Текст книги "Следы богов"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 22

Широков устал.

День выдался сумбурный, бестолковый. С утра приехали партнеры из Питера, согласовывали договор, уточняли детали. Пообедать Павел не успел. Сразу после встречи пришлось ехать в банк, утрясать нестыковки.

Бумаги, разговоры… разговоры, бумаги… звонки… бумаги…

Под вечер Широков почувствовал, что соображает с трудом. Раньше с ним такого не случалось. Тело могло утомиться, но ясность ума сохранялась в любых обстоятельствах.

Дополнительная охрана создавала свои сложности, – бизнесмены недоумевали и настораживались, хотя задавать вопросы не решались. Сдерживало общепринятое согласие: не вмешиваться в чужие дела.

– Поеду домой, – сказал Павел старшему менеджеру. – Закончите без меня.

– Охрану на ночь оставить в офисе? – поинтересовался Глобов, подавляя зевок.

Ему ужасно хотелось спать.

– Спроси у Багирова…

– Он еще не приезжал.

– Как?!

Широков позвонил начальнику службы безопасности на сотовый.

– Борис, ты где?

– Любуюсь вечерней Москвой, – пошутил тот. – Дельце тут у меня одно есть, Павел Иванович, так что, извини, ужинайте без меня.

– Ужинайте! – недовольно пробурчал Павел, отключаясь. – Мы еще не завтракали и не обедали…

После разговора с Багировым ему полегчало. Ничего плохого за день не произошло, иначе Борис сказал бы.

Вечерняя Москва… Широков только сейчас заметил, что за окнами стемнело. Голландские светильники в его кабинете создавали эффект дневного освещения, поэтому вечер наступил незаметно.

Широков махнул рукой Севе и Давиду, которые следовали за ним по пятам.

– Ладно, поехали.

Всю дорогу он боролся с дремотой. В голове бродили путаные мысли, терялись в сумерках подступающего сна. Едва добравшись до квартиры, Павел отключил мобильник, стащил с себя костюм и рухнул на диван. Казалось, что сон сморит его мгновенно, – ничего подобного. Это в машине дремота застилала глаза, а дома на диване она куда-то испарилась. Он полежал немного, призывая сладкие объятия Морфея. Хоть бы что…

– Проклятие!

Аккуратно подстриженная голова Севы просунулась в дверь гостиной.

– Вы нас звали, Павел Иванович?

– Нет!

– Извините…

Широков с тоской посмотрел на синие шторы, закрывающие окно. Вот такая же пелена возникла перед ним, и он ничего не может с этим сделать. Ни убрать ее, ни отодвинуть…

– Вас к телефону, Павел Иванович, – снова заглянул в гостиную Сева.

– Кто?

– Татьяна. Возьмете трубку?

Широков ощутил легкую досаду. Отношения с Таней начинали тяготить его. Какого черта она трезвонит? Раз сотовая связь отключена, значит, он отдыхает. Павел уже забыл, как ему была приятна ее женская забота, как он нуждался в близости, в том, чтобы кто-нибудь беспокоился о нем, ждал и волновался. Все это вдруг показалось лишним.

– Скажи, что я уже сплю, – недовольно велел он охраннику.

И тут же почувствовал себя виноватым. Таня любит его, она только хотела узнать, как у него дела, – все ли в порядке. А он? «Скажи, что я уже сплю!» Очень красиво. И главное, вежливо.

«Откуда во мне это равнодушие, эта холодная жестокость? – раскаивался Павел. – Неужели смерть Эльзы заморозила мою душу навеки? Я циничный, хладнокровный эгоист, который сам не знает, чего хочет. Я мучаю Таню, кроткую, преданную мне женщину. Она заслуживает гораздо лучшего отношения, она… милая, нежная и ласковая, ничего не требующая. Бедная Таня! Игорь погиб, а я не могу заменить его. Хотя… кто знает, как они жили в браке? Может, не так уж безоблачно. Мы с Таней ни разу не говорили об Игоре: по умолчанию наложили на эту тему табу. Я не скрывал от нее неприятных черт своего характера. Иногда я бываю несносен. Но как же быть, если я таков? Измениться? Я не хочу…»

К своим отрицательным качествам Широков относил острый любовный и сексуальный интерес, который он легко вызывал у женщин и которым пользовался без всяких угрызений совести. Он запросто оставлял бывших любовниц, не вспоминая о прошлых мгновениях страсти и не сожалея о них. Бизнес увлекал его куда больше, чем любовь. У него не было друзей – только партнеры и сотрудники. Он относился к ним с большей или меньшей симпатией, ценя в них исключительно деловые качества. Он был непреклонен и беспощаден во всем, что касалось его интересов. Он умел не сдаваться ни при каких обстоятельствах и расчищать себе путь всеми доступными средствами. Он не придерживался никакой морали и не исповедовал никакой философии, кроме своих собственных. Он был чудовищем и в то же время соблазнительным и мужественным рыцарем, отнюдь не чуждым романтических грез. Эта его двойственность ставила в тупик знатоков человеческой натуры. Он и сам не знал себя до конца…

Широков снова попытался заснуть, но теперь ему мешали мысли о Тане, о том, как безобразно он поступил с ней. Неблагодарный…

Как ни старался, он не мог убедить себя позвонить ей и попросить прощения. Она ему наскучила, начала раздражать. Все время одно и то же. Каковы бы ни были женщины – красавицы, кокетки, умницы или простушки, – они не могли привлечь его надолго. Интерес уходил, а вместе с ним уходило и желание находиться рядом.

Он не приравнивал Таню к случайным любовницам, испытывая к ней нечто вроде родственной привязанности. Она и дети восполняли ему отсутствие семьи. Но и это благородное чувство не спасло их связь от охлаждения.

Широков редко задумывался, каким видят его другие. Правду сказать, ему было безразлично. Для него имело значение мнение двух людей на этой земле, – Эльзы и Зуброва, – и оба они были мертвы. Следовательно… он неподсуден.

Звонок в дверь оказался для Широкова полнейшей неожиданностью. Время позднее. Может, Багиров пожаловал?

– Павел Иванович, к вам дама… – пряча улыбку, сообщил Сева. – Впустить?

– Кто такая?

– Говорит, что соседка.

– М-мм… А что ей надо?

– Говорит, по личному делу.

Широков удрученно вздохнул. По личному делу… Этого только не хватало. Что вдруг понадобилось соседке? С тех пор как он здесь поселился, никто из соседей ни разу к нему не заходил. Он даже не знал их в лицо.

– Ладно, негоже держать женщину за дверью, – сказал Павел, поднимаясь с дивана. – Придется впустить.

Пока он натягивал спортивный костюм, Сева переминался с ноги на ногу.

– Мы ее обыщем, Павел Иванович?

– Что-о? – опешил Широков. – Вы рехнулись, мальчики?

– Багиров приказал…

– К черту Багирова! Хотите, чтобы соседи считали меня параноиком? Впустите женщину и проводите ее в мой кабинет.

– Но…

– Выполняй, парень, пока у меня не лопнуло терпение!

Охранник поспешно скрылся, а Широков прошел в кабинет и уселся в свое любимое кресло. «Соседка… – подумал он. – Ночной визит. Чудеса!»

– З-здравствуйте… – В открытую Севой дверь робко вошла женщина с гладко причесанными каштановыми волосами, в черной футболке и брюках. – А… я к вам.

Она оглянулась на охранника, и тот исчез.

– Присаживайтесь, – галантно предложил Широков, вставая и придвигая ей кресло. – Я вас слушаю.

Женщина оказалась самой обыкновенной, с бледным удлиненным лицом и большими глазами. Она села и сложила руки на коленях.

– Я вас слушаю, – напомнил о себе хозяин. – Вы что-то хотели…

– Да! – встрепенулась она. – Видите ли… я решила вас предупредить, потому что… потому… кто-то хочет вас убить! Он… следит за вами.

– Кто?

– Киллер.

Это прозвучало в ее устах так комично, что Широков засмеялся.

– Вы уверены? – спросил он. – Киллер? Настоящий?

– Я так и знала… – поникла гостья. – Я знала, что вы мне не поверите. Тот… человек наверняка снайпер. Он… следит за вами из чердачного окна. Моя квартира на четвертом этаже, и я… люблю смотреть в окна… В общем, вас хотят убить, я чувствую! – Она прижала руки к груди и привстала. – Вы должны хотя бы проверить это…

– Каким образом?

– Ну… я не знаю. Вам виднее. У вас есть охрана… Пусть они возьмут чердачное окно под наблюдение. Ведь надо же что-то делать!

– А почему вы решили, что убить собираются именно меня? – продолжал улыбаться Павел.

Соседка растерянно всплеснула руками и села обратно в кресло.

– Так… а кого же еще? – наивно спросила она. – Больше некого.

Широков не сдержался и неприлично громко захохотал.

– Больше некого, говорите? Вы меня умиляете! Выходит, только я один из всех жильцов этого дома могу быть мишенью для снайпера?

Гостья обиженно молчала, опустив глаза и медленно заливаясь краской.

– Как вас зовут? – отсмеявшись, спросил он.

– Лена… Слуцкая…

Глава 23

– А теперь запишите условие задачи…

Вадим Сергеевич быстро набросал на доске ряд цифр и условных значков, положил мел, вытер испачканные пальцы и задумался. Он работал на автомате, выполняя привычные, отработанные годами действия. На самом же деле его одолевали мысли о Лене и о том, что он видел во время ливня. Ее визит к Христофору Граббе имел для последнего самые печальные последствия. Можно сказать, трагические.

Пока ученики старательно переписывали задание в тетради, Казаков так глубоко погрузился в размышления, что не услышал звонка.

– Вадим Сергеевич!

Он очнулся. Ученики повставали со своих мест, о чем-то оживленно переговаривались, собирали рюкзаки и сумки.

– Да?.. – рассеянно отозвался он.

– Нам можно идти?

Бойкая девушка с короткой стрижкой и подведенными глазами стояла и вопросительно смотрела на него. Это была староста класса. В школе начались каникулы, и только старшеклассники еще занимались, готовились к выпускным экзаменам.

– А… что?..

– Уже двенадцать, – скрыла улыбку девушка и повторила: – Нам можно идти?

– Да-да! Конечно… конечно, идите, – пробормотал Казаков, теряясь под ее насмешливым взглядом.

Через минуту кабинет математики опустел. Вадим Сергеевич посмотрел на часы – наступило обеденное время. Все учащиеся торопились в столовую. Консультации проходили в две смены, и выпускники проводили в школе почти целый день. Учителя тоже обедали в школьной столовой.

Казаков встал, чтобы идти в столовую… немного подумал и остался в кабинете. Ему не хотелось есть. Перед глазами возникла Лена, как она идет в дождевике по улице, огибая лужи, как…

– Так и с ума можно сойти, – пробормотал он.

На выкрашенных в светло-зеленый цвет стенах висели портреты великих физиков и математиков – Ньютона, Эйнштейна, Лобачевского… Они бесстрастно взирали на Казакова, который уронил голову на руки и пытался унять надоедливую боль в висках.

С тех пор как он ездил покупать трехстворчатый шкаф и увидел Лену, у завуча пропали сон и аппетит. Прошло уже два дня, а он все еще не мог прийти в себя, ломая голову, зачем ей понадобилось… убивать часового мастера и реставратора Граббе.

«Собственно, почему я решил, что она его убила?» – в сотый раз спрашивал себя Вадим Сергеевич и не находил ответа.

Граббе был мертв, когда Лена вышла из его мастерской, это ясно. Хотя Казаков не рискнул прикоснуться к телу часовщика, его поза и вид не оставляли сомнений, что перед ним – труп. Не стоит обманываться.

– Но ведь ты тоже заходил в мастерскую… – нашептывал ему внутренний голос. – И это еще не значит, что ты убийца.

Вадим Сергеевич вспомнил свой испуг и паническое бегство из мастерской Граббе. Он пробежал целый квартал, не замечая ливня, прежде чем опомнился. Слуцкая вела себя совсем по-другому. Она сохраняла полнейшее самообладание и виду не подала, чтозастала в мастерской. На нее это было не похоже.

«Может быть, мне показалось и то была не Лена? – уговаривал себя Казаков. – Или Граббе был жив, а у меня просто излишне богатое воображение? Ну… устал человек или плохо себя почувствовал… прилег на стол… с кем не бывает?»

Подобные рассуждения успокаивали его ровно на минуту, тут же уступая место червячку страха. Собственно, это был уже не червячок, а целый ненасытный червь, который безжалостно терзал нутро Вадима Сергеевича. Лена – не случайная знакомая, он собирается жениться на ней. И должен знать о ней все. Не хватало, чтобы собственная супруга лишила его жизни! Этак жить с постоянной оглядкой невозможно, никакие нервы не выдержат.

Оставаться в неведении становилось для него тяжелым испытанием.

«Что с тобой, Вадик? – спрашивала мама. – На тебе лица нет».

«Все в порядке, – сцепив зубы, отвечал Казаков. – У меня все хорошо».

«Леночка звонила, – сообщила Ольга Антоновна. – Интересовалась, где ты пропадаешь».

«Передай, что я занят! У меня в школе проверяющие… комиссия!»

Ольга Антоновна прекрасно знала все школьные новости, так что неуклюжее вранье сына не могло ввести ее в заблуждение.

«Вы поссорились?»

«Мама! – страдальчески восклицал Казаков. – Оставь меня в покое, ради Бога!»

Ольга Антоновна обиженно поджимала губы, замолкала надолго. Но он постоянно чувствовал на себе ее настороженный взгляд.

Назойливое внимание матери заставляло Вадима лгать и притворяться. Он хотел бы поделиться с ней своими подозрениями, но… как-то язык не поворачивался. Да и что он скажет? Ведь все произошедшее в ту злополучную среду – из области догадок, а не фактов.

Казаков решил отправиться в глухой, заросший акациями переулок, дабы выяснить, наконец, что же случилось с Христофором Граббе. Вдруг тот жив, здоров? Потом надо встретиться с Леной и выложить ей все начистоту. Пусть объяснит, что она делала в мастерской реставратора.

Немного поостыв, он отмел оба варианта как глупые и непродуктивные. Христофор Граббе мог умереть по тысяче причин, которые даже не приходят Казакову в голову, а Лена может оказаться бессовестной лгуньей. И еще. На самом донышке сознания Вадим Сергеевич прятал свои опасения. А что, если Лена и его… убереткак ненужного свидетеля. Никто, кроме него, не видел, как она входила в мастерскую Граббе и как она оттуда выходила.

При этой мысли Казаков ощущал ледяной холодок в области солнечного сплетения и неприятную дрожь во всем теле. Своими необдуманными действиями он может поставить себя под удар. Если Лена хладнокровно расправилась с Граббе, то так же хладнокровно расправится и с ним. Терять ей нечего.

– Боже мой! Какой кошмар! – простонал завуч. – Во что я вляпался?!

– Вадим Сергеевич!

Казаков подскочил от неожиданности. В дверь кабинета заглядывала молоденькая учительница физики.

– Что вам? – недовольно спросил он.

– У меня здесь назначена консультация, – обиженно сказала она. – Осталось три минуты.

– Ах да… простите… Я ухожу.

Он отправился в учительскую. Хотел посидеть, поработать с документацией. Бумаги загромождали его стол, чего он не любил. Казаков честно взялся за них, тупо уставился на исписанный шариковой ручкой лист. Цифры, буквы и значки ничего ему не говорили. Голова отказывалась соображать…

– Что с вами, Вадим Сергеевич? – спросила секретарша. – Вам нехорошо?

Он с тоской поднял на нее глаза. Ее молодое румяное лицо выражало любопытное сочувствие.

– Д-да… сердце прихватило, – солгал завуч.

– Может, «скорую» вызвать?

– Нет-нет! Не стоит… пойду домой, отлежусь…

Он остро позавидовал беззаботности девушки. Ей не было никакого дела ни до Христофора Граббе, ни до Лены Слуцкой, ни до собственной безопасности, – вот счастье, которого он незаслуженно лишился одним дождливым вечером. Как переменчива, как капризна судьба!

– Если меня будут спрашивать, скажите, что приболел, – велел секретарше Казаков. – Завтра приду попозже, к обеду.

Надо отдохнуть. Консультаций завтра с утра у него не назначено, а бумаги он заберет домой и вечером поработает.

Как назло, пришлось полчаса ждать троллейбуса. Жара стояла невыносимая; после ливней парило, от мокрой земли шел удушливый запах. Скорее бы каникулы!..

– Почему ты так рано? – удивилась мама, когда он, бледный и усталый, ввалился в квартиру.

– Заболел! – гаркнул Вадим. – Ты хочешь, чтобы я умер на этой проклятой работе?

– Тебе Лена звонила… Говорит, что ты не отвечаешь по мобильному…

– Господи! – он бросил портфель с бумагами в прихожей и схватился за голову. – Ни минуты покоя!

– Перезвони ей.

Ольга Антоновна с горестным выражением лица скрылась на кухне, откуда распространялся по квартире аромат оладий.

Казаков взял телефон, чувствуя, как пересохло в горле и вспотели ладони. Мама права, надо позвонить. А не то… Лена заподозрит неладное. Он должен вести себя как ни в чем не бывало, как всегда. В этом – залог его безопасности.

Вадим Сергеевич набрал номер телефона Слуцкой.

– Алло?

– Лена? Это Вадим.

– Ва-адик! – обрадовалась она. – Куда ты пропал? Мы должны были идти на выставку…

– Я заболел, – соврал Казаков. – Промочил ноги и схватил простуду.

– Жаль. Ну, ладно. Возьму с собой Гришину. Ты не обидишься?

– Не говори глупости…

– Как тебя угораздило промокнуть? В плохую погоду надо сидеть под крышей, – назидательно сказала Леночка. – В крайнем случае надевать калоши. Я вот в проливной дождь ни за какие коврижки на улицу не выйду!

Казаков поперхнулся и закашлялся.

– У тебя бронхит! – со знанием дела заявила она. – Врача вызывал?

– Нет…

– Обязательно вызови. Бронхит запускать нельзя.

На секунду все, что произошло в мастерской реставратора, показалось Вадиму дурным сном. Слуцкая говорила своим обыкновенным голосом, была ничуть не взволнована, не расстроена. Неужели она так безукоризненно владеет собой?

Казаков положил трубку, все еще находясь под впечатлением ее милого щебета. Убийцы так себя не ведут. А как? Какони себя должны вести?

Вадим Сергеевич снова занервничал. Он решил напиться чаю с оладьями и лечь спать. Авось утром что-нибудь стоящее придет ему в голову, и он найдет выход из положения. Он прилег на диван и включил телевизор.

Криминальная хроника…

Тьфу, все словно сговорились!

– … обнаружено тело хозяина реставрационной мастерской Христофора Граббе. Всех, кто может сообщить что-либо по данному делу, родственники погибшего просят сообщить по телефонам…

На экране появился тот самый переулок и то самое парадное, в котором прятался Вадим Сергеевич. Одетая в джинсовый костюм корреспондентка что-то рассказывала, но он перестал ее слышать. Он будто оглох.

Значит, все это ему не приснилось! Он ничего не выдумал! В тот день Лена приходила к реставратору и… убила его. И теперь… кроме Казакова, свидетелей нет. Как же быть? Что ему следует делать?

У Вадима Сергеевича волосы зашевелились на голове от ужаса.

– Вадик, будешь оладьи? – крикнула Ольга Антоновна из кухни.

Он не ответил. У него свело горло и перехватило дыхание. Он-то надеялся на благополучный исход, обвиняя себя то в бредовых фантазиях, то в болезненной подозрительности. Он выгораживал Лену, придумывал ей сотни оправданий. Но действительность не оставила ему больше лазеек для самообмана.

– Ты что, уснул? – спросила Ольга Антоновна, заглядывая в комнату сына. – Оладьи будешь?

– Какие оладьи, мама? – с мученическим выражением лица простонал Казаков. – Мне кусок в горло не полезет! Разве ты не видишь?

– Что случилось? – испугалась Ольга Антоновна. – У тебя жар? Надо вызвать врача.

– При чем тут врач? Неужели ты не можешь оставить меня в покое?! – завопил он, отворачиваясь к стене и накрывая голову подушкой.

Ольга Антоновна выскочила из комнаты, слезы текли по ее лицу. Не она ли отдала всю себя воспитанию сына? Не она ли отказалась от нового замужества, карьеры, личных интересов – для того, чтобы все свое внимание посвятить дорогому Ваденьке? Не она ли с таким трудом дала ему высшее образование, тянулась изо всех сил, отказывая себе в каждой мелочи?

– Я принесла себя в жертву Вадиму, – шептала она, поливая оладьи вишневым вареньем. – Я живу только его жизнью, а он не допускает меня в свою душу! Где же его сыновняя благодарность? Где признательность за мою любовь, за мою преданность?

Она села на табуретку у окна и расплакалась в голос.

Вадим слышал ее рыдания, но они вызвали у него только глухое раздражение…

Глава 24

В красильном цехе, который удалось-таки отыскать Багирову, резко пахло химикатами, а шум стоял такой, что приходилось кричать. Маруська, бойкая бабенка лет тридцати, охотно отвечала на вопросы Багирова.

– Адвокат? – вначале удивилась она, рассматривая его удостоверение. – А что с Жорой? Посадили?

– Ну почему сразу «посадили»? Просто… у гражданина Пилина возникли э-э… некоторые неприятности с законом.

Он нарочно изображал респектабельного, знающего себе цену юриста – женщины, подобные этой Маруське, буквально тают при таких мужчинах. Сожительница Пилина мгновенно повелась на его уловку: глазки заблестели, голосок задрожал. Она даже не сообразила, откуда у ее алкаша-Жорика деньги на такого адвоката.

«Дуреха, – решил для себя Багиров. – Из тех, что терпят от мужиков все, даже мордобой. Лишь бы «милый» был рядом, засыпал под боком, молодецки храпя. А то, что пьет – дело привычное, и дерется – не страшно. Главное – не забил бы до смерти».

– Георгий Пилин проживает у вас?

Выпуклые, коровьи глаза Маруськи наполнились слезами.

– Н-нет… он… жил у меня, тут, недалеко, в общежитии. Нам хорошо было. Жора даже деньги приносил. Он на заправку устроился работать! А потом… подрался с кем-то, его и… уволили. Он в тот день домой вернулся сам не свой. Убью, – кричал, – гадов! А каких гадов? – она заплакала, вытирая щеки грязными ладошками. – Все проклинал кого-то, бесился… Я уж подумала, сдурел мужик, допился до чертиков. Но он к утру оклемался, послал меня за водкой – опохмелиться, значит. Выпил… закусил огурцом и говорит: прощай, Маруся, отправляюся на смертный бой. Кому-то одному из нас не жить. Или мне, или ему! «Кому это? – спрашиваю. – Ты чего задумал, Жора? На зону захотел? У тебя уже одна судимость есть!» Аон зыркнул на меня пьяными-то глазищами, плюнул, да и вышел вон. С тех пор я его не видела.

Багиров понимал, что она хочет его о чем-то спросить, но не решается. Оробела.

– Как давно Пилин ушел от вас?

– Месяца четыре…

– И ни разу с тех пор не наведался, не дал о себе знать?

– Ни разу, – всхлипнула Маруська. – Совсем, значит, забыл. Он что… убил кого?

«Адвокат» помолчал, пристально глядя на нее. Дура-баба, плачет за своим Жоркой крокодильими слезами, а сама небось и кормила его, и поила, и обстирывала, и денег на водку и сигареты давала.

– Вы мне скажите-е-е… – завыла в голос Маруська. – Может, он в тюрьме? Я хоть передачку отнесу-у. Ведь он один, как перст. Мать померла-а, а сеструха на север умотала-а.

– Как вы думаете, Пилин способен на убийство? – спросил Багиров. – Может он вот так… взять и убить человека?

Маруськины коровьи глаза едва не выскочили из орбит. Она оглянулась и наклонилась поближе к «адвокату».

– Если его сильно разозлить… то может. Жорка бешеный, особенно когда выпимши. Прямо зверь делается.

– А оружие у него было?

– Нож! – прошептала Маруська. – Огромный такой, охотничий. Я потом глянула в шкаф-то, а ножа нету. С собой забрал!

Грохот от работающих станков стоял такой, что Багиров скорее читал по ее губам, нежели слышал. И как все эти женщины до сих пор тут не оглохли?

– У вас есть фотографии Пилина?

– Есть! – радостно закивала Маруська. – Мы по грибы ездили, от фабрики, на автобусе. Там и фотографировались. Правда, фотка групповая. Ничего?

– Ничего.

– Только она у меня дома.

По наивности она даже не спросила, зачем Багирову фотография Жорика. «Адвокату» виднее, ведь он защищает интересы ее дружка.

Начальник службы безопасности дал задание Глобову срочно перелопатить все личные дела уволенных сотрудников. Если Пилин работал на широковской заправке, его фотография есть в личном деле. Таков порядок, заведенный Багировым. Архив должен храниться бессрочно.

– А как мы его узнаем? – недоумевал менеджер. – Он ведь по другому паспорту оформлялся.

– Узнаем, – уверил его Багиров. – Повезет – найдем фото Пилина у кого-нибудь из его приятелей или у сожительницы.

– Ну да, – уныло соглашался. – А по адресу искали? Может, у него альбом какой-нибудь завалялся со снимками на память?

– Не было там ничего. Сам всю его комнату осмотрел. Никаких пожитков, кроме трухлявой мебели. Пусто… Чего Жорик не пропил, соседи растащили.

– Труба!

– В крайнем случае пробью по полицейским каналам, – добавил Багиров. – Пилин сидел, значит, его фото есть по-любому. Пока будем стараться управиться своими силами. Чует мое сердце – здесь сугубо личные мотивы.

И вот – неожиданное везение. Маруська не подвела, оказала неоценимую услугу.

– Вы можете дать мне эту фотографию? – стараясь перекричать грохот станков, спросил «адвокат». – Я ее подошью к характеристике Пилина.

Маруська показала на часы. До конца смены еще далеко, ее не отпустят.

– Отпустят, – улыбнулся Багиров. – Собирайтесь.

Он подошел к бригадирше, о чем-то пошептался с ней и вернулся к сожительнице Пилина.

– Вы готовы?

– Меня отпускают? – обрадовалась та, сбрасывая прорезиненный халат, под которым оказалось мятое ситцевое платье.

Они вышли из проходной, и женщина показала на унылое здание из красного кирпича.

– Это наше общежитие. Идемте.

В ее комнатке оказалось чисто и уютно, – раскладной диван, сервант, шкаф, трюмо и журнальный столик. Мебель старая, но ухоженная, на окне – белоснежные занавески.

– Вот! – сказала Маруська, доставая из серванта коробку с фотографиями.

Их было не много и все групповые: пикники, дни рождения, свадьбы… На снимке Пилин выглядел подпившим забулдыгой, небрежно одетым, в резиновых сапогах.

– Мы тогда чуть-чуть выпили, – оправдывалась Маруська. – Осень, дождь зарядил. Пока грибы собирали, замерзли и промокли.

– Спасибо, – искренне поблагодарил ее Багиров. – Фото я возьму с собой, если вы позволите.

– А Жорику это поможет?

– Будем надеяться… – солгал «адвокат».

– Тогда берите.

Она смотрела на Багирова, как на ангела-хранителя, спустившегося с небес, чтобы защитить ее непутевого Жорку.

– Возьмите мою визитку. – «Адвокат» протянул ей тисненную золотом липовую визитку с номером телефона. Номер был настоящий, Багирова. – Позвоните, если вдруг Пилин появится.

– Так он в бегах? – ахнула Маруська. – Вот паразит! Пропадет теперя…