они шли к метро. Можно было бы предположить, что Пушок с его рьяным чинопочитанием сделает карьеру в науке, проползет наверх. Однако его заискивания были столь приторны, а тупость столь непроходима, что никто из научных руководителей не хотел брать его в команду. Пушок пошел по хозяйственной части.

Между Сенькой и молодым Пушком не было ничего общего. Но Полине Сергеевне хотелось, чтобы у Сеньки была такая жена, как у Пушка. Чтобы она стала другом, соратником, опорой и поддержкой – без рассуждений и анализа, а только по любви.

У Сеньки никого не было, и разговоры на тему женитьбы его раздражали.

– Вот кому ты строишь квартиру, коттедж? – допытывался Олег Арсеньевич. – Квартира двести метров, коттедж триста пятьдесят – они же на полк детей!

– И гарем из дюжины жен, – едко добавлял сын. – Это просто выгодное вложение денег.

– Построишь, и дальше что? Продашь и новые купишь? Зачем? Что потом?

– Суп с котом! – направлялся к выходу из комнаты Сенька.

– Стой! – велел отец. – Хватит уходить от разговора. Слушай меня!

– Да, слушаю? – застывал с иронической ухмылкой на лице Сенька.

– Сыночек! – Олег Арсеньевич изо всех сил старался не кипятиться и говорить взвешенно, доверительно. – Мы все знаем, что ты слишком рано… что Юся тебя травмировала, – покрутил пальцем у виска Олег Арсеньевич, – и ты теперь вроде инвалида по мужской части.

– По мужской части у меня все в порядке.

– Да я не про ту мужскую часть, а про другую! Которая в голове… и ответственность, и будущее… Не перебивай отца! О чем я говорил?

– Про мою инвалидность.

– Да, именно. Ты должен отдавать себе отчет! И строить свою жизнь правильно! Создать семью!

– Ячейку общества?

– Верно!

– У меня уже есть ячейка, и я вполне ею доволен.

– Тогда я поставлю вопрос прямо! Когда ты женишься?

– Никогда! Ответ устраивает? Я могу идти? Я очень тороплюсь.

Он уходил. Раздраженный, рассерженный тем, что лезут туда, куда он никого не пускает, готовый и впредь защищать от всех и вся свое раненое сердце. Оно уже давно не кровоточило, шрамы зарубцевались, но под ними была мертвая ткань.

– Как тебе это нравится? – поворачивался к жене Олег Арсеньевич. – Никогда! Он никогда не женится! Истаскается, как… Я не знаю, как кто!

– Мы бессильны, Олег!

– Опять терпение и еще раз терпение?

– Другого не остается. Я иногда думаю про девушек, с которыми он имеет отношения.

– Что ты про них знаешь?

– Ничего не знаю. Но они, наверное, умные, красивые, достойные. Они ждут от Сеньки развития отношений, предложения руки и сердца.

– А он их цинично использует! У него по мужской части все в порядке!

– Так получается. И мне их жалко.

– Кого?

– Всех: девушек, Сеньку, Эмку, которому надо общаться с молодой мамой, с современной женщиной, а не с бабушкой, ни бельмеса не смыслящей в компьютерных играх и гаджетах. Слово-то какое! Точно производное от «гада».

– Насчет бабушки ты перегнула. Не у всякого ребенка есть такая мама, как у Эмки бабушка.

– Спасибо, родной!

* * *

Умер Игорь Петрович. Уморил себя голодом. Сжимал губы, отказываясь принимать воду и пищу, здоровой рукой выдергивал из вены иголку, когда ему пытались поставить капельницу. За пять дней этого кошмара Вера Михайловна постарела на десять лет, голова ее стала седой. На похоронах было много народа, у гроба стояли вдова и дочери, Вера Михайловна и Полина Сергеевна – в стороне, будто к другой могиле пришли.

Полина Сергеевна отвезла подругу к себе домой, где состоялись тихие, альтернативные официальным, поминки. Олег Арсеньевич знал историю Верочки, и потому Игоря Петровича не жаловал. Говорил, что для ученого-бессребреника Игорь Петрович уж больно ловко устроился – как отпетый эгоист: супруге всю жизнь врал, а Верочке исковеркал судьбу. Но смерть зачеркивала, стирала нелицеприятные характеристики. Сенька не имел понятия о запутанных обстоятельствах личной жизни тети Веры, которая всегда была для него лучшей маминой подругой и дьявольски умной, начитанной женщиной.

Теперь они слушали рассказ о неординарном, уникальном человеке, способном на очень и очень многое, но сделавшем едва ли десятую часть. И то, что он сделал, еще предстоит оценить. Полина Сергеевна на протяжении всего застолья мягко заставляла подругу, пребывавшую в полукоматозном состоянии, говорить об Игоре, не давала ей замолкнуть. «А помнишь, Верочка, как он?.. Расскажи, как Игорь… Я навсегда запомнила, что он сказал… Когда это было? Меня однажды поразило, как он… Вспомни, что Игорь учудил…» Олег Арсеньевич выражал сочувствие в чисто мужской манере – подливал и подливал Вере коньяк. Выпивали, не чокаясь, но и без ритуальных «земля пухом», «светлая память…». Эмка в гостиной наслаждался мультиками, ему разрешили смотреть сколько хочет, папа иногда приходил и менял диск. Эмка уснул в кресле, свернувшись калачиком, а Вера Михайловна отключилась на полуслове – закрыла глаза и уронила голову на грудь.

На девять дней Вера Михайловна и Полина Сергеевна приехали на кладбище. Погода была ненастной, природа злилась – яростно и бессильно, точно насылала на мир проклятия. Казалось, что низкое свинцовое небо опускается на землю, как ядерный гриб. Студеный октябрьский ветер без конца менял направление и стрелял брызгами ледяного дождя. Погода под стать настроению, только в душе у Веры Михайловны уже стихли осенние штормы, наступила зима, а природа еще сопротивлялась предстоящим холодам.

Они стояли у могильного холмика под одним зонтом, который все время выворачивало порывами ветра и который не защищал от колючих ударов небесной воды. Тесно прижавшись друг к другу, старались унять дрожь – то ли от холода, то ли от сознания неизбежности смерти, которая забирает близких и любимых и когда-нибудь заберет их тоже. Они смотрели на покрытую мокрыми венками могилу. Живые цветы после ночных заморозков почернели и пожухли, уродливые венки наводили на мысль о скоротечности печали, о недолговечности человеческой памяти.

– Я… не хочу… чтобы его труд… – с напряжением выдавливая слова, проговорила Вера Михайловна и замолчала.

– Что, Верочка? – спросила, стараясь не клацать зубами, Полина Сергеевна.

– Пойдем! Иначе простудимся, заработаем бронхит.

Пока пробирались между свежих могил, их ботинки облепила темно-желтая кладбищенская глина. Вышли на асфальтированную аллею, по которой неслись потоки воды. Они смывали грязь, и за Верочкой и Полинькой тянулись длинные коричневые разводы.

Вера Михайловна оглянулась и сказала:

– Будто привязывают меня к его могиле.

– Что за мистика, Верочка! Тогда и меня, что ли, привязывают? Не впадай в экзальтацию. Грязь – это всего лишь грязь. Я никогда не понимала тех, кто часто ходит на кладбища, рыдает на могилах. Разве это нужно тому биологическому материалу, что покоится в земле?! Значит, нужно самому рыдающему – живому и здравствующему. Светлая память не гранитный памятник, а сохранение, продолжение дела человека, будь то дети, внуки или научная школа. Ты что-то хотела сказать именно по этому поводу?

– Я хотела бы разобрать, систематизировать архив Игоря. Но жена, то есть вдова, против, отказывается отдавать бумаги. Ее можно понять.

– Можно понять ненависть к живому человеку, но мстить покойнику? Возможно, немного погодя она изменит свое решение.

– Возможно, – согласилась Вера Михайловна. – Это большая, не исключено, что непосильная, задача, требующая очень много времени. У Игоря жуткий почерк, он часто прибегал к сокращениям, писал, как Ферма: «Дальше и так понятно». Понятно было только ему.

Они стояли около автобусной остановки. Под козырьком самой остановки им не хватило места, там прятались от ненастья промокшие печальные женщины, такие же, как они. Автобус приходил с интервалом в сорок минут.

– Ксюша примчалась, – рассказывала Вера Михайловна, – несмотря на то что «по гланды», как она выражается, занята приготовлениями к свадьбе.

– Свадьба, как я предполагаю, должна быть королевской?

– Естественно. Вестминстерский дворец должен захлебнуться от зависти. Ксюша, кажется, не только очистила банковские счета родителей и дядюшки, но и вывернула их карманы. Ты поедешь на свадьбу?

– Вряд ли. Извини, Верочка! Эти царские утехи мне уже не по силам. Прозвучало так, – усмехнулась Полина Сергеевна, – будто прежде я постоянно бывала на подобных мероприятиях и мне они были по силам! Еще раз извини! Я иногда думаю, может, нужно было свести Арсения и Ксюшу?

– С ума сошла? Зачем тебе эта чума?

– Легка на помине.

К остановке подлетела иномарка, лихо развернулась и остановилась перед Верой Михайловной и Полиной Сергеевной. Из машины выскочила Ксюша.

– Я опоздала? Здравствуйте, Полина Сергеевна! Вы хоть и мокрая, как курица, а все равно английские леди отдыхают. Какие наши планы?

– Ксюша, – проговорила Вера Михайловна с интонацией, которую подруга никогда у нее раньше не слышала: смесь назидательности и материнской гордости, – на кладбище опоздать нельзя.

– Я и не тороплюсь. Но типа попа с кадилом привезти, панихиду отгрохать?

«У нее все тоже «типа», как у Сеньки», – отметила Полина Сергеевна.

Женщины на остановке возмущенно зашуршали.