Текст книги "Звездный час адвоката"

Автор книги: Наталья Борохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Нет. Я же говорю, с книгами покончено. Я только хочу стать скалолазкой, так же, как и вы…

– Ну, ты даешь! – не поверила ее словам Мария. – А ты не врешь? Что тогда будет с ней? – Она мотнула головой в сторону Ольги, которая, закончив песню, принялась рассказывать анекдот.

– С ней тоже будет покончено, – пожала плечами Диана.

– Каким же образом? – выпучила глаза женщина.

– Я скину ее со скалы, и она разобьется о камни, – просто ответила Данилевская.

Глава 11

– Нет, ты с ума сошла, Диана! – вскричал пораженный Максимов. – Сказать такое, да еще и человеку с больной психикой?! Ты представляешь, что она могла там себе напридумывать?

– Я была не права, – потупила голову Данилевская. – Конечно, я имела в виду книгу. Кто бы мог тогда предположить, что все случится именно так? Я была немного не в себе… Мне трудно об этом говорить.

– И не надо! – с готовностью отозвался Максимов. – Во всяком случае, пока… – добавил он, заметив удивленный взгляд адвоката.

Дубровская поняла, что правда опять ускользает от нее, оставляя после себя горькое послевкусие: о чем-то она не спросила, на что-то просто не обратила внимания. Но Диана продолжала рассказывать дальше, и тоненькая ниточка, за которую цеплялось сознание адвоката, опять оборвалась.

– …Мария притихла и два дня даже не подходила ко мне, хотя и косилась в мою сторону. Я переговорила с инструктором и попросила его оградить меня от общения с этой странной женщиной. Мария признавала только их авторитет.

– Вот поэтому-то она и подбросила письмо в палатку! – сделал вывод Максимов. – Теперь все сходится. Эта сумасшедшая боялась пообщаться с Дианой лично.

– Очень интересно, – оживилась Лиза. – А у вас случайно не осталось того конверта с письмом, о котором вы мне рассказывали?

– Я храню все! – изрек Павел, поднимаясь с места.

Он побежал в кабинет, оставив женщин одних.

– Завидую вам, иметь в качестве личного биографа собственного мужа – редкая удача, – сказала Дубровская, прислушиваясь, как стучат в кабинете выдвигаемые им ящики письменного стола.

– Я не знаю, что на него нашло, – отозвалась Диана. – Обычно он довольно прохладно относился к моим успехам.

– Но папка с вырезками свидетельствует о том, что вы не правы!

– Может, и так, – равнодушно ответила Данилевская.

– А как сложились дальше ваши отношения с Валентином? – внезапно спросила Дубровская, вспомнив о странном послании, обнаруженном в своем электронном ящике.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Знать не знаю никакого Валентина…

Лицо Дианы выглядело бесстрастным, и Дубровская уже начала сомневаться – не поторопилась ли она записывать писательницу в авторы анонимной повести.

На пороге появился Павел с конвертом в руках.

– Так, давайте сличим почерки, – сказала Лиза, доставая из папки ксерокопию первой записки. – Я, конечно, не профессиональный исследователь, но кое-что на глаз определить смогу. Хотя, разумеется, окончательное слово будет за экспертом.

Она положила конверт и записку рядом под рыжий абажур, нависающий над столом. Максимов примостился справа от нее. Он не собирался уступать Дубровской лавры первооткрывателя. Только Диана была безразлична. Она словно заранее знала результат.

– «Мне надо поговорить с тобой еще раз. Встречаемся завтра, на том же месте, в семь», – скороговоркой проговорила Дубровская фразу, нацарапанную неровным почерком. – Итак: для начала найдем общие слова в записке и на конверте. Так проще будет сравнивать.

– Общих слов нет, – ответил ей Максимов. – Да и откуда им взяться, если на конверте рукой Марии написан только адрес издательства? Сама записка склеена из журнальных букв.

– Да. Вот незадача, – призадумалась Лиза, понимая, что немного прихвастнула по части своих знаний в области криминалистики. – Тогда будем сравнивать буквы. Итак, «т»…

– Ничего особенного, написано так, как это обычно делают в начальной школе, – пожал плечами Павел.

– А вот я пишу маленькую «т», как это делают обычно в печатном варианте, – заметила Лиза. – В записке и на конверте написание совпадает. Кроме того, заметьте, как автор выписывает букву «д».

– Да. Сразу и не поймешь, что это такое.

– Вот видите! Кроме того, мне кажется, наклон почерка и величина букв на образцах совпадают. Я все больше и больше убеждаюсь, что писал один и тот же человек.

– Ясно, это Мария! – воскликнул Павел.

– Это должен сказать специалист, – напомнила Лиза. – Вот только меня смущает фраза «Встречаемся… на том же месте». Что это за место? Автор был уверен, что Диана поймет, о чем речь. Да еще и это – «надо поговорить еще раз». Еще! Понимаете? Где Диана встречалась с Марией?

– Да где мы с ней только не встречались, – махнула рукой Данилевская. – Лагерь располагался на небольшой территории. Там уж, хочешь – не хочешь, приходилось сталкиваться лбами по нескольку раз в день.

– Значит, вы не понимаете, о чем говорит Мария в записке?

– Нет, – устало вздохнула писательница.

– Не беда. Нужно только хорошо подумать. – Максимов был полон оптимизма. – Мы и так сегодня потрудились на славу. Думаю, версию защиты можно изложить так…

Он на секунду задумался, глядя в потолок. Так, должно быть, делают писатели, собираясь превратить небрежный ворох своих умозаключений в круглую и изящную фразу.

– Психически нездоровая гражданка М., руководствуясь чувством неприязни к Крапивиной, сбросила потерпевшую со скалы. Звучит?

– Неплохо для начала, – отозвалась Лиза. – Но что означает личная неприязнь? Какие у них могли быть счеты?

– У них были нормальные отношения, – вмешалась Диана. – Мария бы никогда так не поступила. Крапивина носилась с ней как с писаной торбой. Если бы не она, бедную женщину выгнали бы из лагеря в три шеи. Ольга отдавала ей свою одежду, помогала с продуктами.

– Вы пытаетесь найти логику в действиях больного человека? – всплеснул руками Максимов. – Вам кажется, что Мария должна была относиться к Крапивиной, как к своей благодетельнице? Как бы не так! В перевернутом сознании такого человека не действуют законы логики и нормы морали. По мнению женщины, Ольга вероломно заняла то место, которое по праву принадлежало ей. Помните слова Марии: «Это я – настоящая скалолазка»?

– Что же, такое объяснение кажется мне вполне разумным, – задумчиво произнесла Дубровская. – Думаю, что неосторожно брошенное Дианой слово о «литературной гибели» известной скалолазки всколыхнуло ее воображение и заставило Марию действовать по шаблону, трафарету сюжета уже написанной книги.

– А мне кажется, что это бред! Это, в конце концов, неэтично – взваливать вину на женщину, которая ни в чем не виновата, – горячо заявила Диана, поднимаясь из-за стола. – Я в такие игры не играю!

– Ты предпочитаешь игру в благородство? – возмутился Максимов. – Кто-то сбросил твою скалолазку вниз, а ты собираешься нести за это ответственность? Да пойми ты, Марии все равно ничего не будет! Спроси у адвоката. Что можно взять с сумасшедшей?

Дубровская пожала плечами.

– Если невменяемость Марии будет подтверждена заключением психиатрической экспертизы, то она будет освобождена от уголовной ответственности.

– Я же тебе говорил! – торжествующе заявил Максимов. – Ей ничего не сделают. Она выйдет сухой из воды, даже не замочив ног.

– Да, но, если эксперт посчитает, что женщина опасна для окружающих, ее поместят в специальное учреждение, – нерешительно добавила Лиза. – А это, между прочим, не дом отдыха.

– Психушка! – помогла ей Данилевская. – И это ты считаешь хорошим вариантом? Не замочив ног, значит?

– Нет, разумеется, лучше получить пятнадцать лет за преступление, которое не совершала! – не унимался Павел. – Пойми, дорогая, но как-то ведь надо защищаться.

– Я так защищаться не стану. Мне по-прежнему кажется убедительной версия несчастного случая, – заявила Диана, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Она ушла в кабинет и закрыла за собой дверь.

Елизавета сидела за столом, растерянно перебирая разбросанные по нему бумажки. Диалога опять не получилось.

– Так дело не пойдет, – сказала она наконец. – Мы действуем, как лебедь, рак и щука в известной басне. У нас должна быть единая позиция. Только это может дать нам шанс.

– Я поговорю с ней. Обязательно, – пообещал Максимов. – Иногда Диана бывает чертовски упряма. Ее нелегко переубедить. Мне нужно время.

– А вот этого у нас нет, – заметила Лиза. – Следствие окончено. Все, что мы должны были сказать, нами не сказано. Остается надежда на суд. Я, конечно, найду специалиста-почерковеда, но если ваша жена будет упираться, то все мои старания пропадут даром.

– Диана винит себя в смерти Ольги, – внезапно произнес Павел. – Вот в чем дело! Она чувствует свою вину и не хочет защищаться. Вы же читали ее книгу, понимаете, что я имею в виду. Что бы ни сделал этот неизвестный злоумышленник, правда заключается в том, что Диана убила Ольгу первой.

– Но это же было в книге! – воскликнула Дубровская, но, внезапно помрачнев, добавила: – Хотя я все равно не понимаю, что заставило вашу жену написать такие страшные вещи. Должна быть причина.

– О, это длинная история… – произнес Максимов уже знакомую Елизавете фразу. – Может, когда-нибудь она вам ее расскажет.

«Мне кажется, она уже начала это делать», – подумала про себя Лиза, вспомнив историю женщины без имени, присланную по электронной почте.

Глава 12

«Вам пришло сообщение», – оповестил компьютер, и Дубровская, сама не зная почему, обрадовалась. Конечно, ей хотелось узнать, что же было дальше, но главное заключалось все же не в этом. Автор вышел на связь! Значит, призрачная нить между двумя собеседниками не оборвалась внезапно. Значит, такое общение было необходимо Анониму.

«Сейчас, по прошествии времени, я не понимаю, почему та встреча с Валентином не оказалась единственной. Я ушла от него, сломленная как физически, так и морально, говоря себе, что подобного со мной больше не произойдет. Но стоило ему появиться в коридоре нашего факультета, и я потеряла самообладание, как пьяница при виде бутылки. Мы встретились с ним еще раз, а потом еще. Может, мне льстило, что такой красивый парень встречает меня после занятий, берет под руку и ведет мимо ошалевших подруг? Девчонки шептались за моей спиной, и это грело мне душу. Теперь, после месяцев душевных терзаний, я, казалось, нашла свою тихую пристань. Единственной, кто не радовался за меня, была, разумеется, Ольга.

– Ты – просто дура! – сказала она с присущей ей прямотой. – Надо же тебе было выбрать из всего института самого отъявленного бабника. Неужели ты считаешь, что он может исправиться?

– В жизни бывает всякое, – говорила я, как умудренная опытом женщина. – Просто, может, он еще не встретил свою любовь?

– Ну конечно, ты считаешь, что являешься той самой любовью, ради которой он забросит свой кобелиный промысел?

– Может быть, – загадочно отвечала я.

– Ну, если ты так уверена, мне придется переговорить с ним, чтобы он вел себя прилично. Я чувствую ответственность за тебя.

– Не нужно! – всполошилась я. – Я не хочу, чтобы меня любили по принуждению. Вот увидишь, все у нас образуется.

– Ну, если ты так считаешь…

Она как-то странно посмотрела на меня, но я тогда не придала этому значения…

Честно говоря, я не очень четко видела перспективу наших отношений. Мы оказались совершенно разными людьми, не похожими ни по характеру, ни по воспитанию. Подозреваю, что девица, которую я пыталась сыграть в тот первый вечер нашей встречи, подошла бы ему больше. Яркая, раскованная, решительная, она бы взяла его в оборот, заставив жить по ее правилам. Но жить играя невозможно. Я стала такой, как прежде. Он же оставался таким, каким был. Я поразилась, поняв, что у нас нет общих тем для разговора. Он говорил о футболе, я – о литературе. Его тянуло на стадион и на дискотеку, меня – в театр. Но мы продолжали встречаться, словно нас связывали обязательства, нарушить которые не было никакой возможности.

Постельные сцены удавались мне хуже всего. Несмотря на то, что я уже приобрела кое-какой опыт, секс продолжал казаться мне чем-то грязным и постыдным. Но я регулярно посещала его холостяцкую берлогу, где несвежее постельное белье лежало вперемешку с вонючими носками. Однажды, когда я еще не успела одеться, в комнату зашел огромный парень, баскетболист, как выяснилось, сосед Валентина. Увидев нас в постели, он не ойкнул, не выскочил вон, а понимающе улыбнулся, глядя, как я натянула одеяло до подбородка, а затем, обращаясь к кому-то за дверью, завопил:

– Тпру, братва! Осадите назад. Там Валька с бабой!

Меня покоробила такая откровенность, а Валентин как ни в чем не бывало крикнул:

– Погодите, мы сейчас закончим!

Из-за двери послышался хохот. Я соскочила с постели и, еле попадая ногами в чулки, начала одеваться. Руки тряслись, я чувствовала себя какой-то грязной, и мне до смерти хотелось раствориться в воздухе, сигануть со второго этажа, только бы не выходить через дверь, за которой переговаривались парни.

– Да не психуй ты, – сказал мне Валентин. – Ну, не выгонять же мне их на улицу? Там, между прочим, мороз под тридцать градусов.

Кое-как одевшись, я выбежала из комнаты, стараясь не поднимать глаз от пола. Я дала зарок больше не встречаться с ним, но тогда я не знала, что впереди меня ждет еще одно испытание.

– Валь, я, кажется, беременна, – произнесла я так, словно заранее уже просила извинения за доставленные неудобства.

– Черт! – отозвался он. – Ты уверена?

– У меня никогда не было ничего подобного, – проговорила я. – Но, кажется, все так и есть.

Конечно, я не рассчитывала на то, что мой герой-любовник упадет передо мной на одно колено и предложит мне свою руку и сердце, а потом закружит по комнате, повторяя, как заведенный: „Боже, как я счастлив!“ Почему-то даже в самых смелых мечтах воображение не заводило меня так далеко. Но все равно то, что произошло потом, оказалось для меня неприятным сюрпризом.

– Такое случается, – произнес спортсмен философскую фразу. – Тебе нужно избавиться от него.

– От кого – от него? – переспросила я.

Он разозлился:

– Не будь дурочкой! Сама же все прекрасно понимаешь. Ты должна избавиться от ребенка.

– Но, Валь, – проговорила я. – Говорят, что это очень больно. Кроме того, у меня потом могут быть осложнения.

– Ерунда! – произнес он тоном знающего человека. – Тысячи женщин прошли через это, и ничего! Живы и здоровы. Спроси у своей матери… Хотя нет. Лучше не спрашивай.

– Валь, что делать-то? – произнесла я, чувствуя, что в моих глазах закипают слезы. – Может, есть какой-нибудь другой выход?

Конечно, я говорила чепуху. Какой выход мог быть в такой ситуации? Вопрос звучал по-гамлетовски просто, и ответ не предполагал большого количества вариантов. Быть или не быть? Рожать или не рожать? Я ждала совета от большого, сильного человека, который валялся сейчас на кровати и смотрел на меня с выражением легкой досады. Я доставляла ему хлопоты. Он не готов был взять на себя ответственность.

– Сама виновата. Говорил же тебе, предохраняйся! – заметил он тоном прокурора. – Женщина должна сама всегда думать о таких вещах.

Вот как! Значит, это только моя головная боль…

– В конце концов, это плата за удовольствие, – изрек он. Похоже, мои неприятности спровоцировали у него всплеск философского восприятия жизни. Но мне в тот момент было не до смеха. Плата за удовольствие?! Да я ведь так и не сумела его получить!

Мне казалось, что земля уходит из-под ног. Лоб мой пылал. Веки покалывало. В голове, подобно стенанию пыточного инструмента, раздавался скрип злосчастной панцирной сетки.

– Да не горюй ты! – сказал он мне на прощание. – Вот увидишь, все еще образуется. Только с больницей не тяни.

Состояние мое трудно было бы описать словами. Мне казалось, что моя жизнь, доселе протекавшая легко и беззаботно, разом кончилась. Я уперлась лбом в наглухо закрытую дверь. Хуже всего было то, что я не могла доверить свою тайну родителям. Интеллигентные люди, считавшие меня невинной девочкой, они бы так и не поняли всей глубины моего падения. Разумеется, родители не выставили бы меня за порог, но мне пришлось бы объясняться, что-то очень долго говорить им в свое оправдание и, конечно, лгать. Не могла же я им сообщить, что улеглась в постель с Валентином не по причине огромной любви, а просто так, ради познания тайны жизни.

По наивности я полагала, что избавиться от беременности можно так же просто, как ее заполучить. Я прыгала по ступеням вверх и вниз, полагая, что от неуемных физических упражнений у меня начнется кровотечение и проблема решится сама собой.

– Решила перейти к нам на факультет? – рассмеялась подруга, застав меня за выполнением ежедневного комплекса прыжков.

Я посмотрела на нее, собираясь ответить ей подходящей шуткой, но внезапно разрыдалась. Сидя на грязной ступеньке, я лила слезы, утираясь носовым платком, а подруга, обняв меня за плечи, ждала, когда я смогу хоть что-нибудь объяснить.

– Я б-беременна, – произнесла я, громко икая.

– Вот дура! – сказала подруга, но в ее голосе не было злобы и осуждения, пожалуй, только удивление и сочувствие. – Ты уверена? – задала она мне вопрос, который уже набил мне оскомину.

– Д-да! – зарыдала я еще громче.

Она похлопала меня по плечу, призывая успокоиться. Но я готова была залить слезами все здание этого чертового института, да и вообще устроить мировой потоп. Тогда все утонут, и моя тайна сгинет вместе со мной в пучинах океана.

– А что Валентин? – спросила подружка, подавая мне чистый носовой платок.

– Велел идти в больницу, – проговорила я с трудом. – Он не хочет никакого ребенка! Говорит, что я сама виновата.

– Не хочет, значит? – задумчиво произнесла подруга. – И ты теперь прыгаешь по ступеням?

– Д-да, говорят, это помогает, – шмыгнула я носом.

– Дважды дура, – сказала она. – Вот что, ступай домой и сиди там. Родителям скажешь, что заболела. Ничего не предпринимай, просто сиди и жди.

– Чего ждать? – спросила я.

– Деда Мороза с подарками! – огрызнулась она, но потом, смягчив тон, добавила: – Меня жди. Да не реви, все обойдется.

Я сделала так, как посоветовала подруга. Сидя дома возле окна, я тоскливо обозревала двор. В то время вовсю буйствовала весна. Снег уже сошел, и малышня, облюбовав сухой кусочек асфальта, чертила на нем „классики“. Ребята постарше гоняли футбольный мяч. Все лавочки во дворе были заняты пенсионерами. Словом, кроме меня, несчастной и одинокой, во всем городе не нашлось бы человека, равнодушного к этому празднику жизни. Свежий ветер, залетая в окно, приносил с собой ароматы сырой земли и еще чего-то особенного, не то дыма от горевших в костре прошлогодних листьев, не то запаха оживающих под весенним солнцем деревьев. Обычно весной мое сердце сжималось от ощущения чего-то нового и, несомненно, радостного, приближающегося ко мне все ближе с каждым прожитым днем. Запахи становились пронзительнее, звуки отчетливее, молодая кровь бурлила, жизнь казалась прекрасной и бесконечной.

Так было всегда. Но не в эту весну, когда я понимала, что каждый день и каждый час отрезает мне дорогу к спасению. Время работало против меня, превратившись в моего заклятого врага. Пройдут недели, и позора уже будет не избежать. Родители схватятся за голову, а подружки в институте станут тихонько переговариваться между собой, обсуждая последние сплетни. Встречаясь со мной, люди будут опускать глаза, стараясь не смотреть на мой распухающий живот, и делать вид, что они ничего не знают, но зато потом, исподтишка, будут поглядывать в мою сторону и удивляться.

„Говорят, Валька всем заявляет, что ребенок не его“, – скажет одна девчонка. „Он, конечно, пройдоха, но, и она тоже хороша. На что, спрашивается, надеялась?“ – отзовется вторая. „С ума сойти, она так долго изображала из себя тихоню“, – сморщит носик третья. „В тихом омуте черти водятся. Кто его знает, может, Валька-то и прав“, – решат они наконец.

Унылые месяцы будут тянуться нестерпимо долго. Живот будет становиться все больше и больше, приковывая к себе внимание всех любопытных соседей и ребятишек со двора. „Мама! Гляди, тетя мячик проглотила“, – закричит трехлетний карапуз, а его мать, стараясь не смотреть мне в глаза, тихонько отведет его в сторону. Срам-то какой!

Разумеется, мне придется уйти в академический отпуск. Я не смогу, гордо демонстрируя живот, ходить на все экзамены и зачеты, как некоторые замужние студентки. Тем проще: их все оберегают и любят, им задают легкие вопросы и стараются не огорчать. С меня же спрос особый. Сомнительной репутации девица, забеременевшая невесть от кого, заслуживает всеобщего осуждения. Повесить ей за это на шею табличку с надписью „прелюбодейка“ и плюнуть вслед! Кстати, а не выгонят ли меня из института за „аморалку“? Могу ли я научить детей чему-либо путному, если мои моральные принципы далеки от совершенства? Ой, беда…

А потом у меня появится ребенок, копия Валентина. Я уже заранее знала, что это будет мальчик, светловолосый крепыш с веснушками на носу. Он будет расти, все больше и больше напоминая отца, которого мне хотелось бы навсегда вычеркнуть из памяти. И однажды, погоняв мяч во дворе, он обратится ко мне с вопросом: „Мама, а это правда, что ты нагуляла меня по молодости?“ Нет, сынок, я нагуляла тебя по глупости! Ведь я никогда, даже в самом своем ярком сне, не могла представить, что из такого красивого ничтожества, как Валентин, может получиться хотя бы посредственный отец.

Я захлопнула раму. Вечерело. Стало прохладно. Подруга так и не пришла…

Она появилась через пять не поддающихся описанию дней и ночей, когда я, раздираемая противоречивыми чувствами, металась по квартире, не зная, что предпринять. Я звонила в поликлинику и записывалась на прием к врачу. В назначенный день и час я, словно приклеенная, застывала на пороге. Потом я хватала трубку, пытаясь дозвониться до Валентина. Безразличный голос тетки на вахте в общежитии отвечал неизменно одно и то же: „Его не видели уже несколько дней. В журнале для записей есть послания от Маши, Светы и Ларисы. Как ваше имя, что ему передать?“ Я бросала трубку.

В это время ко мне зачастил очкарик. Он просиживал в моей комнате от рассвета до заката и своим присутствием спасал меня от сумасшествия. Он готовил мне чай, звонил по моей просьбе в общежитие, приносил мне чистые носовые платки и выслушивал мое бесконечное нытье. Я попросила его наглухо задернуть шторы, чтобы ни один звук, ни один запах этой проклятой весны не врывался в мою комнату. Суточный ритм времени потерял для меня всякий смысл. Я узнавала о том, день сейчас или ночь, по щелканью ключа в замке, по шуму машин на улице и крохотной полоске золотистого света, пробивающейся между занавесками…

Подруга появилась к вечеру, на шестой день. Поглядев на ботаника, она произнесла одно слово: „Исчезни!“ – и тот послушно ретировался в кухню, стуча отцовскими шлепанцами. Несмотря на то, что я была занята своими переживаниями, подруга показалась мне бледной и изможденной, совсем не такой, какой я привыкла ее видеть. Взяв меня за руку, как это обычно делают с тяжелобольными, она присела на краешек кровати и улыбнулась.

– Все в порядке, – произнесла она. – Он готов на тебе жениться.

– Как тебе удалось?! – спросила я, не веря своим ушам.

– Тебе незачем это знать, детка, – сказала она снисходительно. – Главное ведь, что теперь у твоего ребенка будет отец?

– Будет отец… – как эхо, повторила я, но эта мысль почему-то не доставила мне радости. Так всегда бывает, когда чего-то очень сильно ждешь, страдаешь, обливаешь слезами подушку, а потом – раз! Получите и распишитесь. Но отчего-то счастье уже не кружит голову, словно несет в себе печать пережитого горя.

– Все будет хорошо, – говорила подруга. – Он женится на тебе, даст ребенку свою фамилию. Конечно, с ним еще будут хлопоты… Я имею в виду Валентина. Он, как необъезженный конь, нуждается в крепкой руке и хороших шпорах. Но ведь для этого у тебя есть я!

– Спасибо, дорогая, ты ко мне очень добра.

– Не стоит благодарности. Зачем же тогда нужны друзья?

– Спасибо, но не стоит… – я проглотила комок. – У нас не будет свадьбы с Валентином.

– Как не будет, если сейчас он подбирает кольца? – изумилась она. – Ты что, решила избавиться от ребенка?

– Нет, ты не поняла, – покачала я головой. – У моего ребенка будет другой отец.

Подруга обвела взглядом крошечную комнату, думая наверняка, что мой замечательный принц прячется сейчас за пыльной портьерой или в шифоньере, между ящиками с бельем.

– Сейчас он готовит для нас чай в кухне, – просто ответила я…

…Когда подруга поняла, что она не оглохла и не ослепла да и я не нахожусь сейчас в нервной горячке, а говорю истинную правду, она обрушила на меня целый шквал негодования.

– Ты – дура! – кричала она, забыв, что мне, как будущей матери, вредно волноваться. – Ты собираешься выйти замуж за этого… этого… – она не могла найти подходящего слова. – Этого ботаника в очках, и поставить на своей жизни жирный крест?

– Я уже поставила его, когда только связалась с Валентином, – спокойно ответила я.

– Ты будешь жить в нищете, перебиваясь всю жизнь на учительскую зарплату, тогда как Валентин обеспечит тебе и ребенку безбедное существование. Его берут в сборную страны! Вопрос уже решен. Ты об этом знала?

Я отрицательно помотала головой.

– Вначале Польша, Югославия, потом капстраны! – кричала она. – Он завалит вас шмотками! Ты сможешь путешествовать, увидишь мир, а там, глядишь, и любовь появится! Отдельная квартира, обстановка, импортный телевизор…

– Он бросил меня, – говорила я. – Он ясно дал мне понять…

– Чепуха! – возражала она. – Он просто струсил. С кем не бывает? Испугался ответственности и даже удрал из общаги, узнав, что я его разыскиваю. Но теперь все в порядке… Он осознал свою ошибку и готов хоть завтра идти под венец. Он хорошо к тебе относится. Увидишь, полюбит и ребенка. Просто твое заявление оказалось для него большой неожиданностью.

– Какая ты хорошая! – проговорила я, с нежностью глядя на подругу. – Так заботишься обо мне, но что ты будешь делать, если счастья не получится? Переедешь к нам и станешь стегать плеткой моего мужа всякий раз, когда он будет непочтителен со мной?

– Если это потребуется, я перееду к вам, – пообещала она, нимало не смутившись абсурдностью такого предложения.

– Спасибо, дорогая. Я обойдусь.

Потребовалась целая неделя уговоров и пузырек валерьянки для того, чтобы моя подруга, наконец, осознала суть происходящего. Она так и не смирилась с моим решением, но кричать перестала, сообразив, видимо, что в этом нет никакого смысла. Родители мои были рады предстоящей свадьбе. Они же не знали подоплеки моей любовной истории. Ботаник им нравился. От него веяло скукой и надежностью, словом, всем тем, что дает окружающим уверенность в том, что брак окажется долговечным. Сама же я шла в семейную жизнь, как в западню, без радостного предвкушения, без волнующих сердце приготовлений, повторяя, как заклинание: „Так надо!“ Мне не было дела до свадебного платья, до праздничного банкета с родственниками и друзьями. Я равнодушно вкладывала руку в ладонь своего очкарика и удивлялась тому, что глаза его светятся от радости. В моих же были только пепел и зола, но этого в те сумасшедшие весенние дни не замечал никто, кроме, пожалуй, моей подруги. „Горько!“ – орали гости, а я плакала в три ручья. „Какая счастливая невеста“, – умилялись родственники. „Не так часто встретишь в наше время проявление такой искренней радости“, – улыбались родители.

Женские проблемы разрешились на следующий после свадьбы день. „У вас была обыкновенная задержка, – сказала гинеколог, толстая тетка с добродушным лицом, осмотрев меня на кресле. – Старайтесь вести регулярную половую жизнь и не волноваться без надобности“. Я почувствовала, что меня отправили в нокаут.

Семейная жизнь началась…»