Текст книги "Утром деньги, вечером пуля"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Ах, вот почему ты так переживаешь! – догадалась я. – Ты жалеешь погибшую собаку… Ну, здесь ты прав: люди могут враждовать друг с другом, устраивать настоящие войны, но собака-то при чем? Убивать собак – это отвратительно!

Бонни снова завыл, но уже не так громко.

А на экране появилось новое изображение.

Теперь это было снятое крупным планом мужское лицо. Гладкое, холеное лицо, покрытое ровным золотистым загаром. Его обладатель очень приличный мужчина – импозантный, представительный, с седыми висками, хорошо одетый.

– Вячеслав Рыбников претендовал на большое пятно застройки в одном из центральных районов города, – продолжал голос за кадром. – Но на это же пятно, кроме него…

– Дядя Вася! – закричала я что есть силы. – Дядя Вася, идите сюда скорее!

– Да что тут такое, – проворчал Василий Макарович, появляясь на пороге гостиной с чашкой чая в руке. – Один воет как по покойнику, другая кричит как ненормальная…

– Это он! – выкрикнула я, показывая пальцем на экран. – Это тот мужчина, чьи фотографии были в сумке!..

– Какой мужчина? Какие фотографии? – недовольно проворчал дядя Вася, поставив чашку на журнальный столик.

Вообще-то я ему это не позволяю, но сейчас было не до таких мелочей. Имелись более серьезные причины для волнения.

– Да вот… да сейчас… – я бросилась к книжной полке, куда машинально сунула конверт с фотографиями после того, как Бонни изжевал сумку.

– Да где же он… – бормотала я, одну за другой выбрасывая на ковер книжки. Бонни следил за мной с одобрением и явным интересом: он очень любил всякие проявления беспорядка, хотя и не понимал, почему мне это можно, а ему – нет.

– Ну вот, вот оно! – Я наконец нашла злополучный конверт, который завалился между новым детективом и книгой о комнатных растениях. Вытряхнув из него снимки, я бросила их дяде Васе: – Вот! Вы видите – это тот самый человек!

Василий Макарович с раздражающей меня медлительностью подобрал снимки, недоуменно уставился на них и потом поднял взгляд на экран.

Там в это время снова показывали воронку, образовавшуюся на месте взрыва. Потом камера поймала тоскливое лицо человека в милицейской форме.

– Наш собеседник – майор милиции Степан Степанович Кружкин, – говорил голос за кадром. – Он одним из первых прибыл на место преступления. Степан Степанович, что вы думаете об этом ужасном событии?

– А что тут думать-то? – проговорил милиционер уныло. – Дело ясное, заказное убийство. Работал, само собой, профессионал… любителю такое не под силу…

– Вам будет трудно найти преступника?

– Да нас к такому делу и не подпустят! – вздохнул майор. – Вон, уже подъехали люди из спецслужб… – он показал на черную машину, остановившуюся неподалеку от воронки. – Они наверняка возьмут это дело в работу…

– Не понял, – проворчал дядя Вася. – А при чем тут…

И в это время картинка на экране опять сменилась, появилось лицо с седыми висками, и ведущий за кадром снова начал рассказывать про погибшего бизнесмена.

– Ну, теперь вы видите? – воскликнула я, тыча пальцем в фотографии. – Вы видите, что это один и тот же человек?

– А ведь и правда! – Дядя Вася сосредоточенно почесал в затылке. – Откуда, говоришь, у тебя эти фотографии? Ах, из той сумки, которую Бонни изжевал?

– Ну да! – воскликнула я, поражаясь его медлительности и недоверчивости.

– А почему ты мне сразу про них не сказала?

– Ну, забыла, – отмахнулась я, – сунула конверт на полку, совсем из головы выскочило!

– Из головы выскочило… – заворчал дядя Вася, – вечно у вас все выскакивает… Ты гляди, как бы вовсе головы не лишиться… Дело-то серьезное!

Здрасте-пожалуйста, я еще и виновата оказалась! Ну, у сильного всегда бессильный виноват!

– Знаешь, тезка, что я тебе скажу? – проговорил дядя Вася после секундного раздумья, покосившись на мое обиженное лицо. – Бонни-то очень правильно поступил!

– То есть? – растерялась я.

– То и есть! Разжевал эту сумку до полной неузнаваемости, чтобы тебя с ней ничего не связывало!

– Да я-то при чем? Случайно ведь с сумкой получилось…

– Василиса, ты что, притворяешься или и вправду полная… Совсем ничего не понимаешь? – Дядя Вася вскочил, с грохотом опрокинув стул.

Я так удивилась, увидев его почти в бешенстве, что даже не обратила внимания на невольную оговорку. Он-то в сердцах хотел назвать меня полной дурой. Но побоялся, что разозлюсь и выгоню из дома. А тогда он больше не увидит Бонни, которого нежно любит. Пес, конечно, тоже дяде Васе симпатизирует, судя по всему, ему не хватает суровой мужской дружбы.

Василий Макарович походил по комнате, чтобы успокоиться, и заговорил, все еще тяжело дыша:

– Ты думаешь, отчего у той девицы в сумке фотографии убитого оказались? Кто она такая?

– Ну… темная личность, везде она мелькает – и тут, и там… – забормотала я.

– Киллер она, вот что! Самый настоящий киллер! – Дядя Вася оглянулся по сторонам и понизил голос.

– Да что вы? – растерялась я. – Вроде непохоже…

– А ты много киллеров на своем веку видела? – прищурился Василий Макарович. – Думаешь, киллер – это обязательно мужик в вязаной шапочке со снайперской винтовкой?

– Ага, как в кино показывают, – призналась я.

– Ох, Василиса, до чего же ты все-таки наивная! – вздохнул дядя Вася. – Теперь народ до такого дошел – кто угодно киллером может стать! Спортсмены бывшие, девушки в том числе, особенно, конечно, которые спецы по стрельбе и многоборью. Но это еще понятно, а вот лет семь назад ходила у нас ориентировка – муж с женой, в возрасте уже, работали на пару. Она ему помогала – скромная такая с виду тетечка, кто на нее подумает? Народу прилично угрохали, потом его подстрелила охрана крупного бизнесмена, так жена в одиночку работала.

– Поймали ее? – поинтересовалась я.

– Да вроде нет, я уж не помню… Так я к чему веду-то? Вот смотри: поступает некоей киллерше заказ на этого самого Вячеслава Рыбникова, – дядя Вася махнул рукой в сторону телевизора.

Бонни тут же подгреб под себя пульт и улегся в классической позе каменного льва.

– Заказчик ставит перед ней задачу и дает несколько фотографий объекта. Допустим, шла она со встречи с заказчиком или по какой другой причине носила в сумочке эти фотки. С виду эта киллерша – женщина не то чтобы скромная, но обыкновенная, ничем от других не отличается. Одета хорошо, раз ты говоришь, что сумка дорогая, так сейчас многие женщины приличные деньги зарабатывают и хорошо одеваются. В общем, ездит она не на своей машине, а на общественном транспорте. С машиной могут быть сложности – гаишник документы проверит, в аварию попадет… Таксисты тоже люди наблюдательные, тем более – девица интересная, а ей лишнее внимание ни к чему.

– Короче, в автобусе утащил у нее сумку воришка по кличке Брелок, – подхватила я, – взял все ценное – кошелек, документы, мобильник, а саму сумку выбросил, зарыл в кучу листьев в сквере. Но как он на шило напоролся?

– Могу предположить, – солидно начал дядя Вася, – что Брелок решил вернуть ей документы. За вознаграждение, разумеется, так многие делают. Люди-то обокраденные на все соглашаются, потому как замучаешься документы восстанавливать. А она же не знала, что он сумку с фотками выбросил, она-то к серьезной операции готовилась, ей свидетели ни к чему. Вот она пришла к Брелку на встречу, да с ходу и сунула ему шило в сердце. Потом обыскала тело, взяла все, что у него нашлось, да и ушла поскорее. И все было бы прекрасно, если бы Бонни ту сумку из кучи листьев не вытащил!

Бонни, услышав свое имя, застучал хвостом по полу.

– Дальше ты, вместо того чтобы сумку выбросить, начинаешь бегать с ней по району и кричать, «что делать».

– И вовсе я не кричала, – окончательно обиделась я, – я же не знала, что все так серьезно. Хотела доброе дело сделать, вернуть человеку ценную пропажу.

– И поперлась в стоматологическую клинику! – припечатал дядя Вася. – Все рассказала администратору, а та, балаболка, тут же позвонила докторше Татьяне Ивановне. Докторша – к соседке своей, а той надо все связи, все концы обрубить, вот она и ударила ножом несчастную докторшу. Нарочно подгадала, чтобы в подъезде все обстряпать. Потому как если бы в квартире, то милиция сразу из близкого окружения искать стала бы, а так – мало ли, зашел случайный наркоман в подъезд да женщину ножом и пырнул.

– Выходит, если бы не я, то Татьяна Ивановна жива бы осталась? – мне стало так нехорошо, что в глазах потемнело.

– Да тихо ты! – Дядя Вася поддержал меня и усадил на стул. – Что сделано – то сделано, ты же не со зла. А только я тебе, тезка, вот что скажу: надо теперь затаиться. Дело это, убийство бизнесмена Рыбникова, темное, опасное. Сама слышала, что майор милицейский, умный человек, сказал: его, то есть милицию, к этому делу и близко не подпустят. Заниматься им будут люди из спецслужбы, поскольку тут замешаны большие деньги и серьезные интересы. А раз милицию не подпустят – так тебе тем более нужно от этого дела держаться подальше!

И вот ведь что интересно: дядя Вася так и сказал – «тебе», а не «нам»! То есть он заранее от меня полностью отмежевался, не хочет ничего общего со мной иметь на тот случай, если я все же где-то наследила и теперь киллерша выйдет на мой след. Вот ведь как! А я его таким вкусным обедом накормила!

Видно, он по моему лицу что-то понял и решил смягчить впечатление от своих слов:

– Пойми, тезка, нам никто не поможет, никто с нами информацией не поделится! Ни у тебя, ни у меня в спецслужбах знакомых нет, а если бы и были – у них к информации совсем другой подход, у них на все секретность…

Ну, слава богу, хоть он от меня не отступается…

Тут как раз передача криминальных новостей закончилась. Я выключила телевизор и вернулась на кухню – решила на нервной почве хоть чаю напиться. С печеньем. Ну, и дядя Вася тоже не отказался, хотя вроде бы уже чай пил.

Печенья оказалось совсем мало, так что пришлось доставать из холодильника сыр, масло и паштет. Просто удивительно, как стресс влияет на аппетит!

За едой мы мрачно молчали, переваривая полученную информацию. Бонни, как обычно, развалился на полу между столом и холодильником, надеясь, что какой-нибудь аппетитный кусок совершенно случайно упадет ему в пасть.

И дядя Вася его не подвел: «совершенно случайно» уронил кусок сыра. Бонни, конечно, не упустил такую благоприятную возможность, и кусок исчез, не долетев до пола.

– Дядя Вася! – сказала я возмущенно. – Ну, просила же я не кормить его со стола! Он и так скоро ни в одну дверь не пройдет! Его даже на выставку не берут, говорят, слишком крупный!

– А я что? – Дядя Вася сделал невинное лицо. – А я ничего… ну, уронил кусочек, с кем не бывает…

Только я прибрала со стола и собралась помыть посуду, как зазвонил телефон. Не мобильный, а обычный, городской. Мне по нему звонят очень редко.

Я схватила трубку мокрой рукой, прижала плечом и, вытирая руки кухонным полотенцем, спросила, кому я понадобилась.

Как выяснилось, понадобилась я оператору телефонной компании, который заявил, что за мной числится долг шестнадцать рублей сорок восемь копеек, и если я не оплачу его в течение трех дней, то телефон мне выключат.

– Постойте! – крикнула я раздраженно. – Да оплатила я этот несчастный счет! Еще на прошлой неделе оплатила!

– Тогда назовите мне номер квитанции и дату! – строго потребовал оператор.

Я положила трубку на стол и, чертыхаясь, полезла в шкафчик, где хранила всякие счета и квитанции. Вывалив содержимое этого шкафчика на стол, принялась рыться во всем этом бумажном хламе. Среди платежек и квитанций мне попался прозрачный пакет, наполненный бумажными обрывками. Машинально отложив его в сторону, я наконец нашла нужную квитанцию и снова схватила трубку.

Оттуда неслись короткие гудки. Оказалось, что оператор отключился, не дождавшись меня.

– Ну вот, теперь придется туда ехать или дозваниваться, – пожаловалась я Бонни и дяде Васе. – А дозвониться туда нереально, так что придется ехать…

Бонни не проявил ко мне никакого сочувствия, а дядя Вася, как всякий мужчина, вместо сочувствия стал учить меня жить:

– Все счета и платежки должны быть сложены аккуратно и подобраны по датам! Тогда ты легко найдешь любую и не потеряешь зря время. А у тебя тут вообще черт знает что творится! Вот это, например, что такое? – И он показал на пакет с бумажными клочками.

– Рвакля, – ответила я мрачно.

– Что? Какая рвакля? – переспросил Василий Макарович.

– Вы в детстве читали книжку про Незнайку? Или у вас вообще детства не было, вы родились сразу в милицейской форме, с погонами и табельным оружием вместо погремушки?

– Было у меня детство! – надулся дядя Вася. – Все у меня было что положено! Только не знаю, при чем тут мое детство…

– Так вот, когда Незнайка решил стать поэтом, ему пришлось искать рифму к слову «пакля». И он сказал – рвакля, это то, что получается, когда рвут бумагу.

– И что это у тебя за рвакля такая? И почему ты ее держишь вместе с важными бумагами?

– А вот как раз хотела вам показать. Я когда была в квартире Алены Щукиной…

– Господи, да зачем же ты туда вообще поперлась? – простонал дядя Вася. – Ведь это все равно что тигру в пасть!

– Да я откуда знала, что все так серьезно? – огрызнулась я в ответ, потому что слушать его ругань мне надоело. – И потом, ее же там все равно нету. Съехала киллерша, и адреса, сами понимаете, не оставила. А я пришла вроде как квартиру снимать, с дворником поговорила, никто меня не заподозрил… Вы лучше скажите, как теперь поступите, как со своей заказчицей разберетесь?

– Придется от дела отказаться и аванс ей отдать, – грустно ответил Василий Макарович.

– Угу, а она тогда раззвонит по всему городу, что вы ни на что не способны. Тетка вредная, такую антирекламу вам сделает, больше ни один клиент не придет!

– Она может… – дядя Вася совсем раскис и съел последнее печеньице.

Я поняла, что настал удобный момент.

– Дядя Васечка, – я погладила его лысеющую макушку, – мы в то заказное убийство соваться, конечно, не станем, но если мы потихонечку так, ненавязчиво поразведаем насчет убийства директора зоомагазина, то кому от этого плохо будет? Может, то дело с нашим совсем и не связано, может, вовсе и не она директора-то убила… Салфеточку с запахом Генке покажем, что с того? Пускай понюхает, потренируется! По крайней мере, какая-то ясность будет…

– Да ведь она дорогу трупами устилает! Ведь она помимо заказанного человека еще троих угрохала за здорово живешь! – взвыл дядя Вася не хуже Бонни.

– Вот именно! – Я была начеку. – И если вы все так хорошо объяснили про воришку и доктора Татьяну Ивановну, то за каким чертом она убила Ангорского? Не знаете? А надо бы знать! Потому что если вы Толе Зубчику никакого следа не дадите, то на Эльвиру подумают! А я этого не допущу! Человек ко мне со всей душой…

– Ну… – дядя Вася отвел глаза. – Прямо и не знаю… Ведь не за себя боюсь, тезка, я свое пожил… Ты женщина молодая, у тебя вся жизнь впереди…

– Да ладно! – Я решила ковать железо, пока он не передумал: – Вот, смотрите. Я эти бумажки нашла в помойном ведре у Алены Щукиной, не стала выбрасывать. Думала, может, вы с ними разберетесь! Вы же профессионал!

Невольно в моем голосе прозвучало злорадство: пусть-ка попытается разобраться с бумажной мешаниной! Это тебе не бедную девушку воспитывать…

– У Щукиной, говоришь? – Глаза дяди Васи загорелись подозрительным блеском, как у игрушечного медведя.

Раз уж я вспомнила свое детство и книжку про Незнайку, придется вспомнить и медведя, которого подарила мне бабушка на шесть лет. Тогда деньги от моих родителей поступали регулярно, их нам хватало на все необходимое и даже на маленькие житейские радости, вот бабушка и купила мне этого медведя. Медведь был плюшевый, внутри у него была батарейка, а в лапах – бочонок с медом. Так вот, когда я нажимала на потайную кнопочку, медведь подносил к морде бочонок, и в глазах у него загорались два красных огонька.

И вот такие же огоньки загорелись сейчас в глазах дяди Васи.

Он расчистил кухонный стол (не прибрал его, не подумайте, а просто сдвинул все локтем на край), застелил освободившееся место листом бумаги и высыпал на него все обрывки из пакета.

Тут я вспомнила о его увлечении.

Дядя Вася проводит все свободное время за двумя излюбленными занятиями: либо валяется под своей машиной, которой, на мой взгляд, давно пора на свалку, либо клеит модели бронетанковой техники времен Второй мировой войны. У него на всех шкафах и тумбочках стоят «тигры» и «пантеры», «Т-34» и «КВ», «Шерманы» и «Абрамсы»… В общем, я, конечно, плохо знаю названия всех танков и самоходок, просто от него наслушалась.

Так вот, он собирает свои модельки из таких же маленьких кусочков, так что для него это занятие вполне привычное.

И вот он, сосредоточенно пыхтя, принялся раскладывать на столе бумажные клочки, подбирая их друг к другу, как детали пазла. А Бонни устроился возле него, положил свою лобастую голову на край стола и внимательно следил за работой.

Вот ведь что интересно: если я занимаюсь каким-нибудь важным, требующим внимания делом, он непременно будет мне мешать всеми силами, путаться под ногами, дышать мне в ухо, совать нос в самые неподходящие места и, в конце концов, добьется, что я брошу свое занятие и пойду с ним гулять. А дяде Васе он совершенно не мешает, даже пытается как-то помогать! Действительно, дядя Вася не глядя протянул тюбик клея, сказал непонятно кому: «Держи!» – и Бонни осторожно прихватил этот тюбик огромными зубищами!

– Дядя Вася, – проговорила я недовольно, – мало того что вы перекармливаете Бонни, вы из него еще и токсикомана сделаете! Собаке нельзя нюхать клей!

– Кальций полезен для костей, – ответил дядя Вася, по-моему, совершенно невпопад.

Скоро сосредоточенное пыхтение сменилось негромким фальшивым пением. Дядя Вася вполголоса затянул песню из старого советского фильма про «огней так много золотых на улицах Саратова». Я его уже успела изучить и знала, что он начинает петь песни из старых кинофильмов, когда у него дело идет на лад и очередная модель постепенно приобретает законченный товарный вид.

Поэтому и сейчас я очень удивилась и заглянула через его плечо – неужели он умудрился навести порядок среди крошечных бумажных клочков?

И что вы думаете? На белом листе постепенно складывался кусок газетной статьи! Во всяком случае, уже получалось прочесть несколько связных слов и даже фраз – я прочитала слова «победитель конкурса» и «оригинальная трактовка».

– Погоди, погоди, тезка! – проговорил дядя Вася, прекратив пение. – Еще рано смотреть, еще не все сложилось… Вот этот кусочек никуда не подходит… Ну-ка, дай клей…

Он взял из пасти Бонни тюбик, мазнул очередной бумажный обрывок и приложил его к остальным.

– Ну вот, так-то лучше! – проговорил он удовлетворенно и снова затянул: – Парней так много холостых, а я люблю женатого…

Очень трогательная песня, особенно в исполнении старого мента!

Но тут, как будто этого было недостаточно, Бонни принялся ему подпевать. Видимо, когда дядя Вася забрал у него клей и пасть Бонни освободилась, мой четвероногий друг решил, что просто обязан подпевать отставному милиционеру. Точнее, подвывать. Он у меня вообще очень музыкальный, только соседи почему-то очень негативно относятся к его вокальной манере. Да и на мою нервную систему его пение действует разрушительно.

– Прекратите, – взмолилась я, – а то, боюсь, кто-нибудь вызовет психиатрическую перевозку…

– А мы что? – невинным голосом отозвался дядя Вася. – Мы уже все, мы, можно считать, уже закончили! Правда, Бонечка?

Бонни громко захлопнул пасть, сглотнул слюну, и в доме наступила долгожданная тишина.

Дядя Вася мазнул клеем последний кусочек бумажного пазла, прилепил его на свободное место и отстранился, чтобы полюбоваться своей работой.

– Ну вот, смотри, как хорошо получилось! – проговорил он с законной гордостью, – все кусочки легли. А ты еще сомневалась!

Я снова перегнулась через его плечо и посмотрела на результаты титанического труда.

Они действительно впечатляли.

Перед нами на белом листе находился полностью восстановленный кусок газетной статьи. Правда, без начала и без конца, без заголовка и без подписи.

– Теперь бы понять, какой во всем этом смысл, – проговорила я задумчиво.

– Для начала почитаем, – отозвался дядя Вася и начал читать с выражением:

– …оригинальный подход режиссера к тексту постановки. Если в случае удачной прошлогодней премьеры маэстро из двухтомного романа Льва Николаевича Толстого сделал короткий одноактный спектакль, в котором роль Анны Карениной отошла на второй план, а в центре действия оказалась трагическая судьба лошади Фру-Фру, то представленная в этом году полномасштабная трехактная драма создана на основе короткой записки того же Льва Толстого жене, где классик просит Софью Андреевну приготовить на обед его любимую капустную запеканку с грецкими орехами. Из этой маленькой записки, которой до сих пор не придавали значения специалисты по творчеству Толстого, режиссер сумел сделать мощное драматическое полотно, в котором отразил семейный конфликт великого писателя, вечную борьбу светлого мужского начала «ян» и темного женского «инь», а также нелегкую судьбу убежденного вегетарианца в условиях дореволюционной России, культура которой была ориентирована на традиционные ценности мясной кухни.

Особенно яркий образ создал молодой актер Семиухов, блистательно исполнивший роль грецкого ореха (на фотографии он стоит слева от режиссера). Эта роль выдвинута на соискание премии «Золотой респиратор» в номинации «Лучшая роль среднего рода». Также выдвинута роль второй десертной ложки (актриса Анфиса Ведерникова) в номинации «Женская роль второго плана». Сам маэстро не сомневается в победе спектакля на ежегодном конкурсе театрального мастерства, он считает, что премия уже у него в кармане…

Дальше текст отсутствовал.

– Вот и все, – дядя Вася развел руками. – Все кусочки, какие были, я подклеил.

– И что все это значит? – Я подняла глаза от статьи и встретила проникновенный взгляд Бонни. – И почему ей понадобилось изрезать эту статью на мелкие кусочки?

– Главное дело, ни начала нет, ни конца, ни фотографии… – проговорил дядя Вася, изучая края составленной статьи. – Она все это отрезала аккуратно, ножницами, видишь, какие края ровные… Ох, тезка, не случайно все это.

– Да уж, насколько я могу представить, Щукина ничего просто так не делает… – согласилась я, – для чего-то ей эта газетная вырезка понадобилась… Вернее, та часть, которую она отрезала, фотография, что ли…

В этом месте моих размышлений мы с дядей Васей испуганно уставились друг на друга. Сначала были у Щукиной в сумочке снимки Вячеслава Рыбникова, его и убили. А потом другая фотка ей вдруг понадобилась…

– Дядя Вася, надо же что-то делать! – забеспокоилась я. – Может, человеку опасность грозит!

– Да что мы можем-то… – вздохнул он, – когда неизвестно даже, как его зовут и где его искать…

– Это точно… – вроде бы согласилась я, однако мелькнула в голове одна мысль, которой я предпочла с дядей Васей пока не делиться.

– Вот что я сделаю… – Василий Макарович рассеянно погладил Бонни по лобастой головище, – поразведаю насчет этой Щукиной в паспортном столе. Значит, лет ей, ты сказала, двадцать девять, стало быть, восьмидесятого года рождения, а место…

– Место рождения – город Ленинград! – выпалила я, вспомнив свой разговор с дворничихой Любой. – Только, дядя Вася, неужели вы думаете, что она свой собственный паспорт и в доме предъявила, и в зубной клинике?

– Нет, конечно, однако паспорт был настоящий, только чужой. И прописка, судя по всему, у нее наша была. Так, знаешь, удобнее – мало ли документы проверят, а у нее все в ажуре.

Я уже не раз повторяла, что у нас на Васильевском острове есть все, как в Греции. Конечно, есть у нас и театр, причем даже не один. Если я не ошибаюсь, театров у нас то ли три, то ли четыре. Один так и называется – «Остров», другой, расположенный на Десятой линии неподалеку от Большого проспекта, – «Большой театр малой формы», а третий, который находится на Среднем проспекте, благодаря этому расположению так и называется – «Средний театр». Коротко и со вкусом.

И вот, отправившись с Бонни на обычную утреннюю прогулку, я решила пройти к собачьей площадке не постоянным нашим маршрутом – задворками и переулками, а через Средний проспект, мимо этого самого театра.

Средний проспект – самая оживленная улица нашего острова, народу здесь всегда много, почему я с Бонни обычно стараюсь обходить его стороной. Ведь Бонни своими размерами и внешним видом вызывает у прохожих самую неожиданную реакцию. Кто бледнеет, кто краснеет, большинство шарахается от него как черт от ладана, один пожилой дядечка до того перепугался, что стал глотать валидол. В общем, наше с Бонни появление в общественных местах способно нанести ощутимый вред уличному движению.

Но на этот раз я пошла на риск, чтобы взглянуть на афиши Среднего театра.

И убедилась, что сделала это не напрасно, что мысль, посетившая меня вчера во время разговора с дядей Васей, оказалась весьма плодотворной.

Возле входа в театр была установлена афишная тумба, на которой я прочла, что на этой неделе в театре идут два спектакля – «Анна Каренина» и «Капустная запеканка».

Таким образом, одна загадка была решена: изорванная статья посвящалась именно этому театру и его главному режиссеру, имя которого я прочла на афише, – Антонию Неспящему.

Открытие вдохновило меня на новые подвиги. Я решила, что просто обязана проникнуть в театр и своими глазами взглянуть на режиссера.

Не знаю, что на меня внезапно нашло. Смысла в таком поступке не было ни на грош, и дядя Вася, наверное, отговорил бы меня. Возможно, мною двигала просто любовь к театру, которая до сих пор благополучно спала где-то в потаенном уголке моей души, как болезнетворный микроб, а сейчас вдруг проснулась.

Короче, я привязала поводок Бонни к той самой афишной тумбе, велела ему сидеть спокойно и направилась к дверям театра.

Конечно, меня ждал облом: время было раннее, и вход в театр закрыт.

Правда, оглядевшись по сторонам, я увидела долговязого парня, который поспешно нырнул в соседний подъезд. Судя по всему, это был служебный вход театра.

Я воровато огляделась и последовала за парнем.

К счастью, дверь оказалась открыта. За ней виднелся полутемный холл, в котором сидела полная тетенька средних лет, которая быстро и уверенно вязала что-то на спицах. Не поднимая на меня глаз, вахтерша вполголоса проговорила:

– Что ж ты опаздываешь? Знаешь ведь, что Антоний Зигфридович будет сердиться! Одна лицевая, две изнаночные, одна лицевая…

Я покосилась на нее испуганно и проскочила к приоткрытой двери, за которой оказался другой длинный коридор. Пройдя по нему, я оказалась перед развилкой, как известный витязь на распутье: передо мной было три двери, на первый взгляд ничем не отличавшиеся друг от друга.

Тут я замедлила шаг и завертела головой в поисках какой-нибудь подсказки.

Позади послышалась торопливая поступь, и со мной поравнялась красная от волнения девушка, повторявшая как заклинание:

– Ой, что будет, что будет! Он меня разорвет на части… мы, маленькие собачки, должны поддерживать друг друга… должны поддерживать друг друга…

Я хотела спросить ее, куда ведут три двери, но девушка ничего не видела и не слышала. Она пролетела мимо меня, как комета, и скрылась за средней дверью. Я решила последовать за ней и не ошиблась: за этой дверью оказался короткий коридор, который привел меня в репетиционный зал.

Посреди сцены на высоченных ходулях стоял мужчина в ватнике и говорил звучным, хорошо поставленным голосом:

– Если она здесь без мужа и без друзей, то было бы нелишне познакомиться с ней…

Тут же из-за кулисы выползла на коленях маленькая хрупкая брюнетка, которая тащила за собой на толстой веревке рослого краснолицего парня в зимней шапке и валенках. Парень в валенках очень художественно залаял.

– Можно дать ему кость? – воскликнул мужчина на ходулях, вынимая откуда-то из-за спины огромную кость, судя по размерам – берцовую кость динозавра.

– Он не кусается! – воскликнула брюнетка, не поднимаясь с колен.

Парень в валенках, приседая на ходу, подошел к персонажу на ходулях и задрал ногу на его ходули.

– Стоп, стоп! – раздался из зала резкий, недовольный голос, и на сцену поднялся крупный вальяжный мужчина лет пятидесяти в коричневой бархатной куртке и галстуке-бабочке. Под мышкой он держал крошечного песика породы чихуа-хуа.

– Стоп, стоп! – повторил он и повернулся к парню в валенках:

– Семиухов, я же не раз объяснял тебе сверхзадачу и главный смысл твоей роли! Ведь ты играешь не кого-нибудь, а несчастного, одинокого, раздавленного жизнью шпица! Все предыдущие постановки «Дамы с собачкой» проходили мимо этого глубокого, трагического образа, а ведь именно в нем Чехов сосредоточил главный смысл своего произведения! Недаром оно называется «Дама с собачкой»! Казалось бы, дама поставлена на первое место, но это – только для вида, для отвода глаз! Для поверхностного, недалекого читателя и зрителя образ дамы является главным, а сам Чехов, несомненно, считал главным именно образ собачки, маленького шпица! Этот образ является логичным развитием традиционного для русской литературы образа маленького человека, который пошел от гоголевского Акакия Акакиевича. Все мы, как известно, вышли из «Шинели» Гоголя, но не надо на ней останавливаться. Это – следующий, необходимый шаг! Сначала – маленький человек, потом – маленькая собачка! Ведь она еще меньше самого маленького человека, а значит – ее проблемы еще масштабнее! Ты понимаешь, Семиухов?

– Понимаю, Антоний Зигфридович! – робко проговорил актер.

Чихуа-хуа под мышкой режиссера истерично залаял.

– Вот видишь, Семиухов, – произнес режиссер, дождавшись, когда песик успокоится, – Мейерхольд поддерживает мою трактовку. Ему тоже близок образ маленькой собачки. А что делаешь ты, Семиухов? Какой образ ты создаешь?

Семиухов молчал, не сводя с режиссера преданного взгляда. Тому, впрочем, и не требовался ответ.

– Разве ты играешь маленькую собачку? Разве ты играешь крошечного шпица, подавленного размерами жестокого мира? Нет, ты играешь крупного, самоуверенного пса! Ты поднимаешь ногу как овчарка! Больше того – как ньюфаундленд или как бордоский дог!

Во время этого монолога я потихоньку подбиралась к сцене, чтобы получше разглядеть режиссера. Услышав же название своей любимой породы, я споткнулась и едва не упала. Рядом со мной тут же появилась худая, коротко стриженная женщина в кожаной куртке. Для полноты образа ей не хватало только маузера на боку.

– Вы кто такая? Вы что здесь делаете? – прошипела женщина в кожанке. – Кто вас пропустил? Вы мешаете творческому процессу! Мешаете великому человеку! Немедленно покиньте театр, и если я вас еще здесь увижу…